Цена для «настоящих людей»

01 июня 1972 года, 00:00

Как-то мне довелось побывать в одном городке на севере Африки, расположенном на стыке Нубийской и Ливийской пустынь. Средоточием жизни городка был базар.

...Яркими красками сверкают ряды высоких корзин, сплетенных из пальмовых листьев, деревянных, обтянутых кожей щитов, глиняных, причудливо изукрашенных тамтамов; поражают изяществом узкие бронзовые кофейники с длинными ручками; вспыхивают на солнце кривые ножи с инкрустированными рукоятками, каменные и покрытые блестящей поливой глиняные бусы, украшения в виде скарабеев, медальоны из ляпис-лазури и других камней, удивительные ожерелья из слоновой кости, каждая фигурка которых (слон, верблюд, охотник, жираф) — маленький шедевр ремесленника, который трудится тут же под невысоким навесом. Но, кроме самого ассортимента товаров, меня, пожалуй, больше всего поразили сцены торга, подлинный артистизм, и неистощимая выдумка, и темперамент продавцов, и неслыханно высокие цены, с которых начинается всякий торг, о какой бы самой пустяковой вещице ни шла речь: первоначально названная цена в сто, двести, в пятьсот раз превышает реальную. Что это? Надежда на то, что кто-то, не торгуясь, не раздумывая заплатит просимую бешеную сумму? Насколько мне удалось заметить, таких дураков нет. Мне показалось, что это делается для того, чтобы иметь возможность и покупателю и продавцу продемонстрировать в искрометном, полном веселой житейской мудрости диалоге свои артистические способности, чтобы могло развернуться желанное, видимо, и для продавцов, и для покупателей, во всяком случае местных, красочное и темпераментное действо торговли.

Поздним вечером город и базар окутывает влажная тьма. На прилавках и в глубине лавочек поблескивают разноцветными огоньками прорезные медные фонарики. Хозяин базара — нубиец Сеид — уходит домой, лениво шлепая туфлями, оставляя вместо себя своего младшего брата Омеда. В полном ночном безветрии желанная прохлада сама нисходит на город. Как приятно в это время посидеть в тишине за маленьким столиком, попить крепкий сладкий кофе! Я старательно отвечал на бесчисленные вопросы Омеда о моей стране. Он, не оставаясь в долгу, посвящал меня во многие тайны нубийского базара. И тогда-то я узнал, что на базаре существуют три цены: одна, самая высокая, для туристов, другая, пониже, для местных жителей и третья, наиболее низкая, для «настоящих людей». Туристов и местных жителей я повидал достаточно, но кто же из покупателей «настоящие люди»? Омед объяснил, что их можно увидеть на базаре только ночью, потому что они не любят шума и суеты. Кто же все-таки эти «настоящие люди», он не смог объяснить. Но когда он сказал еще, что это люди, которые приходят и уходят и не живут в домах, я понял — он говорит о кочевниках. Тогда я попросил его разрешить побыть мне ночью на базаре. После недолгих размышлений Омед согласился. Этим же вечером, сразу после ужина, он посадил меня на маленькую скамейку и замаскировал со всех сторон корзинами, оставив только щель для обзора. Я стал ждать ночи и прихода «настоящих людей».

Первыми появились четыре огромных, величественных бербера. Они были одеты в белоснежные галабии — свободно ниспадающие до самой земли широкие рубахи. Выражение сурового мужества подчеркивали три широких шрама татуировки: один горизонтальный на лбу и два вертикальных на щеках, образующих П-образный узор. Из этой рамки смотрели со спокойной уверенностью большие, темные, словно графит, глаза.

Вслед за берберами, двигаясь неслышно и грациозно, как пантера, подошел молодой суданец. Тонкий и стройный, с холодным блеском узких глаз, с презрительным изгибом полных губ. На нем была неширокая набедренная повязка, круглая желтая шапочка вроде тюбетейки, из-под которой торчала длинная деревянная булавка с резной головкой.

Берберы и суданец были не только покупателями, но и продавцами. Они принесли свой товар: шкуры крокодилов и целый мешок живых крокодильчиков, уже выделанные желтые шкуры ланей, длинные полосы сушеного мяса, бивни слонов, страусовые перья и тому подобное. Как непохоже было то, что происходило между ними и Омедом, на сцены дневного торга! Да и сам Омед был другим, другими стали его движения и все манеры.

«Настоящие люди» молча выложили свои товары на пустой прилавок. Омед тоже молча, никого ни о чем не спрашивая, положил рядом ножи, наконечники копий, патроны, яды в круглых коробочках из пальмового дерева. Берберы так же молча отодвинули немного к концу прилавка свой товар. Омед положил в свою кучу еще несколько коробок с патронами. Берберы придвинули свою кучу обратно — и торг был закончен. Омед унес свои покупки в глубину одной из лавочек. Берберы положили свои в кожаные мешки, обшитые бахромой. Тогда наступила очередь суданца, и с ним торг прошел очень быстро и тоже без слов. «Настоящие люди» не только по своему внешнему виду, но и по благородной сдержанности манер резко отличались от тех одновременно угодливых и наглых бакшишников, которых вдоволь шляется по многим базарам, да и вообще от всех дневных покупателей и посетителей этого базара.

Берберы, сделав свои дела и выпив вместе с гостеприимным Омедом по чашечке кофе, ушли, а суданец остался. Он стоял, слегка прислонившись к стене, и пристально, не мигая, как смотрят на пламя костра, смотрел на Омеда. Мальчик снял с полки тамтам и начал медленно, а затем все скорее наигрывать какой-то ритмический, тревожный и мелодичный мотив. Зажав тамтам под мышкой, он, ударяя обеими руками по туго натянутой коже, извлекал из него низкие, рокочущие, завораживающие звуки. Суданец, до того совершенно неподвижный, внезапно скользнул в довольно широкий проход между прилавками и, слегка приседая то на одну, то на другую ногу, закружился в грациозном и воинственном танце...

Когда я уезжал, Омед на прощание подарил мне тот самый тамтам, на котором он играл в ту ночь. Тамтам и поныне стоит у меня на полке, напоминая о той ночи, когда я увидел «настоящих людей», которые приходят и уходят, которые не любят суеты и знают, что такое человеческое достоинство.

Г. Федоров


Просмотров: 3776