Мацумото, наши соседи

01 сентября 1990 года, 00:00

Семейный портрет с вариациями

Наши постоянные читатели, очевидно, помнят помещенную в 5-м номере журнала за этот год зарисовку «Волшебный фонарь». В ней рассказывалось о старинных фотографиях, открытках, диапозитивах, где запечатлена ушедшая уже жизнь, быт, обычаи народов. Мы высказали предположение, что во многих семьях, наверное, сохранились эти — бесценные теперь — образы прошлого, и обратились к читателям с просьбой присылать их нам в журнал, рассказывая о том, как они попали в семью, что на них изображено.

«Первой ласточкой» стал сотрудник Московского университета Эдгар Иосифович Берковский. Он принес в редакцию альбом, сохранившийся от бабушки-иркутянки. В 1918 году она совершила путешествие в Японию — благо там было спокойно, да и добираться ближе и удобнее, чем до Европы, а по тем временам и до Петрограда и Москвы. Воспоминаниями бабушка, увы, внуков не баловала, поэтому мы размышляли: что же написать к этим симпатичным открыткам?

В это время в редакцию пришел наш давний автор — журналист Константин Преображенский. Увидев открытки, он восхитился: оказалось, что очень многое из того, что на них изображено, сохранилось в Японии по сей день.

Причина этого и проста, и сложна одновременно. Кроется она в незыблемости той важнейшей ячейки общества, которая называется семьей. А японская семья во многом осталась неизменной. Конечно же, и она сильно отличается от семей своих бабушек и прабабушек: меньше детей; другая пища — тот же рис, но гораздо больше мяса; не из того материала шьют кимоно. Но шьют-то именно кимоно!

А такие важные вещи, как отношения между мужем и женой, детьми и родителями, семьей и соседями — остались почти неизменными. Семья и соседи. Глава семьи на службе и дома. Семейные праздники.

Чем больше мы слушали увлекшегося япониста, тем яснее вырисовывался у нас план, к участию в котором мы хотели бы привлечь и вас, уважаемые читатели.

Но начнем по порядку.
В том, что семья — важнейшая ячейка общества, убеждать никого не надо, это вроде бы все знают, «Покой в семье, покой в Поднебесной»,— говорили древние китайцы, сосредоточенные, как всегда, на своей империи, но смысл этих слов общечеловеческий.

Гораздо меньше известно, что семьи бывают разные. Мы не имеем в виду разницу между счастливыми и несчастливыми семьями. И классическую формулу Толстого «все счастливые семьи похожи друг на друга...» можем лишь уточнить: все счастливые русские семьи похожи, как похожи английские, китайские, берберские — и так далее.

Семья — хранитель национальной самобытности. Именно в семье дети получают обширную и растворенную в самой жизни информацию обо всем: от взаимоотношений между поколениями до организации праздничного стола. И будничного тоже.

Постараемся немного пояснить. В русской, например, семье дети говорят родителям «ты», а в украинской — «вы». И, услышав в совершенно обрусевшей семье: «Вы, мама, куда идете?» — можно безошибочно определить, что родители родом с Украины. Мелочь, казалось бы. Да, но в этой мелочи — крупица национальной самобытности.

А возьмите праздничный стол. В будние дни люди питаются — у нас по крайней мере — в общем-то одинаково. Но есть некоторый набор блюд, без которых праздник — не праздник, причем у каждого народа эти блюда свои. И даже гостей сажают по-разному, в зависимости от того, какое место наиболее почетно.

«Что ж тут особенного? — скажете вы.— Гак ведь у всех». Присмотритесь повнимательнее, и вы увидите — нет, не у всех. Л именно у вас, у вашего народа, в вашей семье.

И это может стать интересным для всех. Напишите нам об обычаях и семейных обрядах, о праздниках и буднях. При этом мы обращаемся не только к представителям малочисленных народов, узнать о жизни которых будет полезно и поучительно всем. Семейные обычаи русского народа тоже очень интересны (а теперь, может быть, и менее известны, чем быт иных народов).

