Костры пустыни

01 июня 1972 года, 00:00

Поначалу кажется, что в этой покрытой вулканическим пеплом пустыне Дашти-Навар, расположившейся на высоте 3200 метров над уровнем моря и окруженной кольцом гор, вулканические вершины которых вздымаются на пять километров, никакая жизнь невозможна.

Но здесь живет целый народ — афганские кочевники, пуштуны.

Долгий, изучающий взгляд, фраза, произнесенная гортанным голосом, первая в молчании выпитая чашка чаю, каждый думает о своем и наблюдает за соседом, — так началось мое знакомство с кочевьем.

Усевшись на собственные пятки, устроив локти на коленях и вытянув нервные кисти к огню, кочевник расслабляется, у него лицо молчаливого Христа; он кивает мне понимающе, но не скрывает удивления, узнав, что я не просто прохожий, что я остаюсь с ними в пустыне; он начинает свыкаться со мною.

В сгущающихся сумерках вечера, в розовато-фиолетовом тумане в молчании движутся фигуры молодых женщин в ниспадающих лохмотьях — пока они меня еще не имеют права замечать. Несколько мальчишек, завороженных мягким светом, замерли в отдалении: у них пропала охота бросать в меня камни и нет пока желания играть со мной.

Много раз я устраивался у костра, и каждый раз он казался мне новым, иным. Обжигающим — в знойные безветренные часы; прозрачным — в пламени сухих веток в первые часы вечера; неторопливым — в молочном тлении сухого верблюжьего навоза в сумерках...

Постепенно у меня завязались неплохие отношения с семьей, состоявшей из трех братьев, у каждого из которых были жена и дети. Точно так же, как старший брат возвышался чуть ли не как деспот над остальными двумя, так старшая жена распоряжалась невестками; она шпыняла всех, даже деверей. Именно старшая жена обратилась ко мне с первыми словами и сделала это с таким видом, будто двум другим женщинам мысль об этом и в голову не могла прийти.

На второй год пребывания у кочевников я настолько усвоил язык пушту, что уже понимал разговоры в кочевье. Тогда я смог оценить ту особую роль, которую играют женщины в приютившем меня племени, — эта роль незнакома ни женщинам из соседних оседлых деревень, ни женщинам других кочевников.

Здесь к женщине прислушиваются, здесь за ней признается право на точку зрения, которая порой становится общей.

Горделивые и замкнутые, эти женщины проходили мимо меня. Нет, не проходили, они скользили в своем ежедневном, осмысленном житейскими заботами танце; именно танце, потому что как назвать работой эти даже самые прозаические движения — в каждом жесте сквозит неуловимая элегантность и порывистость; длинные неровные понизу одеяния, блестки серебра на руках и запястьях, таинственная тень под шалями, скрывающими длинные блестящие косички...

Старший из братьев, весьма ревниво поддерживающий собственное положение в семье, относится ко мне дружелюбно, но без интимности. Ее он оставляет своей прелестной дочурке Ливанг, которая сломя голову мчится ко мне каждый раз, когда я возвращаюсь в кочевье. С младшим из братьев отношения у меня совсем иные: Лалагай умен, у него чувствительная натура; он постоянно спрашивает у меня, как будет по-французски луна, солнце, звезды, бараны... Потом, позже, он рассказывал мне о себе, о том, какая радость охватывает его ясной ночью, когда свет луны блестит на воде озера. Он необыкновенно нежен со своим сыном, хрупким малышом, которому, увы, не суждено прожить больше года — после недавней бури у него лихорадка, он бредит.

В долгие переходы Лалагай обучал меня секретам скотоводов, учил распознавать среди животных больных и усталых, учил, как лечить ягнят. И как-то во время скромного семейного чаепития на втором году пребывания в пустыне я был принят в «братья» Лалагая и стал членом его семьи. С той поры мне открылся доступ к самым заветным тайнам кочевья, я мог входить даже в шатры религиозных наставников, где хранились завернутые в козьи шкуры огромные многоцветные священные книги.

Ни разу и ни по какому поводу не потребовали мои друзья какой-либо награды за свой хлеб-соль. Мало того, законы гостеприимства заставляли их предлагать мне солидные суммы денег всякий раз, когда я покидал на какое-то время кочевье. Мне эти деньги наверняка понадобятся, рассуждали они, и мой отказ принять их неизменно вызывал искреннее удивление и глубокую обиду. Скотоводы-кочевники Дашти-Навара богаты, очень богаты, но к деньгам относятся холодно. Кочевник горд и независим в любых лохмотьях; он украшает свою старую рубаху немыслимым орнаментом разноцветных заплаток не потому, что экономит, нет — просто он полон уважения к старым вещам — ведь в каждой из них терпеливый и искусный труд. Точно такое же уважение питает кочевник к пище — ведь порой ее так не хватает. Он уважителен и бережлив к куску хлеба или хлебному огрызку: хлеб — основа его пищи. Все, что не съедено утром, вечером сгодится для приготовления хлебного крошева, перемешанного с жиром, короче — для обеда.

