Бразилия: штрихи к портрету

01 декабря 1971 года, 00:00

Когда заходит речь о Бразилии, трудно обойтись без традиционной формулы, утверждающей, что «Бразилия — это страна контрастов». Контрасты действительно имеются. И пожалуй, самые разительные на нашей планете. Одни граждане этой страны водят в небесах реактивные лайнеры, делают пересадки сердца и строят атомную электростанцию, другие не подозревают до сих пор о существовании колеса, письменности и добывают огонь трением деревянных палочек друг о друга. Одни граждане этой страны покупают роскошные лимузины за сорок тысяч крузейро. Другие за четыре крузейро моют их. Одни строят роскошные дворцы на Копакабане, другие живут в них. Все это верно, но всего этого мало, чтобы понять характер и заглянуть в душу бразильца.

...Однажды я остановил машину на одном из перекрестков Рио-де-Жанейро, чтобы спросить, где находится переулок Мигель Перейра. Первый же прохожий сказал, что мне следует повернуть направо. Его перебил другой, утверждавший, что мой переулок находится за углом налево. В спор вмешался третий, предложивший мне вернуться на два квартала назад. Сзади уже нетерпеливо гудели два «фольксвагена», и полицейский, подошедший поинтересоваться причиной заминки, заявил, что разыскиваемый мной переулок находится в трех кварталах впереди. Вышедший из соседней парикмахерской мастер с намыленной кисточкой в руках заметил, что проехать вперед невозможно: улица разрыта. Тогда газетчик из близлежащего киоска посоветовал мне идти пешком, заявив, что он присмотрит за машиной. Я собрался припарковать ее к обочине, но не мог этого сделать, так как ветровое стекло было закрыто двумя полуголыми негритятами, вдохновенно удаляющими с ветрового стекла несуществующую пыль. Прошло еще несколько минут, движение на улице было парализовано метров на триста в обе стороны, пока я выяснил, что переулок Мигель Перейра находится на другом конце города.

Окно на Копакабану

Я пал жертвой собственного легковерия, я забыл о фанатичном доброжелательстве и гостеприимстве «кариокас», как зовут жители Рио. Кариокас, вероятно, воплощают в себе наиболее характерные черты «стопроцентного бразильца». Того самого, с которым вы сталкиваетесь, ступив на землю этой доброй и щедрой страны. Который через мгновенье после знакомства тащит вас выпить с ним кофе, через полчаса приглашает к себе домой, а расставаясь, обнимает вас с сердечностью закадычного друга. Впрочем, не забывайте, что если он назначил вам деловое свидание или дружеский «междусобойчик» «ровно в полдень», то не следует понимать это приглашение буквально и появляться в условленном месте ранее половины первого: в этой стране, шумной и безалаберной, никто никуда не торопится и никто никогда не приходит вовремя.

Но когда вы встретитесь со своим новым другом, забудьте обо всех остальных делах, запланированных на этот день: дружеская беседа затянется до вечера либо до утра. Потому что нет для бразильца занятия слаще, чем задушевный разговор за кружкой пива или рюмкой лимонной водки. Из этого, впрочем, не следует делать поспешный вывод о пристрастии кариокас к спиртному: в этой стране, где бутылка водки стоит втрое, а некоторые сорта и впятеро дешевле билета в кино, за пять лет я не встретил и пяти пьяных. На последнем карнавале — шумном и буйном народном празднике, длящемся четыре дня и четыре ночи подряд, я видел всего лишь двух мертвецки пьяных граждан. Оба были американские туристы.

Невозможно в нескольких словах набросать, хотя бы эскизно, портрет рядового бразильца. Но из десятков штрихов, особенностей и деталей, рисующих его, хотелось бы выделить самые главные: дружелюбие и оптимизм. И это кажется особенно удивительным, когда вспоминаешь, как трудно живется этим людям, которые обладают удивительной и счастливой способностью хмелеть от стакана пива, веселиться на пустой желудок и прятать свои заботы и боль, свою неустроенность и отчаяние под маской веселья и беззаботности. Может быть, они великие притворщики, а может быть, великие жизнелюбы.

Публикуемые в этом номере журнала очерки о Бразилии и бразильцах не могут претендовать на энциклопедический охват всех особенностей и примет, отличающих эту нацию от других. Но все же они помогут получить некоторое представление о том, что за люди бразильцы.

 

И. Фесуненко

 

 

 

Окно на Копакабану

Рио-де-Жанейро — украшение континента. Копакабана — украшение Рио-де-Жанейро. Таково непререкаемое мнение бразильцев. Это город в городе, живущий своей собственной, отличной от остальных районов жизнью.

Сегодня невозможно себе представить Рио-де-Жанейро без Копакабаны. Еще труднее себе представить, что этот район, где землю нынче выкраивают с точностью до сантиметра, относительно недавно вообще не входил в черту города и представлял собой бросовую, незаселенную сушу, точнее — песчаные отмели, заросшие пальмовыми деревьями.

Где-то в районе нынешнего переулка Магальяэс стоял домишко врача, признававшего лишь одно лекарство — свежий воздух и покой. Район Копакабаны — относительно близкий к городу и совершенно безлюдный — являлся идеальным местом для лечения недугов именно этим методом. Было это в 80-х годах прошлого века. Врача звали Фигейредо Магальяэс.

