Возвращение Камбоджи

01 июля 2008 года, 00:00

Путешественникам нашей эпохи есть в чем позавидовать предшественникам. Те имели возможность с чистой совестью произносить избитую фразу: «Мы были там, где до нас не ступала нога белого человека». Даже 100 лет назад такое утверждение еще вполне могло быть правдой. Теперь таких мест на свете, пожалуй, нет. Страны изучены, крупные животные и растения описаны, снабжены бинарными латинскими ярлыками и красуются на страницах биологических указателей. Если что и осталось на свете, так это тайны, которых давно не касалось внимание мировой общественности — натуралистов, журналистов, этнографов. Одна из таких тайн — Камбоджа. Относительно небольшая страна, затерянная в дебрях Юго-Восточной Азии, которую почти на полвека скрыла от нас кровавая завеса местной гражданской войны. Скрыла вместе с ее первобытными племенами, первичными джунглями и влажной саванной, уникальной буддистско-языческой культурой, удивительными птицами, зверями, пресмыкающимися и прочими чудесами.

На каждом дереве в городских парках имеется заботливая табличка с латинским наименованием растения, а также иные таблички — указующие, призывающие и так далее. Но они, скажем, не велят грубо «цветы не рвать!», а напоминают, что «рвать цветы — грех»
Глава I
Остров без берегов — От Ангкора до Пол Пота — Насекомые закуски

Конечно, Камбоджа — это не какой-нибудь затерянный в океане мир-остров, где природа просто в силу изоляции «ни на что не похожа» и этим интересна. В конце концов, даже сама ее нынешняя территория — продукт недавних в историческом масштабе событий (в основном — административной деятельности французских колониальных властей в конце XIX — начале ХХ столетия). А до того, в славные для кхмеров Средние века, их империя с центром в Ангкоре включала половину нынешнего Таиланда, лаосские и вьетнамские земли. Было время, когда и современный многомиллионный Хошимин (Сайгон) был камбоджийской деревней.

Да и в географическом смысле — это если и «остров», то без берегов. Еще 800 лет назад путешественники из Поднебесной заметили, что территория страны «Кам-пу-цзе» (так кхмерское самоназвание слышалось китайскому уху) представляет собой гигантскую пологую чашу, образованную четырьмя горными системами: Кардамоновым и Слоновьим хребтами на юго-западе, Контумом на востоке и Дангреком на севере. Только с юга Камбоджу как бы открывает миру гигантская и парадоксальная водная система. Она же образует хозяйственное единство государства: великий Меконг целым пучком больших и малых потоков соединяется с не менее великим Пресным морем, известным современной науке как озеро Тонлесап. Причем потоки эти — вот и парадокс — способны менять направление. В зависимости от сезона одноименная река течет то в озеро, то из него, что, конечно, облегчило кхмерам, и древним и современным, внутреннее сообщение в своем отечестве.

Итак, у «острова» Камбоджи нет четких природных границ. Неудивительно поэтому, что эндемических видов в стране тоже практически нет — здесь водится все «то же» и «те же», что и по всему Индокитаю. На северо-востоке и юго-западе бродят дикие азиатские слоны, а на стенах деревенских хижин, невидимые в ночи, зловеще «кашляют» ящерицы токи — такое же кашлянье можно услышать в каком-нибудь курортном паттайском бунгало (только кхмеры, в отличие от тайцев, считают, что токи приносит в дом удачу). Повсюду в Камбодже, как в Лаосе или Малайзии, в сельской местности можно по неосторожности наступить на очковую кобру, куфию или крайта, а макаки скачут по крышам и перекрытиям храмов даже в больших городах. Паслись когда-то кругом суматранские носороги, но они все вымерли, как опять-таки и за границей Камбоджи. Зато в густых лесах и на отдаленных участках равнинной саванны, по сообщениям очевидцев, бродят еще небольшие стада уникальных южноазиатских быков — бантенгов, гауров. Есть еще коупреи, или серые быки — они, между прочим, по мнению большинства ученых, представляют последний крупный вид млекопитающих, открытых к настоящему времени на планете Земля. Но и в этом страна, лежащая перед нами, качественно не отличалась бы от соседних, и биологам должно было бы быть все равно, куда отправлять экспедиции, если бы не печальные события, разыгравшиеся в Камбодже во второй половине ХХ века.

Экскурс 1
Вся жизнь — борьба

Уже начиная с I—III веков нашей эры в нижнем течении Меконга существовали некие государственные образования. В IX столетии они объединились в могущественную империю Камбуджадеша с центром в Ангкоре. Ее эпопея хорошо описана и известна всем интересующимся. Потом держава кхмеров, как и все империи на свете, распалась — под натиском сильных соседей из тайской Аютайи и южного Вьетнама. Ангкор пал. С XV века ослабевшие местные правители только и делали, что теряли участки былой территории и остатки прежней славы. Возможно, камбоджийская государственность вообще исчезла бы в конце концов, если б не явились европейцы и своим принципом «разделяй и властвуй» не спасли ее «призрак».

После длительной борьбы великих держав за колониальное влияние, в юго-восточном Индокитае укрепилась Франция Наполеона III. В 1863 году был объявлен протекторат этого императора над Камбоджей. Так продолжалось 90 лет, пока не начались народные восстания — камбоджийцы уже стремились освободиться от заморской опеки и налогов. Японская оккупация страны в годы Второй мировой только катализировала эти стремления. Так что хоть после ухода японцев французы и вернулись, но ненадолго. С 1953 года королевство вновь обрело международно признанную независимость.

