Гвоздики не вянут

01 ноября 1987 года, 00:00

На улицах города Порту.

Я улетал из Лиссабона жарким июньским днем. Прощаясь с  иностранными пассажирами, служащая аэропорта, словно сошедшая с рекламного проспекта, вручала каждому цветные буклеты. «Приезжайте к нам снова,— приглашали они.— Португалию невозможно узнать после одной поездки. Вы успели увидеть лишь малую часть того, что она вам может показать...»

А вот западная пресса в последнее время пишет о ней одними мрачными и унылыми красками: нация устала, погрузилась в апатию, утратила присущий ей оптимизм и веру в будущее. Чаще всего поводом для таких выводов и прогнозов является экономическое положение Португалии, ее политическая нестабильность. Действительно, промышленность и сельское хозяйство страны переживают далеко не лучший момент. По многим важным показателям национальная экономика плетется в хвосте западноевропейских государств, за что Португалию даже нарекли «Золушкой континента».

Да, кризисные явления крайне болезненно сказываются на жизни португальцев. Обездоленность, лишения, социальные контрасты порой прямо-таки бросаются в глаза: ребенок, спящий на земле, уныло протянутые за хлебом руки, лачуги из картона... И все же, проехав всю страну с севера на юг, духа всеобщего уныния, чувства безысходности в людях я не заметил. Португальцы строят дома и корабли, выращивают пшеницу и виноград, пекут ароматный деревенский хлеб «каркача», а во время фиест лихо отплясывают красочную «виру». «Золушка континента» не намерена всегда пребывать в темпом углу в перепачканном драном платье.
Но португальцы сознают, что для этого нужно много и упорно работать. Лишь в народной поговорке шутливо утверждается, будто только в Порту люди по-настоящему трудятся, в Коимбире только учатся, а в Лиссабоне заняты сплошными развлечениями. Нет, работают везде, в городе и в деревне, на севере и на юге. Если только есть работа. Если только есть земля.

Земля Катарины

Село Балейзао словно вымерло. Те, кто не в поле, затаились в прохладе затемненных от беспощадного солнца домишек. Даже детворы не видно на улицах. Лишь редкий автомобиль поднимет клубы красной пыли. И снова тишина. Вместе с моим новым другом Жозе я сижу в глубине полутемной таверны. Мелкими глотками потягиваем холоднющую — зубы ломит — воду, с нетерпением посматривая на входную дверь, откуда вот-вот должен появиться председатель местного сельскохозяйственного кооператива.

— Такие таверны на селе, по существу,— единственное место для общения людей,— говорит Жозе, уполномоченный региональной организации компартии.— Во времена Салазара мы проводили в них свои собрания: на виду у всех сидели, так что вне подозрений. Полицейский заглянет, а мы сразу наливаем в стаканы пиво, изображаем хмельные споры, а то и песню какую затянем. Мундир подойдет к стойке, хлопнет стаканчик дармового вина и уходит довольный: пьют деревенские мужики, значит, никакой крамолы на его участке быть не может. Ну а если что серьезнее, трактирщик был свой человек, предупреждал, и мы немедленно расходились по домам...

— Извините за опоздание — дела,— перед нами неожиданно вырастает коренастая фигура Антониу Кабесинья.
Он вытирает огромным платком потный лоб, садится за стол, наливает воду, сразу включается в разговор.

Антониу — здешний, из бедной крестьянской семьи. С детских лет батрачил в поле, потому и грамоту постиг лишь к четырнадцати годам. Впрочем, и у Жозе такая же незавидная судьба. Жил всегда впроголодь, вместе с родителями надсаживался на помещичьем поле.

— А как вы в партию пришли? — срывается у меня невольный вопрос.

— Коммунистами стали в армии, когда окончательно прозрели во время войны в далекой Африке,— отвечает Жозе.

Неважно, что один служил в Анголе, другой в Мозамбике. Оба они видели издевательства над африканцами.
Оба они не раз хоронили невесть за что погибших в джунглях своих деревенских сверстников — только в одном Балейзао двенадцать парней навсегда остались в африканской земле. Постепенно под влиянием служивших рядом коммунистов крестьянские парни стали менять взгляды на жизнь, на события, участниками которых были. Короче, после победы революции в апреле Антониу и Жозе домой вернулись убежденными членами Португальской коммунистической партии.

