До следующего солнца

01 ноября 1987 года, 00:00

Позади остались огоньки полярной станции на острове Жохова — последнего промежуточного пункта по дороге на льдину научно-исследовательской комсомольско-молодежной станции «Северный полюс-28». Впервые я познакомился с молодыми полярниками СП-28 весной 1986 года, когда дрейфующая станция только создавалась. Те дни были заполнены бесконечными погрузками и разгрузками самолетов, нескончаемыми хлопотами.
— Знаете, — сказал начальник СП-28 Александр Чернышев,— приезжайте к нам лучше осенью, когда закончится строительство, наладится быт, развернутся полностью работы по научным программам.
Кто бы мог предположить тогда, что ни летом, ни осенью, ни в начале зимы попасть на СП-28 будет невозможно...

Во время очередной подвижки льда через взлетно-посадочную полосу прошла трещина и надолго лишила 26 человек связи с Большой землей. Чтобы подготовить новый ледовый аэродром, нужно было срезать 135-метровую гряду торосов, вылить в неровности и впадины шесть тысяч тонн океанской воды. Лишь в начале февраля, через девять месяцев после открытия станции, на СП-28 смог вылететь первый самолет...

Сегодняшний полет на дрейфующую станцию особенный, в авиации такие рейсы называют пробными, «техническими». Мы должны приземлиться на ледовый аэродром, чтобы выяснить, можно ли сесть на него. Поэтому самолет ведут одни из самых опытных полярных летчиков Колымо-Индигирского объединенного авиаотряда — экипаж командира Юрия Клепикова. В салоне Ил-14 также начальник экспедиции «Се-вер-39» Владимир Киселев, наша киносъемочная группа Центральной студии документальных фильмов, группа руководителя полетов Павла Петровича Бирюкова (См. очерк «За кромкой Бирюковского берега».— «Вокруг света», 1986, № 10.). Нас не очень-то хотели сажать в этот самолет — все-таки рискованно, полет пробный, но Бирюкову удалось уговорить авиационное начальство: «Ладно, может, возьмем ребят? Кино все же, для истории... Жаль, останутся».

Полет длится уже больше трех часов. Скоро должны выйти в заданный район. Линии горизонта не видно, в сплошной тьме мерцают перед пилотом стрелки приборов. Штурман Владимир Арсланов определяет по звездам наши координаты. Трудно, очень трудно отыскать в океане полярной ночи несколько домиков и короткую посадочную полосу.

По расчетам до точки остается пять минут. Радист еще раз запрашивает СП-28 — погода там пока благоприятная. На дрейфующей станции должны запускать в небо осветительные ракеты. В салоне все прильнули к иллюминаторам, стараясь оттаять изморозь на стекле горячим дыханием и теплом рук. Ничего не видно, лишь звезды — вверху, сбоку и, кажется, даже внизу, под нами.
Наконец голос штурмана:

— Ракету вижу, прямо по курсу! Пробный заход над полосой, видим еле различимую цепочку огоньков. Короткие, отрывистые слова-команды, и из-под крыльев выползают два луча навстречу приближающейся земле. Вернее, не земле, а нескольким сотням метров относительно ровного льда, окруженного грядами торосов. Включается секундомер. Проходим над полосой, в конце полосы замечаю темные жилки разводий. Самолет заходит на второй круг.
Все ближе и ближе летящий навстречу лед. Мягкий толчок...
— Борт 61788, есть посадка на СП!

Самолет, не выключая моторов, разворачивается и проезжает еще раз по всей длине полосы, готовый, как испуганная птица, в любой момент снова подняться в воздух.
Открывается дверь, и в салон клубами врывается морозный воздух. Горят огни фальшфейеров, красноватые отблески играют на лицах встречающих — собралось все население СП-28. Почти все зимовщики с большими заиндевелыми бородами — сразу и не узнаешь, кто есть кто.
Еще не утихло радостное возбуждение встречи, а прилетевшие руководители авиаотряда придирчиво, метр за метром, осматривают взлетно-посадочную полосу.

— Молодцы, ребята! Подготовили аэродром как во Внукове!
А это значит, что на СП-28 остается группа руководителя полетов. Следующий самолет будет направлять на посадку уверенный, чуть с хрипотцой, голос Павла Петровича Бирюкова.
Остаемся и мы.

Александр Чернышев — самый молодой начальник СП в истории научно-дрейфующих станций.Вот и еще один день наступил, самый обыкновенный будничный день зимовки... Для нас второй по счету, для старожилов станции — 269-й.