Гаур (Bibos gaurus или Bos frontalis) — крупнейший из рода настоящих быков на сегодняшний день. Только его близкий родственник коупрей может оказаться еще крупнее

Это, казалось бы, радостное для кхмеров событие положило начало великим их несчастьям: многолетней политической и военной «катавасии». Король Нородом Сианук то соглашался на роль конституционного монарха, то вдруг объявлял себя социалистом и присваивал пост премьер-министра. Тут вмешивались американцы, ища предлога вторгнуться в Камбоджу. Международное сообщество, в свою очередь, заставляло их вывести войска, но вместо этого они начинали массированные бомбардировки— ведь по соседству во Вьетнаме «бушевали» их враги вьетконговцы. Неудивительно, что к 1970-м годам страна превратилась в дымящееся пепелище. Но в подлинный ад на Земле ей еще только предстояло превратиться. В 1960-х на политической арене появился выпускник Сорбонны и убежденный марксист-маоист по имени Салот Сар. Под партийной кличкой Пол Пот он гораздо лучше известен. При поддержке то Вьетконга, то Китая этот энергичный человек в короткие годы создал дееспособную боевую организацию, захватывал город за городом, провинцию за провинцией… А в 1975 году торжественно вступил в столицу — Пномпень. Был объявлен «нулевой год» новой эры, страна превратилась в Демократическую Кампучию, пало государственное знамя с силуэтом Ангкора, и вместо него взвилось красное. Официально у кормила власти красные кхмеры пробыли недолго — всего до 1979-го, но впечатление о себе оставили глубочайшее.

И опять последовал мятеж, в Пномпень пришли новые хозяева из Национального фронта освобождения Кампучии. Наконец, прошло еще десятилетие с небольшим, и в страну вернулся король Сианук. Ныне конституционная монархия вроде бы обретает некоторые черты стабильности, что, собственно, и сделало возможными начатки туристического строительства, попытки восстановить экономику (по решению ООН продукт, произведенный в Камбодже, пока не облагается никакими международными пошлинами при продаже), а также скромный визит корреспондентов «Вокруг света».

Однако какое отношение все эти жестокие перипетии имеют к флоре и фауне? Да прямое. Вот что пишет отечественный зоолог Игорь Акимушкин в известной книге «Мир животных»: «Еще в начале тридцатых годов до Европы дошли слухи, что в лесах Индокитая обитает совсем не известный науке дикий бык. Местные охотники могли назвать все его приметы. Они называли его коупрей — «серый бык». Их спрашивали: «Может быть, это гаур?» — «Нет, не гаур. Другой бык. У гаура почти нет подгрудка, а у коупрея — большой подгрудок. Он безгорбый. А у гаура горб»… В 1970 году в Кампучии жило не больше 40 коупреев. С тех пор о них сведений нет. Возможно, что война… принесла гибель и коупреям».

В этой связи мы решили отправиться в те области страны, где предположительно можно встретить неуловимого быка. Таких мест — при внимательном изучении материалов Центра сохранения природы, сообщений очевидцев и карты Камбоджи — оказалось три. Во-первых, национальный парк Вирачей в провинции Ратанакири — где же неуловимым животным и обретаться, как не на единственном «цельном» массиве первичных джунглей площадью в 3325 км2. Во-вторых — природоохранная зона Кулен Прум Теп на Северной равнине, там стадо коупреев видели английские исследователи в 1950-х. Наконец, Кардамоновы и Слоновьи горы и острова у побережья Сиамского залива — юго-запад страны, хоть и законно считается самой освоенной ее частью, богат нетронутыми уголками.

Обо всем этом мы последним нашим пномпеньским вечером перед отбытием на лоно природы тихонько беседуем в Клубе иностранных корреспондентов, одном из старейших сохранившихся здесь зданий. А внизу шумит центр столицы.

Экскурс 2
Внуки бабушки Пень

Однажды некая бедная вдова с этим курьезным на русский слух именем случайно выловила из реки пять статуэток Будды. Их принесло течением в ветвях огромного дерева. Благочестивая старушка сочла это за знак свыше, насыпала, как предписывает обычай, перед своей хижиной пять холмиков и поставила на них свои статуэтки. С тех пор все и началось. Каждый проезжающий (проплывающий) считал своим долгом выйти на берег здесь, в том самом месте, где сходятся течения четырех мощных потоков — «основного» Меконга, Меконга Верхнего, Бассака и Тонлесапа — и подсыпать немного земли под чудесные скульптуры. Так получился Пномпень («Холм Пень»), вокруг которого после сдачи Ангкора тайцам государь Понья Ят выстроил новую столицу. И достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, как он был прав: именно отсюда удобнее всего добираться по воде практически до любой точки страны. К тому же, где вода — там рис, рыба и благосостояние.

С верхнего балкона Клуба открывается исчерпывающая панорама города. По правую руку — Национальный музей и королевский дворец, куда днем стягиваются все новоприбывшие гости столицы. А через дорогу от дворца, на набережной господствует атмосфера демократического народного гулянья. Именно тут сразу и наглядно прощупываются специфика и народный колорит камбоджийской жизни. Конечно, в глаза бросаются и грязь, и антисанитария. Дышать трудновато, хоть и не от сладкой вони гниющих фруктов, как, например, в Дели, а от смеси запахов дизельной гари и прогорклого масла. На последнем готовятся невообразимые закуски, а именно: цикады, тропические тараканы, эмбрионы крупных птиц (орлов и аистов), жаренные на гриле, змеи, щупальца водных беспозвоночных, лягушки, пауки, обычные креветки. Кое-что из этой снеди вылавливается из рек прямо возле прилавков.

А разношерстная публика гуляет и ни от чего носов не воротит. Прекрасно чувствуют себя и кхмеры, и европейцы, которых здесь на удивление много.

Довольно стремительно — как всегда в южных странах — на все это зрелище опускается ночь. Гуляющие потихоньку удаляются. Пора отдохнуть перед дальней дорогой и нам. Мимо колышимых ветром объявлений на стенах вроде «Квартиры у самого монумента Независимости в аренду: один год — 1660 долларов» мы медленно двинулись к своей гостинице — возможно, это последняя ночь, которую нам предстоит провести в образцово цивилизованных условиях за ближайшие недели.

Охотничий рынок в Банлунге, провинция Ратанакири. Наш проводник Саратх рассматривает засушенные внутренности белки-летяги (того самого млекопитающего, что способно, расправив кожные наросты между лапами на манер дельтаплана, перелетать с дерева на дерево). Ими пользуются так — разрезают зверька пополам, выпускают соки, засушивают и продают долларов по семь за штуку. Покупатели, соскоблив органы со шкуры, сжигают их в особом котле, вдыхая дым и аромат. Считается, что это укрепляет организм в борьбе с малярией и прочей тропической заразой. Или заливают внутренности животного кипятком, ждут пока настоится «бульон» и пьют — в тех же целях

 

Глава 2
Колорит, дикари и саратх — Почти у цели — Почные мучения

Полтысячи километров на машине — расстояние не маленькое даже для Европы. Что уж говорить о Камбодже, где качество шоссе совершенно непредсказуемо на разных его участках. Наш сухопарый старик водитель в бедламе родных трасс отнюдь не теряется и, хоть отвечает на любой вопрос, вплоть до «Какая завтра ожидается погода?» молодцеватым «Йес, сэр!», уверенно мчит по намеченному пути на север.