В годы фашизма крепость Пенише была превращена в тюремный застенок.

Балейзао, в провинции Алентежу, вроде бы ничем особым не отличается от сотен других сельских населенных пунктов. Такие же кривые узкие улочки. Такие же бедные жилища. И все же Балейзао знаменит на всю страну. Португальцы узнали о его существовании в 1954 году, когда там произошли необычные для тех времен события.

Тогда, три с лишним десятилетия назад, в душный майский день местные батраки, доведенные до отчаяния голодом и произволом помещика Нунеша, отказались работать на него, потребовав прибавки к мизерной поденной плате. «Бунт в Балейзао!» — кричал латифундист по телефону, вызывая войска на подмогу. Каратели прибыли без промедления.

— Ну, кто из вас недоволен законом и самыми справедливыми в мире порядками? Кто бунтует против бога, отечества и хозяина, столь уважаемого всюду сеньора Нунеша? — обратился к толпе лейтенант Каражола.

— Нет больше мочи терпеть такое! Наши дети умирают от голода! — смело вышла навстречу офицеру женщина с грудным ребенком на руках. Едва она успела произнести эти слова, как Каражола хладнокровно выстрелил.

Случилось это возле проселочной дороги. Вместе с Жозе и Антониу мы стоим на месте трагедии. Тогда власти хотели избавиться от мужественной смутьянки, но добились обратного. Здесь, в Балейзао, крестьянка по имени Катарина Эуфемия обрела бессмертие, превратившись в национальную героиню. На месте ее гибели сооружен памятник.

Монумент имеет форму серпа и молота, столь дорогих для Катарины символов. Ведь она была коммунисткой. На камне лежат свежие, еще не успевшие поникнуть от солнца алые маки. Жители Балейзао помнят отважную односельчанку.

Недаром именно здесь, на этой скупой засушливой земле, после революции был создан один из первых в Португалии крестьянских кооперативов. Люди недолго думали, как назвать свое коллективное хозяйство. «Земля Катарины».

Через час вместе со своими спутниками я вхожу в шалаш, сооруженный посреди обширной плантации. Во время короткой сиесты сейчас здесь отдыхают члены кооператива. Худощавые мужчины. Женщины в черных фетровых шляпах-шалеу, поверх которых повязаны черные платки. Усталые, с лицами, покрытыми розовой пылью, они едят из котелков принесенную из дома похлебку, запивая ее родниковой водой. О чем-то тихо переговариваются.

Неожиданный приход председателя взбудоражил людей, разом породил массу вопросов, как я заметил, тревожных, беспокойных. До этого Антониу уже рассказывал мне, что последние два-три года дела хозяйства идут далеко не блестяще. Причем сами кооператоры в этом абсолютно не виноваты. Они работают по-прежнему много и упорно. И урожаи получают гораздо выше, чем односельчане-единоличники. Тем не менее «Земля Катарины» переживает трудные времена. Переживает только потому, что хозяйство стало бельмом на глазу у меняющихся непопулярных в народе правительств.

Аграрная реформа — детище Апреля. В южных районах (только Алентежу занимает 40 процентов территории страны) было создано свыше 500 коллективных крестьянских производственных объединений. Земледельцы в короткий срок обработали отобранные у латифундистов угодья и очень быстро стали получать столь отменные урожаи зерна и овощей, что Португалия смогла резко сократить дорогостоящий импорт сельскохозяйственной продукции. Люди получили землю, постоянную работу, перестали зависеть от помещичьей прихоти. Они работали на себя и стали жить намного лучше. Вот и в Балейзао исчез вечно витавший призрак голода, появилось электричество, началось сооружение водопровода.