Льдина, на которой находится СП-28, небольшая — от огромного поля, которое мы видели весной 1986 года, остался где-то километр на полтора: на ней обычные полярные палатки и десяток домиков, изготовленных из двух слоев толстой фанеры с пенопластом посередине. В них живут, в них же расположена и научная аппаратура — так что ходить на работу далеко не приходится. Отопление — печки, работающие на солярке или керосине. В домиках электрическое освещение — днем и ночью слышен шум работы дизелей электростанции. Впрочем, сейчас день и ночь — понятие условное. Все двадцать четыре часа в сутки темно. Солнце на нашей широте покажется лишь через месяц. Вокруг на тысячи километров никого — только льды, торосы и разводья...

До вчерашнего дня на станции было 26 человек. Теперь стало чуть побольше. Все ребята молодые, многие в Арктике впервые. Средний возраст — двадцать семь лет.

На станции есть две собаки: Янка я ее «сын» Веселый, который родился здесь, на льдине, в первые дни зимовки. Ребята долго думали, какое имя дать щенку? В результате обсуждения появился приказ по СП-28 за номером 7, который гласил: «В связи с тем, что дрейф комсомольско-молодежной станции посвящен 50-летию первой в мире СП, назвать «сына» Яны именем «Веселый», в честь собаки, которая вместе с папанинцами успешно выдержала испытание полюсом».

По давней полярной традиции все вновь прибывшие назначаются на дежурство по станции. Сегодня моя очередь. Обязанностей у дежурного много: накрыть столы в кают-компании, вымыть посуду, подмести полы, заготовить снег для камбуза и растопить его — другого способа добыть пресную воду здесь нет. Единственное преимущество — дежурный может выбрать фильм для вечернего просмотра, но мне не повезло — интерес к кино упал, так как все фильмы уже засмотрены до дыр, а новых мы с собой не привезли.

Живем по московскому времени, поэтому, когда в Москве ложатся спать, на «Северном полюсе» все собираются в кают-компании на завтрак. Завтрак в 23.00, обед в пять утра, ужин в одиннадцать утра. Порядок установлен строгий и обязательный для всех: хочешь ли завтракать или нет, но приди. Каждый должен видеть, что все на месте, ничего ни с кем не произошло, какое у кого самочувствие и настроение. Кают-компания — это, пожалуй, единственное место, где может собраться весь коллектив станции.

Сразу после завтрака заспешили к себе метеорологи и радисты — подходил срок отправки на Большую землю очередной сводки погоды. За ними потянулись ребята из отряда гидрологов — готовятся к зондированию океана. Расправившись с посудой, иду выносить мусор на улицу. Его сваливают в пустые бочки из-под солярки: бросать на территории станции ничего нельзя —  когда появится солнце, вокруг любого темного предмета может образоваться небольшое озерко воды. Пустые бочки вскрывают с помощью зубила и молотка.
С непривычки пока получается плохо...

— Ночью у тебя дежурство продолжается,— напоминает Чернышев,— перед отбоем каждый доложит тебе о наличии людей в домиках, а потом надо обойти территорию станции — мало ли чего, все-таки живем на льдине.

Опустела кают-компания. Одеваюсь, выхожу на улицу. Здесь в Ледовитом океане на льдине и снег под ногами скрипит как-то по-иному. Его твердые и жесткие крупинки блестят в свете фонарика — будто каждая по отдельности. Кажется, каждый шаг слышен на многие километры вокруг... А может, просто такая тишина здесь — только шаги, собственное дыхание да мерное рокотание дизеля электростанции. Я вспоминаю свое весеннее недолгое пребывание на льдине и пытаюсь сориентироваться. Вот несколько снежных холмов — как раз возле них приземлился первый вертолетный «десант» на льдину: на белом снегу тогда кто-то из летчиков написал пламенем горящего фальшфейера: СП-28, 24 апреля 1986 года. Как давно это было! Сейчас эту надпись уже не найти: ее стерли метели и ветра... Но я знаю, что она была вот здесь, возле самого большого холма, из которого потом сделали ледник для продуктов. Подхожу к домику метеорологов. Из люка на крыше упирается в небо световой луч.

— Для чего это?

— Измеряю высоту облачности,— жестом приглашает зайти Коля Панин,— через каждые три часа готовим сообщение на Большую землю: какая на СП температура, облачность, давление, ветер...

— И ночью тоже через каждые три часа?

— И ночью...

Северный Ледовитый океан на картах погоды представляет собой огромное по площади белое пятно. Любые данные из этого малоизученного района уникальны, их ждут синоптики, которые составляют прогнозы погоды для всего Северного полушария, капитаны судов, плавающих по Сев-морпути, летчики, летающие в высоких широтах.