На перекрестках нарядные каменные слоны с камбоджийскими флагами в хоботах сменяются огородными чучелами в виде гигантских уток посреди рисовых полей. Вскоре из придорожного ландшафта исчезают «стационарные» АЗС, вместо них теперь — наскоро сколоченные прилавки с двухлитровыми бутылками из-под колы. Только в них не сладкая газировка, а бензин. Топливо местные жители в складчину покупают на дальних заправках бочками и разливают на продажу мотоциклистам.

Параллельно, естественно, продается и съестное: острый суп том-ян с лимонной травой, те же сушеные восьминогие-мохноногие. Город Скун, который мы минуем ближе к полудню, славится как место их «самого правильного», традиционного приготовления. Впрочем, злые языки утверждают, что и традиции-то никакой нет. Никогда местные кхмеры пауков не ели, а вынуждены были перейти на сомнительную диету в голодные 1970-е.

…На жутких ухабах мы умудрились задремать, а проснулись уже словно бы в другой стране. В королевстве неописуемых красот. Северная часть провинции Ратанакири — это один из последних на всей Земле и в Юго-Восточной Азии крупных участков нетронутого первичного леса.

Мы прибываем в Банлунг, нынешнюю столицу провинции. Впрочем, поселение, о котором возможно говорить как о городе — с трехэтажными зданиями и водопроводом — появилось лишь во второй половине 1990-х. А раньше те, кто считал нужным обретаться в «областном центре», просто съезжались на базарную площадь, расстилали циновки на голой земле и жили так годами.

Так жил, в частности, наш проводник по имени Саратх. «В люди» он пробился благодаря случаю, все его 12 братьев и сестер по сей день остаются неграмотными охотниками и «лесными домохозяйками» в кренгской деревне. Это племя включает 17% ратанакирийского населения, уступая численно только томпунам (более 30%), слегка опережая джамаев (15%), и составляет вместе с ними условную этническую группу «верхних кхмеров». Так королевские чиновники для удобства решили называть разноязыких первобытных людей северо-востока, хотя этнически они вовсе не кхмеры.

Королевская кобра (Ophiophagus hannah) — одна из крупнейших ядовитых змей в мире и обычный житель камбоджийских равнин. Кхмеры с удовольствием едят кобр — семье хватает мяса одной змеи на несколько дней

Экскурс 3
Особенности национальной охоты

Принято так: с 12 лет мальчик ходит с отцом в джунгли, оставаясь до поры до времени на спине ручного слона. Все кренгские дети готовятся стать охотниками — ведь больше, собственно, некем. Сперва в их обязанности входит просто наполнять «жерла» стрел ядом кобр или некоторых растений. Потом они учатся свежевать туши и отделять от негодных частей то, что нужно человеку. У каждого животного это «нужное» — свое.

У оленя самбара, к примеру, особо ценятся мягкие ткани — чехлы от рогов. Их продают китайцам на составные ингредиенты для «тайных» лекарств. А вот засушенные внутренности белок-летяг нужны самим верхним кхмерам. Их сжигают в особом котле, вдыхая дым и аромат. Считается, что это укрепляет организм в борьбе с малярией и прочей тропической заразой… Ну и, конечно, многих лесных жителей убивают просто ради мяса.

Официально охота в Камбодже категорически запрещена, но национальным меньшинствам провинции Ратанакири дозволено добывать некоторое число животных для своих нужд (иное дело, что добывают они не только для своих). Делать это можно в широкой — около сотни километров в поперечнике — зоне к северу от Банлунга, между городом и национальным парком Вирачей (но ни в коем случае не в самом парке). Здесь, в так называемом Общинном лесу живности, кажется, еще хватает, хотя в прежние времена ее было несравнимо больше.

Чтобы спасти остатки популяций, у «дикарей» для верности отобрали ружья. Промышлять разрешается только традиционным оружием. Но чего стоят такие меры, если никто не регламентирует методы охоты? Они, естественно, остаются теми же, что и тысячи лет назад. А это, например, так: «берется» квадрат леса. Выжигается по периметру тонкая полоса. Далее одни мужчины с копьями и первобытными арбалетами прочесывают получившийся «мешок». А другие — стоят и «встречают» вспугнутых животных на исходной позиции… Или так: высоко в кронах деревьев, на равных расстояниях друг от друга, строятся своего рода «наблюдательные гнезда». Туда забираются все те же дети и разными — выработанными, надо полагать, веками — мелодиями посвиста направляют по джунглям охотничьи группы.

В таких вот занятиях проходит в XXI веке жизнь рядового первобытного гражданина Камбоджи.

Нашему Саратху ружье, кстати, полагается официально — как сертифицированному проводнику по национальному парку Вирачей.

 — Ну а как все же с животными? Есть ли вероятность встречи с коупреем?

 — О! Их там невозможно не встретить. В парке кочует стадо голов в 60, не меньше. Там же никто не охотится — местные жители боятся вирачейских духов (разумеется, «дикари» Ратанакири — анимисты, буддистской культурой почти не затронутые. — Прим. ред.). Вам еще повезло. В сухой сезон увидеть быка особо вероятно: 70% водоемов пересыхает, и животные собираются возле немногих оставшихся. Да тут недалеко одно такое озеро. Их там часто наблюдают. Хотите?

Я не то что хотел, у меня прямо-таки сердце застучало сильнее. Недолго думая, я стал готовиться к встрече с «героем моего романа».

Удача, однако, не дается «на дурачка». Я подозревал, что в Камбодже даже попасть внутрь национального парка — задача непростая. Но настолько!

Выяснилось, что Вирачей отгорожен от Банлунга тройной буферной зоной, преодолеть которую — целая история. Сначала идут сплошные плантации каучука и ореха кешью, сквозь которые во всякое время трудно пробраться на любом транспорте, кроме собственных ног — из-за активных сельскохозяйственных работ.