Однако реакция перешла в наступление на одно из самых важных завоеваний революции. Нашлись политики, экономисты, социологи, которые с «научной» точки зрения объявили аграрную реформу «поспешной» и даже «незаконной». Вот почему сегодня у коллективных хозяйств отбирают земли (причем самые лучшие, плодородные), скот, строения, технику. В таких условиях распадаются кооперативы, ибо их просто-напросто душат в смертельных тисках банки, фирмы, занимающиеся переработкой сельскохозяйственной продукции, послушные помещикам местные власти. Однако «Земля Катарины», как и 350 других хозяйств, продолжает жить несмотря ни на что. Борьба за выживание предстоит тяжелая, затяжная. Об этом и идет речь в просторном шалаше, что вырос посреди плантации.

На Антониу обрушивается град вопросов. Почему у хозяйства продолжают отрезать лучшие угодья? Почему на днях увели с фермы еще десяток коров? Почему конфисковали трактор и два грузовика? Снова гоголем ходят, почувствовав правительственную поддержку, окрестные богатеи. Как в былые черные времена вызывают гвардейцев, и те, угрожая оружием, не пускают крестьян на поля, что перешли к ним после Апреля. Может быть, это уже конец? Может, лучше миром разойтись и вернуться к прежнему?

— Ни в коем случае,— горячится Антониу.— Враги только и надеются на то, что мы дрогнем. Да, нам по существу объявляют войну, но мы должны работать еще лучше, держаться еще тверже и все вместе. Подумайте, а как бы на нашем месте поступила Катарина?..

— Да, к этим аристократам на поклон идти нельзя,— говорят крестьяне.— Правы коммунисты, нельзя возвращаться к старому, иначе снова ждут нужда, голод, издевательства и месть сеньоров. Если уж вступили на новый путь, значит, надо идти до конца.

Мрачная память Пенише

Сотни лет бьются о кирпичные стены этой крепости океанские волны. Некогда сторожевой форт, в годы фашизма Пенише была превращена в зловещий застенок. Сегодня португальцы приходят сюда на экскурсии: многим, особенно молодым, полезно узнать, что происходило здесь в годы диктатуры. Я прохожу через крепостные ворота не один. Рядом со мной шагает Мануэл Педро, член Центрального Комитета Португальской компартии. С Пенише у него давнее и горькое знакомство — несколько лет провел он в ее каменном мешке. Я еще до приезда в страну знал одну истину. Если в Португалии встречаешь человека в возрасте моего спутника и знаешь, что в партию он вступил в годы разгула салазаровской тирании, можно даже не спрашивать: он обязательно прошел подполье, тюрьмы, концлагеря.

Память. От нее никуда не денешься. Мануэл может обойти всю территорию Пенише с закрытыми глазами.
Сегодня здесь слышится оживленный говор. Совсем рядом шумит пристань, куда вернулись с ночного лова местные рыбаки. А товарищ Педро вспоминает иные дни. Когда он пересекал этот двор в наручниках в сопровождении озлобленных конвоиров. Когда он целые недели, месяцы, годы смотрел на узкую полоску неба через щель оконного козырька.

Мануэл Педро — один из тех, кто всю свою жизнь посвятил борьбе за свободу португальцев. Он шел на риск сознательно, постоянно. Знал, что каждый день, каждый час, каждую минуту его могли арестовать, бросить в застенок, убить.

Ах, память, память... Она хранит все до мельчайших деталей. Каждый смелый поступок товарища. Каждое преступление палачей. Я обратил внимание на то, что в повседневном обиходе португальские коммунисты избегают употреблять такие слова, как «подвиг», «герой». Нет этих слов и в лексиконе Мануэла. Он считает, что всего лишь выполнял свой долг.

— Пенише как зловещему застенку конец был положен Апрельской революцией,— говорит товарищ Педро.—
Накануне Первомая обрел долгожданную свободу и я. То, что мы, коммунисты, здесь увидели и пережили, многократно описано и пересказано. Я тебе хочу сказать совсем о другом. Ведь, по существу, мы сумели превратить страшную тюрьму в школу борьбы и сопротивления. Тюрьма стала продолжением схватки с фашизмом, только в иных обстоятельствах, иными средствами. Нам не разрешали переговариваться между собой, к нам подсаживали «рашадо» — провокаторов, а мы ухитрялись проводить собрания, устраивать читку и обсуждение поступающих из Лиссабона подпольных изданий. Тюремщики старались сломить нас, но мы не думали сдаваться. Порой наши товарищи совершали из Пенише удивительные по дерзости побеги, как, например, побег группы узников во главе с Алваро Куньялом. Даже в самые тяжелые и, казалось бы, в самые унизительные минуты мы оставались выше, честнее, сильнее тех, кто нас охранял...