— Да,— говорит Коля,— если на материке на такой метеостанции работают семь-девять человек, то здесь нас всего двое: бывает, что не видимся с Алешей Логиновым неделями — ведь работаем мы, сменяя друг друга.

Николаю 26 лет, это его вторая зимовка на дрейфующих станциях. До этого был год на СП-26. Многие ребята из нынешнего состава познакомились и подружились именно на «двадцать шестой»: Коля Панин и начальник СП-28 Саша Чернышев, геофизик Алеша Озимов, аэрологи Володя Филиппов и Володя Качуров, радиоспециалист Виктор Карасев... Тогда и возникла идея создания нового комсомольско-молодежного коллектива.

— Хочешь, зайди к Карасеву,— посоветовал Панин,— он сейчас не спит, готовится принимать информацию со спутника. Вон, видишь светится окошко напротив?
Автоматический пункт приема спутниковой информации, где вместе с Карасевым работают гляциолог Олег Фаломеев и гидролог Андрей Павлов, позволяет получать снимки, сделанные искусственными спутниками Земли. С любопытством рассматриваю фотографии: белые массивы льда, черные жилки-ниточки разводий.

— Люблю все новое, неожиданное, — говорит Карасев. — Когда предложили поехать сюда, на СП-28, сразу согласился. Единственное, переживал, не испорчу ли я ребятам показатель среднего возраста — ведь мне уже 46 лет.

«Есть такие люди, возраст которых кажется ошибкой»,— сказал кто-то из ребят, имея в виду Виктора Карасева. Его на станции зовут больше по отчеству — Федоровичем, хотя, бывает, назовут и просто Карасем.
Радиолюбители нашей страны, да и многих других стран знают его позывной «4 КОД». Да, еще к сведению филателистов — штамп с отметкой Северного полюса на их корреспонденцию ставил тоже Карасев, как завпочтой СП-28.

На наш разговор вышел Андрей Павлов, с ним я познакомился еще два года назад, во время экспедиции в Антарктиду.

— Давай зайдем к соседям-гидрологам, у них сейчас зондирование океана,— предлагает Павлов.

— У них что, тоже ночная вахта?

— И ночная, и дневная...

У гидрологов зондирование закончилось, все сидели пили чай. Отряд гидрологов на «Двадцать восьмой» — самый молодой, веселый и шумный: Коле Лобашову — 23 года, Андрею Корыгину и Кириллу Норченко —26, Володя Вышкваркин чуть постарше — ему 28.

— Ты нашу гидрологическую лунку еще не видел? — спросил Володя.

— Нет, не успел.

— Пойдем посмотрим. Пробираемся с Вышкваркиным по снежному коридору в палатку, где находится продолбленная во льду лунка.

— Вот он, Северный Ледовитый океан,— с гордостью говорит Володя,— под ногами ни много ни мало — три километра.

Он включил опущенную в воду трехсотваттную лампу. Наклоняюсь к лунке. Надо же, и здесь есть жизнь: в толще воды плавают маленькие медузы, креветки...

— Как-то подсознательно притягивает, манит эта бездонная синь,— Володя тоже заглядывает в лунку.— Но для того, чтобы работать здесь в течение года, одной красоты мало — нужно иметь какую-то свою научную идею, которую либо подтвердишь, либо опровергнешь. Мы измеряем температуру воды, ее соленость, изучаем течения, распределение водных масс по глубине и направлению. Если раньше, буквально не так давно, наша работа была очень тяжелой физически — попробуй-ка в течение нескольких часов крутить ручку лебедки, то теперь подъемом и спуском научных приборов управляет ЭВМ.

В вычислительном центре СП-28 работают двое: Гена Ушман и Костя Ягудин. Первый работает днем, второй ночью — машинное время и здесь в цене.

— Трудно с вдохновением работать, если не видишь конечного результата,— рассказывает Костя,— а раньше именно так и было. Одни люди на льдине собирали информацию, совсем другие расшифровывали ее в Москве, Ленинграде и писали на ее основе свои диссертации. Теперь же можно заниматься научной работой прямо здесь, на СП: вносить какие-то изменения по ходу эксперимента, управлять им. А в своей памяти машина держит все данные со всех служб за все время нашей работы.

— А можно посмотреть данные сегодняшних наблюдений?

— Пожалуйста,— Костя включил печатное устройство, и цифры, появившиеся на экране монитора, перешли на листок бумаги.— Это лишь самые основные результаты, возьми себе — пригодится, когда будешь заносить в вахтенный журнал итоги своего дежурства.