Дальше начинается уже упомянутый мной охотничий Общинный лес. Плотность жилой застройки заметно снижается. В последней — безымянной — деревне по пути принято запасаться питьевой водой. Впрочем, это единственный продукт цивилизации, которым здесь торгуют. В остальном же видно, что население и вправду совсем не тронуто ею, и вправду неграмотно. Зато все умеют играть в карты, а дети в обязательном порядке лет с семи курят, в том числе опиум. Эта отрава лишь недавно стала проникать сюда из Лаоса. Драгдилеры проложили потайные тропы прямо сквозь Вирачей, гоняют по ним на мотобайках (иной транспорт не пройдет) и совращают первобытных простецов с пути истинного…

В зарослях за рекой Сан язычники-анимисты любят разбивать свои живописные кладбища. Считается, что чем ближе к природе, тем покойнее лежать в могиле. Многое зависит и от того, как именно человека похоронят. «Хорошо» отправиться на тот свет прямо в выдолбленном стволе дерева беанг или неанг-нуон. Сойдет и плотный саван, свитый из лиан. Главное же — чтобы тебя почтительно и обстоятельно проводили, а также установили над тобой твое же скульптурное изображение. Максимально реалистическое и отражающее прижизненный гражданский статус. Был ты рыбаком — получай скульптуру на лодке или с рыбой, служил в 1970-х в полпотовской милиции — стой на кладбище в фуражке

По словам Саратха, еще 10 лет назад до этих мест доходили окраины первичных джунглей. Дорога уже существовала, но по ней нельзя было проехать и метра, чтобы не встретить зайца, питона или хотя бы орла, парящего в вышине. Теперь недостатка нет лишь в курах и свиньях, и даже анимистические замашки наступающего человечества указывают на его решимость заграбастать под свои нужды и эту зону. Перед многими охотничьими времянками, которые здесь еще встречаются, стоят специальные молельные столбы — причудливо сплетенные стебли бамбука с нахлобученными веночками из листьев. Символизирует это, как пояснил Саратх, обращение к божествам Леса: заранее, мол, просим прощения за наше намерение вырубить данный участок под насущные нужды. Сомнений в перспективе не остается. Нынче, в 2008 году мы, вероятно, одни из последних европейцев, кто с холмов Общинного леса на южной стороне реки Сан созерцает на много километров вокруг этот самый Общинный лес, а не бесконечные квадраты плантаций и рисовых полей.

Наконец, за второй буферной зоной открывается эта широкая река, несущая свои воды с вьетнамских гор к Меконгу. На причале путникам надлежит слезать с наземного транспорта и нанимать каяк. Лодок подлиннее тут раз, два — и обчелся, так что лицам с серьезной поклажей приходится ждать часами. А мы как раз и были такими лицами.

Для похода по национальному парку мне одному понадобилось следующее:
а) гамак, антимоскитная и антипчелиная сетки;
б) сумка продуктов, закупленных на рынке в Банлунге, — для сопровождающих лиц;
в) сами эти лица, а именно:
1) проводник;
2) рейнджер.
Последний нужен по закону, без него в парк не имеют права проникать ни проводники, ни туристы, ни журналисты, «ни сам Его Величество Король». (Так, мне по крайней мере, сообщили в Штабе экологических миссий.) Впрочем, этот неизвестный мне человек с нами не ехал, а велел ждать его в условленной точке, аккурат у того места, куда томпунские женщины носят жареных цыплят для духа садов и границ.
3) Охотник из местных с принадлежностями для разжигания костра. Он должен прибыть вместе с рейнджером.
г) Три мотобайка. Их везли до пристани за нашей машиной на специально заказанном «такси» с открытым кузовом — вроде «Газели». Соответственно, потребовались и каяк, и большая лодка…

Точнее же — ничто из дотошно перечисленного выше нам не потребовалось. Дело кончилось не начавшись. Рейнджер так и не приехал. Мы с Саратхом напрасно прождали его у пресловутого места, куда женщины носят цыплят.

Мопеды пришлось отослать обратно — за отдельную плату, естественно. В общей сложности попытка поискать серого быка в провинции Ратанакири обошлась в 320 долларов. И это при том, что снять приличную квартиру в Пномпене стоит, как вы помните, 1660 — в год…

За рекой Сан. «Поймите — там пусто, там даже никто не охотится — местные жители боятся вирачейских духов. Там мир таков, каким он был до появления человека…» — говорил наш гид

Вслед за техникой с глупейшим чувством в душе вернулись и мы. В отчаянии и досаде я метался тем вечером по Банлунгу, умоляя, суля барыши — в общем, стремясь изо всех сил к призрачному шансу хотя бы просто попасть в парк. Нашел-таки немого китайца, готового на свой страх и риск доставить «сумасшедшего белого человека» в Вирачей — к ближайшему озерцу, пригодному для водопоя крупных животных. И доставил.

…С детства мне смутно помнится, что какая-то из популярных детских сказок начиналась со слов «как страшно было в лесу». С тех пор (то есть с детства) я неоднократно бывал и ночевал в самых разных лесах, в том числе экзотических, но никогда не приходила на память эта фраза. А тут пришла.

И страшновато, и невыносимо, и маялся я, проклиная тот момент, когда в запале решился провести тут темное время суток один, в компании только костра, разложенного на прощание пресловутым китайцем. Конечно, говоря «один», я игнорирую примерно миллиард мошек самых разных пород и размеров: одни «эскадрильи» обрушиваются на твою москитную сетку откуда-то сверху тараном, другие — опускаются грузным облаком, третьи — обволакивают…

Говоря «один», я также не считаю более благородных представителей индокитайской фауны. Между тем кое-кто из них тоже любезно посетил меня. Уже в полночь — по моим прикидкам — я познакомился с темным тигровым питоном Python molurus bivittatus (эти змеи кое-где в дикой природе стали редки — просто потому, что селяне их с удовольствием едят). Приходили невысокие олени, вид которых я затрудняюсь определить. Разумеется, были и птицы — крупные сероголовые и розовогрудые ожереловые попугаи. Они спокойно занимали «помещение» этажа на три выше моего гамака вверх по древесным стволам, располагаясь на ветках темными изящными скульптурками.