Черный флаг — символ бедствия

Португальские города как-то сразу покоряют приезжего, создают у него светлое хорошее настроение. Я ловил себя на этой мысли, любуясь нарядными проспектами столицы, бродя затейливыми улочками Коимбры, наблюдая за будничной суетой маленькой рыбацкой Сесимбры, дивясь какому-то поистине женскому очарованию Грандулы — той самой, что дала название гимну свободы Португалии. Мелодия песни «Грандула, моя смуглянка» послужила сигналом к апрельскому выступлению прогрессивных военных.

Взять хотя бы Лиссабон, зеленый, уютный, продуваемый свежими ветрами. Он как будто постоянно готовится к большому празднику. Но однажды июньским утром Лиссабон поразил меня непривычной тишиной. Не было нервного нетерпения машин возле светофоров. Как-то разом стало мало людей вокруг, а те, что шли рядом, не торопились, как обычно. Потом я заметил опущенные решетки на витринах магазинов, увидел застывшие на рельсах пригородные электрички и сообразил, что город охвачен забастовкой. По-настоящему понять ее размах можно было только в рабочих пригородах.

Один из них, Алмада, в получасе езды от центра. Здесь расположена одна из крупнейших в Европе судоверфей — «Лижнаве». Ее ворота наглухо закрыты. Перед ними установлены барьеры и шлагбаумы, возле которых дежурят хмурые пикетчики. У многих поверх синих рабочих комбинезонов на груди и на спине картонки с лозунгами протеста. Сквозь такую стену вряд ли посмеет пройти хоть один штрейкбрехер. Это отлично понимают и полицейские. Их усиленные наряды на автомашинах и мотоциклах приведены в боевую готовность, но черные мундиры держатся в стороне. Эта картина на фоне огромного замершего предприятия выглядит угнетающе. Но есть еще нечто такое, что придает ей даже несколько зловещий вид. Это масса черных флагов.
Они висят на заводских воротах, на стрелах замерших кранов, их держат в руках забастовщики. Такие флаги в Португалии издавна являются символом голода и нищеты, символом социального бедствия. Экономический кризис в стране ощущается постоянно, давая знать о себе закрытием заводов и фабрик, массовыми увольнениями.

— У тружеников «Лижнаве» повод для выступления особенно веский, впрочем, как и на соседней верфи «Сетенави». Почти девять месяцев мы не получаем заработной платы. Никто — ни токари, ни слесари, ни крановщики, хотя на работу приходим ежедневно и трудимся, как всегда, исправно до конца смены,— говорит мне Висенте Мерендеш, один из руководителей партийной организации коммунистов на верфи, сам по профессии сварщик.— Дирекция утверждает, что у нее нет денег, что, мол, «Лижнаве», как и все отечественное судостроение, переживает острый кризис. Единственный выход администрация видит в резком сокращении производства с неминуемыми увольнениями. Только все эти разговоры о нерентабельности, перепроизводстве для наивных. Наша партия видит, к чему ведут дело реакционеры...

Замыслы правых, надо сказать, предательские не только по отношению к трудящимся, но и ко всей нации. И «Лижнаве», гордость португальского судостроения, и другие крупные национализированные предприятия они хотели бы пустить с молотка, уступить частному, прежде всего иностранному капиталу. Предлог старый — экономический застой, отсутствие заказов, нерентабельность производства. Чтобы пустить на дно предприятия, вырванные из-под власти монополий после апреля 1974 года, правые пытаются взять рабочих измором: уже свыше ста тысяч человек на 700 заводах и фабриках более года не получают ни единого эскудо.