Мы приглашаем писать всех. Нас интересует и деревенский семейный быт, и городской, и дворянский, и мещанский. Мы постараемся помочь вам в том, чтобы сделать это поучительным и занимательным чтением для наших читателей.

Если у вас есть фотографии из семейных альбомов, если вы помните истории из жизни тех, кто на них изображен, можете смело их нам присылать. Словом, мы хотим — с вашей помощью — регулярно вести тему «Семья» в будущем году.

А сегодня запускаем пробный шар и ждем ваших откликов.

Итак, познакомьтесь, пожалуйста, с семьей Мацумото.

 

Однажды в электричке, мчавшейся из Токио в один из многочисленных пригородов японской столицы, я познакомился с госпожой Мацумото. Неторопливо проходя по вагону в поисках свободного места, она заметила, что я читаю русскую книгу, и, смущенно улыбнувшись, поздоровалась со мною по-русски.

Я встал и уступил ей место, чему она была несказанно рада, хотя и долго отнекивалась, прежде чем сесть, потому что уступать места женщинам здесь не принято.

Так мы познакомились. Госпожа Мацумото рассказала, что несколько лет прожила в Москве, где ее муж работал помощником представителя одной из крупных торговых фирм. Сейчас она, с утра съездив в Токио на сбор Ассоциации домашних хозяек, спешила домой, чтобы успеть забрать младших детей из детского сада и встретить из школы старшую дочь. Ехать вместе нам оставалось еще около часа, и в конце пути мы обменялись визитными карточками. Мы побывали в семействе Мацумото, они нанесли визит нам, и все, что я видел в их доме, навело меня на мысль, что в этой стране много счастливых семей. И все они в общих чертах одинаковы...

Я не претендую на открытие, это сказано до меня. Мое же дело поведать о прочной японской семье. На основе того, что я увидел в доме Мацумото, в других домах, а также того, что мне рассказали, могу утверждать — действительно, эти семьи одинаковы. Потому я и назвал свою зарисовку «Мацумото, наши соседи», хотя г-н и г-жа Мацумото жили далековато от нас. Но точно так же жили и наши соседи — не знаю, как их звали. Может быть, Като, а может быть, Сато или Каяма.

...Госпожа Мацумото проснулась, как привыкла, на несколько минут раньше звонка будильника. Через пять минут колокольчики будильника исполнили «Турецкий марш» Моцарта, потом, устрашающе заскрежетав, эстрадную мелодию и после этого забарабанили так резко, что вскочил бы и очень крепко спящий человек.

Протянув руку к будильнику, она выключила его.
Госпожа Мацумото лежала на полу — соломенном, мягком, долгие годы издающем щекочущий ноздри, едва уловимый, нежный запах сена. Широкий матрас — двуспальный, но соседнее место под голубым одеяло» пустовало.
— Должно быть, заночевал в капсуле,— подумала она о муже, равнодушно глянув на нетронутую подушку.

Капсулами называются изобретенные в последние годы хитроумные гостиничные номера-одиночки, обильно расплодившиеся в кварталах увеселений, каких полно в каждом японском городе. Они предназначены для посетителей недорогих ресторанов, которые, увлекшись застольной беседой, опоздали на последнюю электричку. Маленький аккуратный домик семьи Мацумото, участок земли под который был приобретен на деньги, скопленные во время командировки в Москву, расположен в полуста километрах от столицы.

Комната-капсула больше всего напоминает пространство между нижней и верхней полками купе в поезде. В ней можно лечь на свежие простыни, задернуться занавеской, включить при желании стоящие здесь же стереосистему и крошечный телевизор и благополучно провести время до утра, а стоить это будет немногим дороже, чем билет до дома. Капсулы расположены одна над другой штабелями, и на верхние этажи приходится подниматься по лесенке.

Почти каждый день господин Мацумото заходит в ресторан вместе с коллегами по работе, чтобы провести вместе вечер. Так издавна принято в Японии: тут считают, что такое сплочение коллектива благотворным образом сказывается на работе, которой господин Мацумото и так отдает все дни без остатка. Супруга тоже считает это совершенно нормальным, потому что все другие семьи их круга ведут точно такой же образ жизни.