Сегодня праздник, большой свадебный праздник в семье одного из старейшин, живущего на другом конце пустыни. Праздник — уже сам отъезд для встречи с невестой. В голове каравана мужчины, одетые в традиционные рубахи с широкими развевающимися подолами и широкие шаровары — костюм, в сущности, такой же, как в будни, только новый, не вылинявший под жарким солнцем и украшенный орнаментом. Мужчины потрясают ружьями, заботливо надраенными накануне вечером и украшенными цветными платками.

Дальше за ними — женщины, скрывающие под огромными темными шалями пестрые одеяния, расшитые серебряными нитями.

Позади всех, взявшись за руки, бегут рысцой дети. Старшим из них приходится тяжелее всех: как всегда, они тащат на спине — и тащат многие километры — своих меньших братьев. Из темноты шатров вытащены большие обтянутые козлиными шкурами барабаны — дхол.

Сегодня в кочевье всем распоряжается «церемониймейстер»: он принимает гостей, он отдает приказания и следит за порядком. Начинаются пляски, кое-кто из мужчин собирается в группы — человек по двенадцать, остальные же пока заняты приготовлением праздничного стола, ради которого пришлось заколоть не меньше дюжины баранов. Каждая группа танцоров следует ритму своего барабана; поначалу он медлителен, он как бы дает танцорам время разогреться... Но вот летят в сторону сандалии, тюрбаны; танец все стремительнее, он завораживает участников, он готовит и ведет их к экстазу...

Один из танцоров выскакивает в середину круга, теперь он центр общего внимания, и движения его непонятным образом еще ускоряются, от них даже у зрителей кружится голова, даже барабан едва поспевает за ним. И вдруг танцор замирает.

Он замирает неожиданно и на какое-то время застывает недвижно, потом, покачиваясь от усталости, выходит из круга, уступая свое место другому. Танец длится часами, прерываясь лишь на то время, пока танцоры, улегшись в тени, подкрепляются чаем.

А в другом конце кочевья перед пестрой многочисленной толпой женщин самого разного возраста происходят другие танцы — медленные, сдержанные. Два десятка девушек, среди них и невеста, образовали круг, вернее, круговорот красных, зеленых, фиолетовых юбок и красных, схваченных у лодыжек узких шаровар. Массивные браслеты, застежки, тяжелые подвески, сверкающие в ноздрях драгоценные камни, браслеты на ногах, черные, мерцающие на свету косы — все это блестит, извивается серебряными змеями на фоне строгих черных шалей.

Ночная прохлада падает на лагерь, все заворачиваются в одеяла, устраиваются поближе к неугасающему костру. Праздник кончился.

Одна из женщин отдыхает, в изнеможении растянувшись на тряпье. Другая прядет, третья кормит грудью ребенка. Мир и благолепие спустились на кочевье. Уставившись на луну, Лалагай затянул песню; слушают братья, слушают, не переставая заниматься своим делом, женщины; слушает и Ливанг, слушает и улыбается. Как долги, как вечны эти минуты молчаливой сосредоточенности, минуты мира и братства, которые недостижимы даже в самой откровенной беседе. В разговоре ведь каждый понимает все по-своему...

Лагеря кочевников пуштунов разбросаны по пустыне; деревни земледельцев-хазарейцев разбежались по краям пустыни и прилегающим к ней долинам... Кочевники — вольные скотоводы, крестьяне — трудяги, привязанные к клочку земли, вражда между этими двумя группами, трудно понимаемая, но от этого не менее реальная, проявляется во всем: она между людьми, между их религиями, между их обычаями. Сведение стародавних счетов — дело в пустыне не редкое, раньше же положение было еще острее: баран, забредший в поселение хазарейцев, мог стать поводом для массовой резни.

Но, невзирая на этот открытый и постоянный антагонизм, оба народа поддерживают весьма значительные материальные связи. Взаимозависимость между кочевыми и оседлыми племенами чувствуется ежедневно, идет ли речь о зерне, оружии, одежде, предметах утвари. Кочевники, например, не могут не покупать муку в деревнях; лишь самые гордые из них, чтобы не унижаться до контактов с хазарейцами, проделывают многотрудный путь по горам и покупают ту же муку на городском базаре.

Взаимозависимость принимает порой формы совсем уже странные: во время конфликтов хазарейцы стреляют в кочевников из ружей, которые кочевники же им и продали, да и заряжают эти ружья патронами, которые кочевники контрабандно доставили из Пакистана.

Но всякому конфликту приходит конец, хотя бы на время. Когда умирает, к примеру, вождь племени, кочевники приглашают старейшин соседних деревень на траурный поминальный обед — грустную церемонию, на которой не услышишь песен, не увидишь танцев. Конечно, это не похоже на встречу братьев, скорее это простое выражение уважения.

Над хазарейскими деревнями, обнесенными валами из сухого навоза, стоят наблюдательные вышки — они как памятники недавним временам, когда наблюдение за противником было ежедневной необходимостью...