Эти умиротворяющие картины немного примирили меня с действительностью, полной мошкары, и на какое-то время я, кажется, даже задремал. Но… вскоре услышал глухой всплеск и, не вылезая из своего подвесного укрытия, повернул голову на звук, в сторону озера. Небольшой просвет между деревьев и зарослей тростника был занят чем-то крупным и грузным. Это что-то слегка двигалось: покачивания объекта вполне могли оказаться мерными вращениями хвоста или шеи при питье. Я не берусь сказать. Более того, если вы спросите прямо, уверен ли я, что мне это не приснилось — скажу: нет, не уверен.

Если вы продолжите допрос и захотите узнать, какие у меня, собственно, основания полагать, что это был серый бык, и вообще бык, вынужден буду признать — никаких.

Путешественники бывалые и искушенные, исколесившие Камбоджу и всю Юго-Восточную Азию вдоль и поперек, поднимут меня на смех: дескать, в первый раз переночевал в гамаке на самой границе Вирачея и примерещился ему коупрей. Правильно поднимут. И все же что-то я видел. В жизни всегда есть место мечте.

Глава 3
Что такое трампянг? — Недоразумения в саванне — Опасный момент

И снова — бросок через половину страны. Теперь, как и условились, «мы пойдем на север». То есть, по сути дела, в самую молодую на свете землю из всех открытых для более или менее безопасных путешествий. На огромной карте походных троп, вывешенной в поселке Тматбей, «столице» огромной саванной зоны Кулен Прум Теп в провинции Пре Вихар, обозначены даты прокладки тех или иных маршрутов — 2005, 2006, 2007 годы. Получается, что мы — одни из первых. Но обо всем по порядку.

На подступах к Тматбею, за иссиня-лиловой рекой, в которой иссиня-лиловые люди моют свои мопеды и купаются, «настает» наконец холмистая саванна. Вид ее прекрасен. Разбросанные по огромной «чаше» деревеньки кажутся элементом нетронутого ландшафта. Где же и прятаться коупрею вместе с его исчезающими товарищами по фауне, как не в этих благодатных краях? Размышляя таким образом, я не заметил, как наша машина остановилась у самых ворот местного гостевого «комплекса», построенного посреди дикой природы совсем недавно — мы вошли в первую сотню его посетителей. В любое время дня здесь можно получить хороший обед с мясным карри и отменные брошюры по орнитологии.

Азиатский марабу (Leptoptilos dubius)

Экскурс 4
Чем знаменит Тматбей?

В первую очередь — птицами. Бродят по окрестным холмам и бантенги, и даже красные волки, но именно слава маленькой Мекки для так называемых «бёрдвотчеров», то есть любителей наблюдать за птицами, принесла поселку известность. Здесь водятся два редчайших вида ибисов (белоплечий и гигантский), марабу, почти исчезнувший черношейный аист, различные грифы и сипы, орлы-монахи, павлины, фазаны. И всем этим великолепием Кулен Прум Теп обязан, представьте себе, древним ангкорским кхмерам. Это ведь из фундаментов их разрушенных временем строений, постепенно захваченных вторичным лесом (а когда-то, в IX—XIV столетиях Северная равнина считалась оживленным и густонаселенным районом!), получились так называемые трампянги. Слово это само по себе означает по-кхмерски «пруд», «бассейн», но в экологическом смысле применяется к таким вот фундаментам, заполненным илом даже в пик засушливой погоды. Ил — это лягушки и ящерицы; лягушки и ящерицы — идеальное место для кормежки пернатых.

В 5 часов утра на 14-м градусе северной широты ранней весной еще стоит кромешная темень, но именно в этот час надо выступать из базового лагеря на поиски того, кого, возможно, больше нет. Вооружившись карманными фонариками и набив рюкзаки минеральной водой, мы в сопровождении жилистого беззубого рейнджера, который не знает ни слова ни на одном языке, кроме родного, отправляемся на восток от Тматбея.

В эти ранние часы дикая природа наиболее оживлена: ночные ее обитатели еще только удаляются на покой, дневные, наоборот, пробуждаются к активной жизни. Вполне можно оглохнуть от птичьего многоголосия: «кваканье» невидимых павлинов и фазанов из густого кустарника смешивается с резким «уэу!» откуда-то из крон (авторы звука — вероятно, попугаи; во всяком случае, их вопли очень похожи на те, что издают австралийские какаду). Остаточное уханье засыпающих сов Ketupa ketupu и Ketupa zeylonensis не слишком мелодически гармонирует с «командным» голосом птиц-носорогов или священных майн (этаких камбоджийских скворцов). В общем, ощущение такое, будто ты получил бесплатный абонемент на концерт Эдисона Денисова.

Повсюду — гигантские, в человеческий рост — термитники и специфические ловчие сооружения нефилы. Кстати, этому «национальному» камбоджийскому пауку прочат большое научно-экономическое будущее. Дело в том, что его паутина прочна и эластична — в большей степени, чем шелк и даже синтетический кевлар, из которого делают бронежилеты.

Тем временем наш проводник стал озабоченно обмахиваться платком и искать какие-то окольные пути в редколесье — уже два или три раза встретился нам кмун — лесная пчела Apis dorsata, гроза саванн. Кроме того, ее присутствие означает, что неподалеку могут оказаться небольшие малайские медведи. Признаки жизнедеятельности этого Ursus malayanus тоже попались нам на пути… Столь резкое погружение в дикий мир с его законами и признаками, очевидно, произвело на нас, наивных жителей большого города, столь сильное впечатление, что чувства наши поминутно прорывались наружу и выражались на языке жестов, единственно доступном при общении с нашим «лесничим». Эта несдержанность вышла нам боком и совершенно анекдотически. Рейнджер начал проявлять признаки беспокойства и явно присматриваться к чему-то. Мы это расценили, как указание на то, что цель близка. Вглядываясь в горизонт, мы уже мысленно видим на фоне ярко-зеленой поляны серые тени с мощными огузками, они напоминают нам крупных копытных. Мы крадемся к ним с осторожностью заправских натуралистов, но… силуэты предполагаемых быков оказываются звеньями деревянной изгороди нашего базового лагеря. Время — 11 утра. «Приехали».

 — Что случилось?! — буквально набрасываемся мы на оторопевшего рейнджера. — Почему так рано вернулись, ведь собирались за речку Кхнат, к дальним восточным холмам?!