Против подобных планов решительно выступает Португальская коммунистическая партия, подлинная защитница интересов нации в целом и каждого труженика в отдельности. «Лута» — «борьба» — под этим девизом удалось сплотить основную массу трудящихся, каких бы взглядов они ни придерживались, к каким бы политическим организациям ни принадлежали.

Вот отчего полупустым, парализованным выглядел в тот солнечный летний день всегда такой оживленный Лиссабон. Вот почему бросили вызов реакции судостроители. В конце концов последнее слово сказали именно они.

Однажды, подъехав к дому моего давнего друга и коллеги, работающего в Португалии, я столкнулся в подъезде с пожилым подтянутым сеньором. Его оригинальная внешность, монокль в глазу, черный китель с нашивками ветерана от кавалерии сразу напомнили мне...

— Неужели это он?..

— Да, это Спинола,— подтвердил мой товарищ.— Как видишь, мы с ним соседи. Сейчас он наверняка вернулся с традиционной верховой прогулки...

Уже после апреля Спинола, ставший впоследствии маршалом, страстно рвался в диктаторы, мечтал въехать в Лиссабон на белом коне. Пытаясь потрафить своим сторонникам и угодить американцам, он не уставал повторять: «Коммунистическая партия — наш главный враг, и мы поведем против нее наступательную борьбу».
Как все это похоже на давние салазаровские времена, когда главари режима обещали навсегда покончить с коммунистами, а заодно «с профсоюзным вольнодумством» Не удалось!

Вот уж когда на деле проверялась мудрость народной песни:

Чтобы мысль подрубить под корень,
нет такого мачете на свете...

Компартия оставалась единственной организованной силой подполья. Такого мужественного и надежного союзника с первых минут своего выступления 25 апреля 1974 года получили прогрессивно настроенные военные. Этот союз обеспечил успех «революции гвоздик».

Встреча с товарищем Куньялом

Прошло более десяти лет с того дня, когда по лиссабонским проспектам ехали на бронемашинах улыбающиеся солдаты. Люди в военной форме, обнявшись, шагали рядом с рабочими. Исчезло разом былое недоверие. Воин и труженик говорили на языке свободы, демократии и солидарности. Рассказывают, что продавщица столичного универмага Селеста Сейруш первая непроизвольно изобрела символ Апреля, опустив в дуло винтовки незнакомого ей солдата алую гвоздику. Не знаю, так ли это: мне лично разыскать эту девушку не удалось. Но символ действительно прекрасен, и повсюду в мире португальскую революцию назвали «революцией гвоздик». Эти нежные цветы вручали выходящим из темниц узникам. Они алым дождем сыпались с вертолетов на ликующие толпы горожан. В стране появились даже монументы в виде гвоздик, а дата 25 апреля сразу же гордо вписала себя в название городских кварталов, улиц, площадей, мостов.

Пришла весна давно ожидаемой свободы. Рухнувший ненавистный режим дозволял португальцу всего три вида действий. Одно, главное,— это массовое паломничество к деревушке под названием Фатима, где семь десятилетий назад якобы произошло чудо — явление группе неграмотных крестьянских детей святой. Кто-то из взрослых даже ухитрился подслушать ее откровения, которые как две капли воды напоминали проповеди платных пропагандистов режима. Естественно, она утверждала, что все беды идут от «красной России», которую надлежит бояться пуще пламени ада.

А еще дозволялось португальцу предаваться народным песнопениям и танцам в дни фиест да кричать во время футбольных зрелищ. И все. Дальше этого предела человек перешагнуть не имел права. Ничем- иным занимать свои мысли не мог. Жить был обязан как повелят. Делать только то, что прикажут.

Коммунисты и сегодня выступают как самые последовательные защитники апрельских завоеваний. Об этом записано во всех важнейших документах ПКП последних лет. Об этом говорили мне мои новые друзья, которым до сих пор крайне трудно, порой по-прежнему с известным риском, приходится работать в гуще народных масс. Особенно нелегко на селе в более консервативных северных районах. На эту тему зашел у нас разговор с Генеральным секретарем ПКП Алваро Куньялом.