Муж проводит время дома только по воскресеньям и по большим праздникам. Главный из них — Новый год, когда никакие учреждения и фирмы не работают целую неделю. Первого января Мацумото, одевшись по обычаю в кимоно, всей семьей отправляются в ближайший синтоистский храм испросить себе у многочисленных богов благополучия на будущее.

У госпожи Мацумото кимоно белое, расшитое золотом и шелком, с воротником из серого меха норки, а у мужа — синее, словно конторский халат, и подбитое ватой. Когда он, спрятав ладони в широкие рукава, неторопливо шагает по шуршащей гравием дорожке, переваливаясь в деревянных сандалиях на двух высоких каблуках-дощечках, то напоминает журавля и кажется еще более худым и тщедушным, чем на самом деле.

Десятилетняя Эмико в почти таком же красивом кимоно, как у матери, идет рядом с ней, держась за руку, а младшие Хироси и Хироми бегут впереди. Малышка Хироми в теплой шубке, зато Хироси — в пиджачке и коротких штанишках, несмотря на мороз. Что поделаешь: здесь принято закаливать детей, особенно мальчиков, со второго дня жизни!
 
В будние вечера господин Мацумото, если он проводит их дома, отужинав, смотрит вместе со всей семьей телевизор или молча сидит, покуривая, в жестковатом низком кресле, стоящем в крошечном холле перед выходом на веранду: по канонам японской архитектуры, это пространство сберегается для уединенного отдыха главы семейства.

Тогда его жена, достав из маленького стенного шкафа бокал тонкого стекла, наливает немного армянского коньяка из московских запасов и посылает Эмико отнести отцу.

Поставив бокал на маленький поднос, Эмико, неслышно ступая, чтобы не нарушить покой отца, подходит к креслу справа и опускается на одно колено... Отец с улыбкой принимает бокал и потом долго потягивает коньяк, наслаждаясь его острым и терпким запахом, который задерживается в сужающихся кверху краях бокала. Ни «спасибо», ни «молодец, иди» — но в его улыбке содержится все это и даже больше.

Отношения между отцом и старшей дочерью — священная область семейных чувств на Дальнем Востоке, исполненная и восторженного преклонения, и почтительной нежности, и терпеливой заботы.

...Когда жители Японии впервые увидели по телевизору выступления советской гимнастки Нелли Ким, их сердца дрогнули. Нет, они знали, что Нелли Ким — кореянка (а к корейцам в Японии относятся не лучшим образом), но она пришла на экраны из малоизвестной и, в общем, по-прежнему чуждой России,— представительница нации, очень близкой по духу и крови. Нелли Ким нашла здесь восторженное поклонение, которого не ожидала и которое связано было отнюдь не только со спортом.

Тогда один из японских журналов срочно заказал агентству печати «Новости» серию фотографий из жизни гимнастки. Сюжет каждой из них был подробнейшим образом оговорен: журналисты знали, какой образ нужен читателям. Одна из фотографий должна была быть такой: Нелли Ким, согнувшись в поклоне или опустившись на колено, подносит горящую спичку к кончику сигареты своего почтенного отца г-на Кима, сидящего за столом... Был ли выполнен этот заказ, мне неизвестно.

Разумеется, и маленький Хироси не остается равнодушным к тому, что отец проводит свой редкий досуг дома. Не избалованный обществом мужчин, он то и дело подбегает к нему, показывая свои новые игрушки, книжки. Господин Мацумото с удовольствием играет с сыном, то включая заводного робота, то манипулируя рычажком дистанционного управления крошечной полицейской машины, которая с диким воем бегает по узким коридорам дома.

Но в целом г-н Мацумото занимается домашними делами мало, будучи, как и все японские мужья, полностью ориентирован на внешний мир, в котором и создает благополучие своих домашних. Забота же об их, так сказать, тыловом обеспечении лежит на плечах госпожи Мацумото, относящейся к этому со всей серьезностью, как к главному делу жизни...

Тут я сделаю маленькое отступление.