Вы будете смеяться и правильно поступите, но оказалось, что нашу возбужденно-вопросительную жестикуляцию в лесу несчастный кхмер принял за зов усталого туриста — пошли, мол, домой. Хватит, устали, находились…

Казалось, ключевой день нашего пребывания в Тматбее безнадежно потерян. Но тут уж мы, как любые нормальные путешественники, закусили удила. Прекрасно понимая по собственному опыту, что в полдень отправляться на поиски крупных млекопитающих уже безнадежно, мы, тем не менее, отправились: теперь устремились от деревни строго на северо-запад, в сторону знаменитых тматбейских трампянгов.

В целом поход наш был похож на «бег с препятствиями»: то палящее солнце над саванной, то густая сеть лиан, сквозь которую едва продерешься без то — индокитайского аналога мачете, то рыжие муравьи… Последние решительно атаковали меня, когда я наклонился за цветком кандола. Считается, что он приносит удачу, но мне он ее не принес: стоило за ним нагнуться, как за шиворот неведомо откуда посыпался целый десант насекомых.

Кох Кер. Заброшенные в лесах города и храмы, увитые лианами,— характернейший признак камбоджийских вторичных лесов. Там, куда после Средневековья вернулись джунгли, некогда текла жизнь, рождались и рушились царства

Экскурс 5
И числом, и уменьем

Красные муравьи-ткачи рода Oecophylla в абсолютном зачете вполне могут быть сегодня названы самыми опасными хищниками Юго-Восточной Азии (а заодно и Африки). Во всяком случае, здесь нет ни одного животного, крупного или мелкого, которое обладало бы от них эффективной защитой. Слава богу, что эти крупные — до нескольких сантиметров — рыжие разбойники охотятся и собирают выделения тлей только на деревьях, на землю спускаются лишь для того, чтобы перейти с одного дерева на другое. Но не поздоровится тому, кто вторгнется в их среду обитания: оленю или кабану, случайно повалившему полусухой ствол, на котором находилось их гнездо, или вот человеку, случайно его задевшему. Ткачи способны нападать моментально, «ссыпаясь» большими группами на тело «захватчика», и преследовать его на протяжении нескольких километров. Укусы их крайне болезненны и умеренно ядовиты.

Что ж, могу засвидетельствовать — в первые минуты от боли я буквально взбесился...

Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем мы справились с муравьями. Стрелка часов приближалась к 16.00, наступало самое страшное пекло, какое только возможно в марте — около 40 градусов на солнце. В условиях почти 100-процентной влажности это почти невыносимо.

Обратно до Тматбея было около 20 километров, и, удовлетворившись наблюдением за полуодичавшими водяными буйволами на берегу мутной речушки, мы почли за благо прекратить движение вперед.

В тот памятный день если мы и не нашли никаких «намеков» на быка коупрея, то, по крайней мере, испытали способность не слишком хорошо спортивно подготовленных белых журналистов проторчать от рассвета до заката без обморока во влажной азиатской саванне. А это, поверьте мне, дорогие читатели, уже немало. По моим ощущениям, во всяком случае.

Недалеко от Пномпеня. Храмы и пагоды нередко располагаются на берегу заросших лотосами прудов. Известно ведь, какое значение этот цветок имеет в буддизме: он символизирует воды, из которых рожден мир, духовное раскрытие человека и тому подобное

Глава 4
Домашний или дикий? — Избушки на курьих ножках — Как вырастить крокодила

Чудно почувствовать себя постояльцем гостиницы, пользователем Интернета, клиентом — в общем, песчинкой современной глобальной цивилизации меньше чем через сутки после того, как воевал с муравьями в диптерокарповом лесу. Но факт остается фактом — мы в Сиемреапе, крупном и самом популярном у иностранцев городе Камбоджи, утомительно шумном и людном.

Такой предстала имперская столица кхмеров в IX-XV веках, Ангкор, перед лицом первооткрывателя Анри Муо

Еще в середине XIX века на месте современного Сиемреапа у берега одноименной реки стояла жалкая рыбацко-рисоводческая деревушка. Но ей выпал счастливый лотерейный билет. В 1861 году французский натуралист Анри Муо бродил по окрестным лесам и неожиданно для себя наткнулся на целую вереницу величественных священных построек, воспроизводящую планировкой расположение звезд в созвездии Дракона: храмы Байон, Ангкор-Ват… «Увиденные мною памятники строительного искусства огромны по своим размерам и, по моему мнению, являются образцом самого высокого уровня по сравнению с любыми памятниками, сохранившимися с древнейших времен. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас, в этой великолепной тропической обстановке. Даже если бы я знал, что мне придется умереть, я ни за что не променял бы эту жизнь на удовольствия и удобства цивилизованного мира». Возможно, его посетило какое-то предчувствие: спустя несколько месяцев Муо заболел малярией и, промучившись 20 дней, умер.

Конечно, слово «обнаружил», которое современные энциклопедии применяют к описанию Ангкора французом, — условно, как оно и всегда условно применительно к археологии. Жители берегов Великого Пресного моря прекрасно знали, что в лесах находится сотня каменных храмов. Они даже иногда пользовались осколками древнего известняка как подручным строительным материалом. Просто до приезда европейского ученого никто не пытался сообщить об Ангкоре всему миру, и он простоял в тишине и покое целых четыре века.

Вновь обретенная столица Кхмерской империи очень быстро заработала репутацию очередного чуда света. Хотя ЮНЕСКО только в 1992 году внесла ее в список памятников культуры мирового значения, уже в годы французского колониализма поток любопытных приезжих здесь сделался значительным.

При этом, если не считать возвышения Сиемреапа, хозяйственно и психологически, биоритмически и технически жизнь на Тонлесапе изменилась поразительно мало. Как и в IX веке, Пресное море дает пищу, работу и все в этой жизни миллиону кхмеров, расселенных вокруг него.