Середина сентября. Дни становятся короче, и холодные порывы ветра врываются в пустыню. С начала месяца в кочевьях оживление. К ежедневным заботам прибавились новые труды. Несколько кочевников было послано в горы на розыски дромадеров, которых выпустили на волю еще в начале лета (порой случается, что ловкие бестии забираются на самые крутые хребты). В эти же дни собирают и быков, бродящих по болотистым берегам озера, и тщательно пересчитывают овец.

Постепенно кочевье расстается со своей тишиной и покоем. Сам отъезд, впрочем, проходит незаметно, он растягивается на целый месяц: каждый день одна, две или три семьи снимаются с места и уходят на юг или на запад. У кочевников нет никаких правил очередности расставания с пустыней: каждая семья сама решает, когда ей тронуться в путь. Обычно первыми уходят семьи, где есть больные или новорожденные. В общем, те, кому особо страшны ледяные ночи. Да и другим, откровенно говоря, уже не терпится — их манит само движение, они уже чувствуют, как хрустит под ногами каменная крошка на перевалах, которые им предстоит преодолеть, как приятно холодит ступни свежая земля на дне глубоких долин и греет песок южных пустынь. Есть какая-то особая сладость в предвкушении будущих стоянок, которые они разобьют где-нибудь между Ялалабадом и Кабдахаром.

Некоторые же семьи — это необъяснимо — любят затягивать отъезд; ураганы следуют один за другим, шатер едва сопротивляется бесконечному ветру — его чувствуешь даже внутри, и каждое утро, просыпаясь, обнаруживаешь, что холодный песок снова успел занести тебя, и тебе приходится пробиваться на свет божий, будто выплывать из затягивающего омута. Вот тогда-то и эти последние кочевники расстаются с пустыней.

Пустыня сейчас похожа на изношенную, брошенную одежду. Вдоль и поперек пересечена она бесчисленными следами, они соединяются в одном из ее углов и образуют общую дорогу — дорогу бегства. Слышны последние пронзительные крики женщин, чего-то недосчитавшихся в трудных сборах, слышен тревожный вой сторожевых псов, нутром почувствовавших скорую нелегкую дорогу.

Колонны сбиваются быстро, и вот караван в пути — каждый при этом на своем месте: овцы и пастухи впереди — их шаг медленнее остальных, потому они выходят на несколько часов раньше; за ними дромадеры, каждый из которых несет на себе гору тряпья и металла — над пестрым огромным кулем торчит треножник для костра, большие медные котлы покачиваются в такт с верблюжьим горбом. Груз, однако, уложен превосходно, ничто не бренчит, не слышно вообще ни звука.

Мужчины идут рядом с караваном. Лишь старики, самые малые дети да больные имеют право ехать на спинах верблюдов.

Впрочем, часто и седовласые старцы ковыляют рядом с верблюдом, вооружась корявым посохом. Посох им нужен не столько для опоры на извилистых, ранящих голые ступни каменистых тропах, сколько для того, чтобы подталкивать зазевавшихся детей или обленившихся животных.

В среднем караван проходит за день километров пятнадцать. Вернее сказать, за ночь — кочевники не любят появляться в деревнях и городах при свете дня. Если случается так, что во время дневного перехода караван встречает на пути деревню хазарейцев, он проходит ее молча, люди идут, высоко подняв головы, ничего не замечая вокруг. Хазарейцы на молчание отвечают молчанием.

Вот так я остался в эти ледяные октябрьские вечера последним кочевником.

Никого. Пустыня отчаянно пустынна. На месте каждого стоявшего здесь кочевья тонкий слой пепла — холодное свидетельство того, что здесь была жизнь.

В полусне оцепенения холода и усталости возникают, вращаются и пропадают видения: за колеблющимися языками пламени моего костра играют в снежки наряженные в разноцветные тюрбаны кочевники; скачут, исчезая в пелене снега, бараны. И все снова бело: пропадающая вдали тропа, плоскогорье, перевал, вершины и сама пустыня — все стало пустотой, единообразной, подернутой дымкой или влажным туманом, бесконечной...

Середина декабря... На этот раз зима взялась за дело всерьез: повалил снег, пурга сделалась невыносимой, она погнала меня к деревенькам хазарейцев.

Хрупкие, несчастные, дрожащие под холодным, развевающим лохмотья одежды ветром, крестьяне суетятся, стремясь собрать побольше сушняка для зимнего тщедушного огня. Скоро они вползут в свои жалкие землянки. Они похожи на мышей, спрятавшихся на склоне горы и выставивших из снега нос. Четыре месяца, а иногда и больше, хазарейцы прячутся в своих норах — без воздуха и света. Лишь изредка они будут показываться на свет божий для того, чтобы поохотиться на волков: деньги, которые они получат за волчьи шкуры, будут им кстати весной.

А кочевники уже далеко, они не заперты за земляными стенами, их не похоронил под собою снег...

Андре Бутьер, французский геолог

Перевел С. Ремов


Просмотров: 5390