Положение японской семьи в целом благополучное. Разводов здесь почти не бывает. Лишь одна десятая часть детей жалуется на свою отчужденность от дома, все же остальные говорят социологам, что довольны судьбой. Более восьмидесяти процентов детей мечтают заботиться о родителях в старости.

Ведущая роль в японской семье принадлежит матери. Почти все дети признают, что матери понимают их лучше, чем отцы, и с ними легче находить общий язык.

Но так рассуждают не только дети. Как показал опрос, проведенный недавно газетой «Асахи» в Токийском университете, большинство студентов называли своих матерей первыми в списке наиболее уважаемых людей, который каждому было предложено составить.

В Японии, как и у нас, сложено немало песен о матери, но они отличаются от наших, хотя их тоже поют преимущественно мужчины. Если наши песни, как правило, сдержанны, величаво-спокойны и нередко перекликаются с военной темой, то японские исполнены болезненного надрыва, вызывая представление о беззащитном, горько плачущем ребенке.

Когда в шестидесятые годы Токийский университет был охвачен студенческими волнениями и находился на осадном положении, на стенах его зданий среди множества вывешенных там политических лозунгов и транспарантов был и такой, какого не найти, наверное, в других университетах мира, хотя студенческие волнения происходят и там: «Мама, ты одна понимаешь, как мне тяжело! Не заставляй меня прекращать борьбу — посмотри, как плачут деревья...»

Есть в Японии телепередача, пользующаяся большой популярностью. Она называется «Семейное пение». В ней участвуют родители и дети, и поют они то вместе, то поодиночке. Подспудно в этой передаче звучит мысль о важности семьи как таковой, ее единстве в любых невзгодах.

Певцы иногда ошибаются, сбиваясь с ритма, и это вызывает взрывы смеха.

В одной из таких передач принимали участие сразу четыре поколения одной семьи — от дошкольников-внуков до столетней бабушки. Она, конечно, не пела, а только сидела в кресле-каталке, ласково наблюдая за внуками. Когда все песни были исполнены, большая семья выстроилась хороводом вокруг кресла бабушки. Ударил барабан, запела флейта, и все, как один, воздели руки и, помахивая ими в такт, прошли в ритмичном и быстром танце. Можно ли найти более лаконичное и трогательное выражение любви, крепости родственных связей?

Когда я рассказывал своим японским знакомым, что каждый третий брак у нас заканчивается разводом, что сотни тысяч отцов не останавливаются перед тем, чтобы бросить семью на произвол судьбы и завести новую, что сотни тысяч матерей, уязвленных супружеской неверностью, сами требуют расторжения брака, принося в жертву своему самолюбию маленьких детей, обрекая их на безотцовщину и бедность, многие отказывались верить мне. С их точки зрения, особенно матерей-домохозяек, такое невозможно: «Люди не могут не понимать,— говорят они,— что будущее семьи — это не личное дело супругов, а нечто качественно более высокое, чем они сами…»

Госпожа Мацумото идет по узкому коридору в детскую спальню. Эмико уже поднялась сама и сейчас стоит в розовой пижамке перед зеркалом в холодной ванной и чистит зубы.

Хироси и Хироми еще спят, разбросавшись на широком матрасе, и Мацумото-сан, опустившись на колени, ласково тормошит их...

Через полчаса все сидят, поджав ноги, вокруг обеденного стола. Перед каждым чашка риса, блюдце с горько-соленым жареным лососем, нарезанными огурцами и помидорами, сладковатой квашеной редькой. В пиалах дымится коричневый суп из перебродившей сои с мелкими ракушками.

Дети усердно работают палочками, и госпожа Мацумото не успевает накладывать им новые порции риса из кастрюли-скороварки, стоящей рядом. Сама она сидит во главе стола и внимательно наблюдает за детьми.
— Хироси, не торопись!..
— Хироми, девочкам не пристало чавкать!..
Перед ней ничего не стоит. Она еще успеет, не торопясь, выпить кофе: впереди свободный день. Как и большинство японских жен среднего достатка, Мацумото-сан нигде не служит.