Вернувшись в кают-компанию, делаю запись в журнале:

«6 февраля.
Координаты станции: 81° с. ш. 168° в. д.
За сутки льдина продрейфовала 7,3 км.
Направление дрейфа: северо-восток.
Средняя температура: минус 42.
Ветер: 4 м/с.
За истекшие сутки чрезвычайных происшествий, разломов льдины, белых медведей не было. Ледовая обстановка без существенных изменений.
Все службы работали по научным программам.
Карабин, ракетницу и дежурство по станции сдал. А. Кочетков».

Дни на дрейфующей станции удивительно похожи один на другой. Разнообразие вносят лишь не столь частые авралы по заготовке снега для бани или заделке трещин на взлетно-посадочной полосе, а также другие общестанционные работы, которые медленно накапливаются и требуют своего разрешения. Выходных на СП не бывает. Так и идет отсчет времени: по банным дням да еще, пожалуй, по воскресеньям...

В воскресенье повар станции Боря Гуричев старается порадовать всех особо изысканными блюдами.

— Отношение к повару здесь совсем иное, чем на Большой земле, правда, и ответственность другая,— говорит мне Борис.— Я подсчитал, что до конца зимовки услышу от ребят пятьсот тысяч раз слово «спасибо». Хотя все продукты хорошие, но они одни и те же, со временем приедаются. Вот и стараешься готовить по-домашнему, ведь от моей работы зависит настроение людей — не так уж много радостей здесь, на льдине.

В маленьком коллективе все на виду... Многие проблемы начинаются и кончаются в тесных стенах домиков. А полярная ночь, беспроглядная тьма вокруг еще больше подчеркивает удаленность, оторванность от внешнего мира. Полярная ночь! Сколько нелестных слов говорилось о ней исследователями Арктики. Нансен писал: «Полярная ночь!.. Я изнемогаю от твоей холодной красоты; я жажду жизни, тепла, света! Позволь мне вернуться и снова начать жить». Визе словно вторит Нансену: «Великая, вещая ночь! Жизнь идет своим чередом, часы отстукивают свои секунды, минуты, часы, месяцы, годы — и все это пропадает где-то в вечности... А ты сидишь здесь, за 80-м градусом, окруженный насыщенной смертью природой... Мрак и холод; незримо совершает над горизонтом свой путь солнце, и ни одного луча-улыбки не шлет в это мрачное царство, где все застыло в безмолвии...»

Да. Полярная ночь — самое трудное время на дрейфующих станциях. Не только из-за погоды — постоянных ветров и метелей, температуры, не поднимающейся выше минус сорока...
Виктор Карасев — один из самых опытных на СП-28 — зимовал неоднократно и в Арктике, и в Антарктиде. Его я и спросил, что он думает о полярной ночи:

— Когда долгое время живешь в маленьком ограниченном коллективе, не все так просто... Вот приехали мы на льдину: каждый со своим характером, своей судьбой, отношением к жизни. Проходит время. Если дома, на Большой земле, впечатления от человека, с которым, к примеру, сталкиваешься каждый день на работе, как-то растворяются в большом числе контактов и встреч, то на льдине все это оседает, копится, нередко принимает и негативную окраску. В начале зимовки — все хорошие товарищи, в середине — некоторые могут в твоей оценке перейти уже в другую категорию. Так же оценивают и тебя... Это не открытие нашей станции — это общий закон. Бытует мнение, что с опытными полярниками зимовать легче, чем с молодыми. Не знаю, мне кажется, это неверно. У молодых реже встречается такое отношение: «Ладно, мол, бывали, знаем...» И все равно Чернышеву я не завидую. Ведь он самый молодой в истории начальник станции, а быть начальником и в то же время товарищем — ох как нелегко...

Большинство ребят комсомольско-молодежного коллектива оказались молодцами — не позволили себе расслабиться, замкнуться в себе, загрустить. Почему большинство? Да потому, что были и такие, с которыми пришлось расстаться: один так и не сумел приспособиться к жизни на льдине, второго за некорректное отношение к товарищам тоже пришлось отправить домой.

У полярников бытует мнение, что, пожив полгода на дрейфующей льдине, узнаешь человека лучше, чем за двадцать пять лет жизни на Большой земле... Наверное, так и есть.

Иван Дмитриевич Папанин так вспоминал о дрейфе на СП-1: «Мы, конечно, не ждали, что на льдине будет спокойная жизнь, но и не представляли, что она будет столь перенасыщена всякими происшествиями, требовавшими от нас выдержки и терпения».