Экскурс 6
Пресное море

Площадь крупнейшего внутреннего водоема Индокитая в сухой сезон, когда «Большое свежее озеро» максимально съеживается (мы видели его именно в этом состоянии), составляет около 2700 км2. Зато потом, «при дождях», когда река Тонлесап поворачивает от Меконга вспять и нагоняет огромные массы влаги в его берега, «кормилец кхмерской империи» возрастает до 16 000 км2 и в среднем до 9 метров глубины — как говорится, почувствуйте разницу. По сей день в год из Тонлесапа извлекается по 300 тысяч тонн живой, трепещущей биомассы — сомов, карпов, гигантских змееголовов, собственно пресноводных змей и черепах.

О роли озера, а также о многих других приметных чертах кхмерской цивилизации первым из хронистов свидетельствовал еще Чжоу Дагуань в своем знаменитом на Востоке трактате о путешествиях по разным землям. Этот дипломат на службе Пекинского двора в 1296—1297 годах посетил «богатую и густонаселенную страну южных варваров», описал ее обычаи и приметы: «здесь имеется множество растений, цветущих гораздо пышнее (чем в Китае. — Прим. ред.)… из четвероногих есть носороги, слоны, дикие буйволы и «лесные кони» — животные, какие у нас не водятся. …Быков диких почти нет, а домашних крестьяне используют как тягловых животных или ездят прямо на их спинах, причем, когда бык умирает, его не едят, ибо это благородное животное посвящает свою жизнь служению человеку…»

Между прочим, многие современные биологи на полном серьезе высказывают гипотезу, что, мол, коупреи, которых еще в первое свое царствование, в 1950-х, король Нородом Сианук объявил одним из государственных символов, на самом деле представляют собой не натурально дикий вид, а одичавших потомков древнекхмерского крупного рогатого скота. Того самого, что описывает Чжоу Дагуань. Иначе ведь невозможно объяснить, отчего про них никогда не слышали ни в Индии, ни в Бирме, ни на Малайском полуострове, ни в Индонезии, где 90% фауны совпадало и совпадает с камбоджийской. Только на землях бывшей Кхмерской империи обнаружена эта ходячая загадка.

Ну а если такая «вторичная» гипотеза верна, то прародиной коупреев следует считать не что иное, как сердце средневековой Ангкорской державы — район озера Тонлесап, где мы сейчас и находимся. Конечно, если говорить о распределении видов в современной природе, здесь теперь менее всего можно ожидать встречи с диким быком. Разве что в центре Пномпеня таких шансов еще меньше. Но прочих «аттракционов» тут, пожалуй, больше, чем где-либо в Камбодже.

В буддистской традиции всякую церемонию — свадьбу ли, похороны ли, храмовый ли праздник — непременно сопровождают «персонажи» в ритуальных масках. Маски эти страшные на вид на самом деле изображают обычно добрых божеств и духов, призванных помогать людям в их начинаниях

Например, классическое чудо камбоджийской этнографии — плавучие деревни (в нашем случае это деревня Чивянг). Местный быт представляет собой парадоксальную смесь самого примитивного жизненного цикла с некоторым комфортом. С одной стороны, день чивянгцев и им подобных складывается примерно так: рано утром встал и, отвязав плот от порога, отправился к дальним рыболовецким «заимкам» (если ты мужчина). Или же выйдя в водяной «садик» — этакий огороженный естественный аквариум перед каждым домом, где растут съедобные водоросли и кормится криль, — набрала «салатика» на завтрак (женщина). Сам дом — буро-дощатый или крашенный в затейливые синие, красные и желтые краски — при этом покачивается на волнах, поскольку стоит прямо на туго связанной воедино сотне-другой просмоленных бамбуковых стволов: это и есть пол. Встают дети, забираются в свои собственные «лодочки-скорлупки» (каждый местный житель умеет управлять ими лет с пяти) и отправляются в церковь. Да-да, жители Чивянга, как и остальных двенадцати подобных поселков на Тонлесапе, — христиане-католики. Дело в том, что по давнему происхождению своему они — южные вьетнамцы, и их предки еще там поддались французскому миссионерскому влиянию. Дети, впрочем, плывут к дрейфующей хижине под массивным крестом не ради молитвы: храм Божий служит в Чивянге и зданием суда, и школой младших классов, и местом собраний-обсуждений текущих дел. Пенсионеры занимают свои позиции, свесив со ступеней ноги в воду — они готовы ожидать туристов и предлагать им всякие местные безделушки. Ближе к полудню возвращаются отцы семейств с уловом, и их жены принимаются разделывать его — вонь стоит при этом невыносимая.

С другой стороны, в задних, спальных комнатах запросто можно обнаружить стильно накрашенную девицу, которая, валяясь на диване (он вполне прочно стоит на бамбуке), листает Vogue или Cosmopolitan. Над каждой второй хибарой — спутниковая тарелка, а обеденные комнаты для приезжих обставлены даже не без претензии на шик.

Кроме того, почти каждое хозяйство снабжено замысловатым и дорогим инкубаторным оборудованием для выращивания крокодилов. Этот бизнес получил широкое распространение в начале 1990-х и сделался основным средством заработка местных жителей. Мировой спрос на изделия из крокодиловой кожи тогда резко вырос, и местные освоили новое занятие, оказавшееся к тому же не слишком трудоемким. Просто роешь у себя на заднем дворе — у самого берега, при входе в дом со стороны суши — крупный вольер, который вместо крыши покрываешь досками, чтобы ходить прямо над рептилиями. Делишь вольер на три отсека. В один помещаешь две разнополые половозрелые особи (метров по пять длиной — весьма устрашающее зрелище), во второй — «готовый» к продаже молодняк разного возраста и размера, от полуметра до трех, в третий — специально обработанный и нагреваемый синими лампами песок с яйцами. Потомство появляется в среднем раз в месяц, и хлопот с ним никаких — крокодил свободно может не есть и неделю, жить в узком пространстве с десятками своих сородичей вповалку — и ничего с ним не случится.

Экскурс 7
Кормильцы

Основу благосостояния тонлесапского дрейфующего народа составляют пресмыкающиеся вида Crocodylus siamensis из живой природы озера, увы, исчезнувшего давно — лет 20 назад, во время войны. Основу их рациона, естественно, составляют рыба и водные амфибии, но «сгодится» и все съестное, что только не привозят в деревню — вплоть до пластиковых бутылок от газировки, которые дети шутки ради швыряют в крокодилов с мостиков. Половой зрелости вид достигает в 10 лет. Самка откладывает за один раз по 20—50 яиц. Примерно через 80 дней из них вылупляются крокодильчики, мать отрывает гнездо и относит их к воде. В неволе это при нормальном питании происходит регулярно, раз в 30—40 дней. Общая численность сиамских крокодилов в дикой среде сейчас оценивается в 5 тысяч особей. Они занесены в Международную Красную книгу как вымирающие.