Жизнь товарища Куньяла подобна открытой книге. В 18 лет он вступает в партию, которую фактически возглавил с 1942 года. Подполье. Аресты. 14 лет заключения. Потом дерзкий побег из Пенише с девятью товарищами в январе 1960 года. Сломить его волю не удалось — во все времена Алваро Куньял оставался несгибаемым бойцом за народное дело.

Он принял меня в скромной рабочей комнате, из окна которой видны лачуги обитателей лиссабонского предместья. Почему-то при встрече сразу пришел в голову такой факт: на своем первом после Апреля съезде коммунисты избрали Центральный Комитет в составе 23 человек. За их плечами в общей сложности было свыше 250 лет пребывания в тюрьмах.

— Товарищ Куньял, несколько дней назад на митинге вы назвали ПКП партией правды, надежды, партией настоящего и будущего. Не могли бы вы раскрыть смысл этой характеристики партии?

— Когда я говорю, что ПКП — партия правды, это значит, что партия во всей своей деятельности исходит из реальных фактов действительности, ничуть не приукрашивая ее, нисколько не отходя от истины. ПКП — партия надежды. Трудящиеся на себе испытали все ужасы диктатуры. После 1976 года на их завоевания ополчились все силы реакции. Вот почему народ Португалии рассматривает нашу партию как силу, способную объединить всех демократов и патриотов на защиту Апрельской революции. Коммунистам верят, с ними связывают самые светлые надежды на будущее. Да, мы партия будущего. Мы находимся в постоянной борьбе за демократию и социализм, а социализм — это будущее португальского народа.

— Как бы Генеральный секретарь охарактеризовал своих товарищей по партии?

— В партии сегодня насчитывается свыше 200 тысяч коммунистов, а это не так уж мало для такой небольшой страны, как наша. (Население Португалии 10 миллионов человек.) Считаю, что коллективный образ партии складывается из индивидуальных характеристик каждого партийца. Партия — это большой и сплоченный коллектив, каждый член которого выполняет не только партийные поручения, но и вносит свой вклад в осуществление генеральной линии. Братство, единство, чувство локтя — таковы черты, присущие сегодня моим соратникам.

— А что для вас самого значит партия?

— Это вся моя жизнь...

«В самые трудные моменты моей жизни мне давала силу Советская страна, победы советского народа»,— признался мне во время одной из бесед Мануэл Педро. От коммунистов, наших больших друзей, любовь, уважение к СССР передается тысячам португальцев.

Так случилось, что долгие десятилетия наши страны были разъединены не только расстоянием. Сейчас между Советским Союзом и Португалией успешно развиваются экономические, торговые и культурные отношения. На верфях городка Виа-на-ду-Каштелу я видел суда, строящиеся для нашей страны, был свидетелем бесед советских моряков и местных корабелов. В этом краю, как, впрочем, и в других уголках страны, неизменно ощущаешь интерес жителей к СССР. Многие пронесли чувства к Родине Ленина через десятилетия. Посланцы советских республик частые гости на заводах и в кооперативах. На берегах знаменитых рек Тежу и Дору не раз с успехом выступали самые известные наши артисты, прославленные коллективы.

Залита ярким солнцем, вся в ярком цветении прекрасная португальская земля, одновременно древняя и молодая. В прошлом у нее были мрачные времена, но сегодня португальцы думают о будущем, живут надеждами на новые демократические перемены. Так что я решительно не согласен с теми западными журналистами, которые вроде бы заметили «перерождение» португальского характера, мнимую отрешенность и апатию людей. Точно также явной выдумкой является распространяемое буржуазной прессой мнение, будто бы политическая жизнь страны резко повернула вправо, а средний португалец становится все более консервативным. Дело дошло до того, что корреспондент английского журнала «Экономист», совершивший поездку по Португалии, удивленно воскликнул: «Оказывается, сердце Португалии все еще бьется с левой стороны!»

Я показал эту статью моему знакомому португальскому коллеге. Он улыбнулся:

— А где же ему еще быть, нашему горячему сердцу? Конечно, слева и только слева!

Лиссабон — Москва

И. Кудрин, политический обозреватель Гостелерадио — специально для «Вокруг света»

Фото А. Громова

Просмотров: 5023