Вскоре, собравшись в тесной прихожей, дети, стараясь не толкать друг друга, надевают уличную обувь. Пол здесь устроен на вершок ниже, чем во всем доме и оттого зимой тут застаивается холодный воздух. Сейчас ранняя весна, ярко светит солнце на улице легко дышится, и дети весело выбегают за порог.

Заперев дверь на ключ, госпожа Мацумото в два шага пересекает двор. Здесь на узкой полоске земли, сохраненной между стеной дома забором, сложенным из серого камня, семья умудрилась вырастить несколько мандариновых деревьев.

Хлопнув калиткой, все четверо шагают вниз по узкому переулку. У них одинаковая походка — медленная, расслабленная, словно идут они после тяжелой работы. Так ходят многие японцы, и сейчас уже не узнать — почему.

В конце короткого переулка Эми-ко поворачивает и бежит к школе, потряхивая желтым ранцем.

— До свидания, старшая сестричка! — во весь голос кричат ей Хироси и Хироми, и Эмико, обернувшись, весело машет им рукой. Хироси на полтора года старше Хироми, но она почтительно называет его «старший братец» и во всем слушается. Такое обращение, по обычаю, должно остаться у них на всю жизнь.

Детский сад, как и любое нужное человеку заведение в этой стране, находится поблизости. Сквозь его железную ограду видно, как малыши в желтых панамках, доложив — каждый сам — дежурной воспитательнице о своем прибытии, бегут на площадку для игр; там уже их сверстники роют лопатками кучу серого морского песка, взбираются на железную горку, гоняются друг за другом. Хироси и Хироми, взволнованно дыша, прибавляют ходу.

— Тише, тише, я не успеваю за вами! — смеется госпожа Мацумото. У ворот стоит молодая воспитательница, встречающая каждого ребенка подчеркнуто низким поклоном, как бы приглашающим поклониться в ответ. Торопливо согнув в поклоне узкие спинки, Хироси и Хироми докладывают о прибытии и тотчас смешиваются с толпой детей.

Вернувшись домой, госпожа Мацумото неторопливо убирает дом, вычищает его до последней пылинки.

Наступает обеденный час. Пришла пора забирать малышей из сада.

Как и большинство японских жен, госпожа Мацумото редко готовит дома. Она полагается на бесчисленные ресторанчики и кафе японской, китайской и европейской кухни. Готовят там вкусно, а цена необременительна: рестораторы закупают продукты по низким оптовым ценам. В одно из таких кафе и зашла со своими детьми госпожа Мацумото. Хироси и Хироми тотчас устремились в угол и уселись за столик, расположенный напротив никогда не умолкающего телевизора.

Кафе тесное, площадью своей оно не превышает европейской комнаты средних размеров. Столики стоят так плотно, что госпоже Мацумото приходится боком пробираться между ними. Хозяйку кафе она помнит еще девочкой, вместе играла с ней когда-то. Но сейчас та встречает их, как, и подобает в приличном заведении, без всякого панибратства, подчеркнуто официальным голосом воскликнув: «Добро пожаловать!»

В кафе во всем полный порядок: хозяйке никогда бы самой не справиться, не помогай ей муж. Они работают бок о бок, с утра до вечера. Так же и во всех других ресторанчиках, аптеках и лавках в околотке, городе и во всей стране. Всякий мелкий бизнес здесь семейный. Волей-неволей он способствует сплочению супружеских пар, компенсируя несовершенство человеческого естества, в соответствии с которым взаимное влечение жены и мужа со временем ослабевает. Из этого хотелось бы сделать вывод, что с введением в нашей стране в широких масштабах семейного подряда количество разводов у нас уменьшится...

Вспоминаю одно из приглашений в дом Мацумото.
...Во главе стола в маленькой гостиной сидел господин Мацумото, одетый в строгое кимоно темно-зеленого цвета. После ванны лицо хозяина дома было свежим, а начинающие редеть волосы тщательно прилизаны. Мы уселись на корточки по правую руку от господина Мацумото, а домочадцы — Эмико, Хироси и Хироми — по левую.