Но все это, повторяю, относится только к крокодилам в природе. Что касается условий искусственных, то 5 тысяч особей сиамского крокодила легко можно насчитать в одном Чивянге.

Эпилог

Эта история заканчивается так, как, наверное, положено заканчиваться всем романтическим историям. За горами (Кардамоновыми и Слоновьими), у самого синего моря (Сиамского залива). С утра пораньше мы сидим на небольшой пристани и ожидаем готовности небольшого баркаса с открытой палубой — нам предстоит отплыть на остров с условным названием Второй Ангкор. Путешествие займет не более получаса: вот уже сейчас виднеется на горизонте кусок скалы над водной гладью. Несколько лет назад он был еще совершенно гол и пуст — разве что морские черепахи откладывали яйца на его пустынных пляжах да гнездились чайки. А потом его взял в аренду один предприимчивый россиянин — и вот теперь острова не узнать.

Не узнать и просыпающегося у нас за спиной города Кампонгсаома, который лишь меньше десятилетия как именуется в честь короля Нородома — Сиануквилем. Можно смело сказать — это такая Камбоджа, которой ее хотели бы видеть король и его чиновники, Камбоджа вестернизированная, умытая, новая. С аккуратными бунгало и виллами вместо свайных деревень, с «цивилизованным» фастфудом вместо жареных цикад на площадях, с шикарными отелями вместо лагерей для отвязных экстремалов, с живой природой, «загнанной» в узкие квадратики территории, на которой туристам удобно наблюдать ее.

При всем при этом на тайский уровень сервиса камбоджийская Ривьера выйти еще не успела, так что пока здесь самый настоящий рай для евро-американских «наследников хиппи», любителей романтики и даже людей, желающих «затеряться в мире», навсегда отрешиться от суеты западной цивилизации. Жизнь дешева — на несколько сотен долларов легко можно прожить месяц. Днем полагается спать, ночью — отрываться в местных дансингах. Хочешь заниматься наукой — пожалуйста. Бизнесом — тоже особенных препятствий нет…

«Натуральный» цвет шерсти гиббонов — вообще-то, обычно белый или черный. А эту молодую самку просто угораздило вываляться в рыжей краске

Вот и Николай Дорошенко, герпетолог из Ташкента, ставший, в конце концов, «белым кхмером», удалился в свое время в Камбоджу, счастливо сочетая с наукой предпринимательство. Поселился после долгих странствий в пустынном тогда еще Сиануквиле. Открыл ресторан, а при нем — собственноручно собранный зверинец. Теперь это большой тропический сад с сотнями аквариумов и террариумов, птичьими клетками и водоемами. А за годы собирательства Николай исходил пешком всю страну. Конечно же, коупрея он тоже искал. И то, что так и не нашел — при всей его целеустремленности и неутомимости, — увы, говорит не в пользу гипотезы, будто бык выжил. Да, коупрея в коллекции Дорошенко нет, как нет его вовсе и в окрестностях Сиануквиля. А возможно, и вообще в Камбодже...

Но внимательный читатель наверняка уже догадался, к чему я клоню — даже если скептики правы и это так, расстраиваться не стоит.

За время наших недолгих, но интенсивных странствий по этой стране мы глубоко прониклись ощущением: здесь даже неудачные поиски кого-либо или чего-либо в дикой природе не оставляют привкуса поражения. Напротив, ты начинаешь чувствовать, будто приоткрыл завесу некоего мира, глубоко естественного по своей природе, и само это обстоятельство внушает спокойную уверенность: с неповторимой окружающей средой ничего страшного не произошло и не произойдет. Просто потому, что, направляясь «по следам» того же коупрея, ты, словно в старинной индокитайской притче, сам до некоторой степени становишься коупреем. Проникаешься законами и правилами жизни в новой среде — законами, наложенными самим естественным ходом вещей, а следовательно — совершенными.

Вот бродим мы по скальному острову, который предприимчивый россиянин превратил в отель для корпоративных выездов, кормим гиббонов плодами манго и личи и думаем — дикие ли это обезьяны, или живут они в неволе? И так и этак. С одной стороны, конечно же, их сюда привезли специально, следят за ними, изучают их. С другой — ведут они самый что ни на есть естественный образ жизни, сами решают, где им селиться, даже размножаются. А ведь встретив каких-нибудь киплинговских бандерлогов в заброшенном лесном городе, мы не провозглашаем их домашними зверями на том основании, что прыгают они по бывшим человеческим жилищам. Так же и на острове, так и во всей Камбодже — не дикая природа преобразуется «под человека», а он — часто даже незаметно для себя — вползает в ее нерушимое пространство.

В Сиануквиле мне рассказывали такой анекдот — несколько лет назад в местной гавани около месяца простоял линкор американских ВМС. Он привез разнообразную гуманитарную помощь и новое обмундирование для кхмерской армии. Ходили слухи, что на некоторых кителях обнаруживали следы от пуль — привет из Ирака. Но сейчас не об этом. В общем, привезли всякую всячину. Матросам позволили сходить на берег ежевечерне. Как и следовало ожидать, цены в портовых увеселительных заведениях сразу взвились до небес. Более того, были отмечены случаи незаконной охоты с табельным оружием в ближайшем национальном парке Риеп. Но и это не главное. Представьте, когда кораблю пришла пора уходить, оказалось, что несколько военнослужащих — заметьте, американцев, граждан самой экономически благополучной страны мира, и все такое — исчезли. Растворились в Камбодже, изменив даже присяге. Некоторых из них, говорят, видели потом в разных точках страны — они прекрасно себя чувствовали и были, сколько можно судить, всем довольны.

Не мне судить этих американцев, но понимать — я их понимаю. Мне и самому закрадывалась в голову предательская мысль: а что если плюнуть на все, забыть о России и журнале, об обязательствах и привязанностях? Стать таким вот коупреем для родного западного мира на широтах этого, далекого и нереального?

Фото Александра Тягны-Рядно

Просмотров: 13431