Одно из самых распространенных бедствий на дрейфующих станциях — разлом льдины. Явление это для полярников привычное, хотя и всегда неожиданное. Движущийся лед может издавать самые различные звуки — от звона лопнувшей струны до грохота взлетающего реактивного лайнера. Сила эта всесокрушающая — даже ледяное поле средней величины имеет массу около трех миллионов тонн. Не было, пожалуй, ни одной дрейфующей станции, избежавшей разломов и торошений: льдину СП-5 в течение года ломало 25 раз, станцию СП-9 вообще пришлось эвакуировать; предыдущую комсомольско-молодежную станцию СП-19, находившуюся на ледяном острове, разломало на отдельные кубики в 30—40 метров. На «Двадцать восьмую» приходили тревожные известия с СП-27, дрейфовавшей в тысяче километров от нас. После серии расколов льдина уменьшилась до ста метров, а полярников пришлось снимать специальным рейсом атомохода «Сибирь».
Когда комсомольцы СП-28 только готовились к открытию станции, известный советский исследователь Арктики академик Алексей Федорович Трешников спросил начальника станции Сашу Чернышева, приходилось ли ему работать на СП во время разлома?

— Приходилось,— ответил он.

— Ну, тогда хорошо,— сказал Трешников,— тогда, значит, к таким ситуациям вы готовы...

Нужно сказать, что «Двадцать восьмой» повезло. Трещины проходили по ледовому аэродрому, крошили, отламывали куски с боков льдины, доставили множество хлопот и дополнительной работы, но сам лагерь обошли стороной. К торошению на СП-28 привыкли, как привыкают к толчкам в купе поезда на крутом повороте железной дороги. Внешне никто не проявлял беспокойства и паники, но в глубине души все были готовы к возможному испытанию, не позволяли себе расслабиться, забыть, что под ногами холодные толщи вод Северного Ледовитого океана.

Солнце здесь скрылось за горизонтом еще в октябре прошлого года... Но все на свете кончается. День ото дня все светлее и светлее становились сумерки. Метеорологи Коля Панин и Алеша Логинов высчитали для нашей широты и день возвращения солнца — 24 февраля. Этот день на полярных станциях особый. Появление солнца не только кладет конец полярной ночи, но и предвещает скорое наступление света, весны, а значит, и возвращение домой.

К празднику готовились всей станцией: до хрипоты обсуждали программу предстоящего торжества, на одном из холмов построили снежную крепость, для ее штурма напилили аккуратные кубики снежков — при температуре за сорок их руками не слепишь. До позднего вечера гидрологи клеили из поролона маски и раскрашивали их разноцветными красками... А на следующее утро все собрались у кают-компании. Самые нетерпеливые забрались на крышу, в надежде скорее увидать хотя бы краешек светила. Как нестерпимо медленно тянулись минуты! Как соскучились, истосковались глаза по теплому желтому солнечному свету! Как ждала и просила его каждая клеточка тела.

Наконец величаво и медленно, пробив тонкую полоску облаков, из-за горизонта показался краешек солнца.

— Это еще не солнце, а только его отражение,— авторитетно заявил кто-то.

— Не слушайте его, отражения без солнца не бывает! Да здравствует солнце!

Отдельные слова потонули в общем» восторженном шуме. Трудно было выдержать, устоять на месте. Ноги, сами того не желая, спотыкаясь на неровной, заснеженной поверхности льдины, побежали навстречу солнечному свету... А потом был отчаянно веселый штурм снежной крепости, торжественное сожжение чучела полярной ночи, чай и горячие блины Бори Гуричева, заливистые переборы баяна Пал Петровича.

Вот и пришла весна. Длиннее стал световой день, да и ночи стали почти совсем светлые. Исчезли с небосклона краски северного сияния. Больше мы его не увидим в этом году. Температура, правда, все еще зимняя. 6 марта был зафиксирован абсолютный минимум для СП-28 — минус 48 градусов по Цельсию. Ничего, весна морозов не боится.

Подумать только, целый год прошел... Весна, лето, осень, долгая зима и снова весна. Наверное, так далеко и надолго стоит уезжать только ради очень интересного и нового дела. А дело было действительно новым и интересным: на пустом месте построили станцию. Вот она, живет, работает! Следующей смене, тоже кстати комсомольско-молодежной, уже не придется начинать с нуля, но все-таки это очень много — год, проведенный на льдине. Отсюда, со льдины, многое видится по-иному, просто не умеешь или не можешь оценить там, на Большой земле, самые простые человеческие радости-хлопоты...

СП-2 8 — Москва

Александр Кочетков

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5458