Госпожа же Мацумото не присаживалась вовсе. Одетая для быстроты передвижений по тесному коридору в просторную шелковую кофту и по-матросски широкие брюки, прикрытые кокетливым разовым передником со множеством оборок, она неутомимо путешествовала в кухню и обратно в гостиную, принося и расставляя на столе все новые фарфоровые тарелки, соусницы, крошечные графины для сакэ. Эмико, то и дело вставая из-за стола, помогала ей.

Госпожа Мацумото водрузила на стол электрическую жаровню и, щелкнув выключателем, поставила рядом большое белое блюдо, на котором были фигурно уложены ярко-красные, Тонкие, как бумага, лепестки свежайшего сырого мяса. Их полагалось, подхватив палочками и на секунду прижав к раскаленному чугуну жаровни, обмакивать в соус и отправлять в рот.

— Что, мясо тухлое? — строго спросил господин Мацумото, обращаясь к жене.
— Нет, что вы, только сегодня покупала! — с успокаивающей улыбкой отвечала она, ничуть не обидевшись.

Это был, как ни странно, предобеденный реверанс, обращенный к гостям. Он должен был означать самокритичность, а значит, смирение и кротость всей семьи, издавна воспринимающейся на Востоке как единое целое. Перевести его на русский язык следовало бы так: «Не взыщите за ничтожность моего угощения...»

Тут громко зазвонил телефон, стоявший прямо под локтем хозяина, но господин Мацумото и бровью не повел, словно бы ничего не слышал. Только его жена, тихонько обойдя мужа сзади, осторожно взяла трубку.

— Здравствуйте, бабушка! — радостно вскрикнула она.— Как ваше здоровье?
С полупоклоном она передала трубку мужу, тотчас почтительно сникшему.
— Здравствуйте, мама, как ваше здоровье? — тихим голосом произнес он...

Поговорив немного с матерью, сообщив ей, что дома все здоровы, он положил трубку и вновь принял величественную осанку, горделиво расправив плечи.
Жестом я предложил госпоже Мацумото присоединиться наконец к нам, как и подобает хозяйке дома.
— О нет, мне не положено! — испуганно замахала она руками. Чтобы сгладить минутную неловкость, я спросил господина Мацумото, определил ли он, где вся семья будет проводить свой недолгий ежегодный отпуск. Тот с достоинством кивнул, выпивая рюмку сакэ.
— И где же? — поинтересовался я. Но Мацумото-сан промолчал, словно не расслышал вопроса.
— Мой муж так занят на работе, где ему помнить о таких мелочах! — с извиняющейся улыбкой сообщила из-за его спины жена.
— В этом году мы поплывем на пароходе на Тайвань, оттуда в Сингапур и Гонконг, а затем в Южную Корею... Муж уже заказал билеты,— пояснила госпожа Мацумото, хотя и заказывала билеты, и подбирала маршрут поездки сама, ни с кем, в том числе и с господином Мацумото, особенно не советуясь, ибо это, как и все вопросы, связанные с поддержанием в семейном очаге огня, полностью относились к ее компетенции — жены и хозяйки дома.

После обеда в кафе, оставив детей дома одних, Мацумото-сан пошла на стоянку машин, находившуюся в конце квартала. Там почти все окрестные домовладельцы держат свои автомобили, потому что ни в большинстве дворов, ни на узеньких городских улочках для машин просто нет места. Ей надо было съездить в город за покупками.

По пути она остановилась у крошечного серого особнячка — районного отделения банка Мицубиси, куда переводится зарплата мужа. Потом весь вечер Мацумото-сан готовит с Эмико уроки.

Когда самый трудный предмет, математика, выучен, она решает, что дочери надо еще немного потренироваться, и достает учебник, изданный специально для матерей, полагающих, что детям слишком мало задают на дом.

В это время Хироси и Хироми смирно лежат на полу, в детской, уставившись в телевизор, по которому передают нескончаемую программу мультфильмов.

Стрелка часов приближается к девяти.

— Пора спать! — ласково напоминает госпожа Мацумото детям.

Мужа все нет... Но стоит ли беспокоиться? У каждого из них свое дело, и оба трудятся на благо семьи, не покладая рук. Зато уж в воскресенье наверняка все будут вместе. Скорее бы воскресенье...

К. Преображенский

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5067