На Копакабане давно нет ни пальмовых рощ, ни просто пальм. Сначала здесь стали появляться легкие особняки, утопающие в зелени. Особняки разрастались, вытесняя рощи и сады; когда уже нечего было вытеснять, дома прижались друг к другу и потянулись вверх. Одноэтажные сносились, чтобы дать место многоэтажным, потом пришли бетонные небоскребы и упразднили архитектуру.

Когда-то город был окружен горами. Теперь горы окружены городом. Улицы вгрызаются в горы и проходят сквозь них. Туннели открывают новые районы для строительства, повышают стоимость земли, а заодно служат местом ночлега для тех, у кого нет крыши. Без двух своих туннелей Копакабана была бы полностью изолирована от города горами.

Сейчас на Копакабане проживает 250 тысяч жителей, как у нас принято говорить, с постоянной пропиской. Еще 500 тысяч — это постоянное число приезжих. Сотни людей ежедневно пересекают океан, чтобы полюбоваться тем же океаном именно с этой набережной. В районе Копакабаны находится 10 церквей, 132 колледжа, 13 посольств, 4 библиотеки и проч. и проч.

Знаменитый пляж представляет собой узкую полоску песка длиной 6 километров и ограниченную с одной стороны грохочущим прибоем, за который заплывают лишь спасатели, когда вылавливают самонадеянных приезжих купальщиков, а с другой — асфальтом, по которому идет бампер в бампер смердящий и ревущий поток автомашин. Узкая полоска песка, затоптанного и заплеванного. И если бы не океан, время от времени смывающий грязь, и не тропическое солнце, хваленый пляж давным-давно превратился бы в помойку.

Иногда океан бунтует. Валы, громоздясь один на другой, упорно надвигаются на асфальт. Пляж пустеет, пустеет улица. Волны, откатываясь, оставляют на асфальте клочья дрожащей пены... А потом вода бросается в наступление. Вот уже первые языки докатываются до домов, вползают в подъезды, врываются в подвальные гаражи и топят стоящие там «мерседесы» и «мустанги». С витрин ювелирных магазинов быстро убирают бриллианты и золото.

Но такое бывает редко. Очень редко.

Обычно же тысячи более чем полуголых бездельников и бездельниц слоняются по авениде Атлантик или устилают собою всемирно известную песчаную полоску длиной в шесть километров.

В Рио около пяти миллионов жителей. Стариков при этом очень мало. Бразильцы в своей основной массе — молодой народ. (Если можно было бы не думать о причинах этой молодости: средняя продолжительность жизни — 40 лет!) Жара гонит людей к воде. В праздничные и воскресные дни прибрежные пески превращаются в своеобразные цветники от бесчисленных ярких зонтов и купальных костюмов. Купальник для бразильца то же самое, что и платье. И не простое, а выходное. И стоит он дороже иного платья. Мода и здесь диктует свои законы. А законам необходимо повиноваться. Чем меньше материала, тем изощреннее фантазия модельеров. Создать из двух лоскутков произведение портняжного искусства — дело нелегкое. Но когда это удается — эффект потрясающий: во всяком случае, не обладай бразильские портные этим искусством, число автомобильных столкновений на Копакабане наверняка бы уменьшилось.

Можно сказать, что на пляж приходят не только ради купания, скорее даже не для купания. Можно почти безошибочно определить по пляжному снаряжению если не классовое, то финансовое положение купальщика. Молодая смуглая женщина с огромным тюрбаном на голове (это прикрытые бигуди — в таком виде принято ходить по городу) расположилась на походном шезлонге. Над ней четырехугольный яркий четырехцветный зонт. У ног в песке копошится под надзором няньки (молодой негритянки) пара карапузов. На даме солнцезащитные очки, стоимость которых значительно превышает месячное жалованье няньки. Дама осматривает соседних дам. Потом начинается процедура втирания кремов для загара. Пузырек с остатками крема передается в пользование няньки. Очевидно, таков ритуал. Трудно удержаться от улыбки, наблюдая, как средство для загара втирается в упругую черную кожу негритянки.

Рядом с нашей дамой расположилась пожилая, но очень респектабельная пара. Это наверняка туристы. Вообще в многоликой пестрой куче купальщиков иностранцы узнаются сразу и безошибочно. Узнаются главным образом по неудачным попыткам к плаванию.

Каждое воскресенье повторяется драматическая, но, увы, стереотипная сценка. Океан почти неподвижен. Лишь время от времени метрах в пятидесяти от кромки песка вдруг поднимется и тут же рухнет стеклянная стена прибоя. Люди стоят по пояс в воде и ждут волну. Она разбивается совсем рядом, обдавая соленой пылью и пеной. Это выглядит совершенно безобидно. И хочется, чтобы волна была немного повыше, помощнее. И такая волна подходит, но разбивается она не так близко от берега, и, чтобы принять соленый душ, часть купальщиков уходит вперед. Теперь вода доходит им уже до шеи. Ноги отрываются от песка. Сейчас волна схлынет, и все будет в порядке. Волна действительно уходит назад, в море. Но ноги уже не достают дна. Ну что же, это не страшно. Надо проплыть несколько метров к берегу, и все будет в порядке. Человек старательно машет руками и через минуту-другую ищет ногой опору. И не находит. Вместо твердого грунта под ногою вода, и эта вода движется и движется в сторону, противоположную берегу. И тут прямо над головой нависает белая стена прибоя. Ныряй! Ныряй как можно глубже! На дно. Прижмись грудью к песку, а потом вынырни и плыви в океан, подальше от прибоя. Океан сам пригонит тебя к берегу. Это же общеизвестно!

Но знать еще не значит выполнять... Ошалевшего от страха и хлебнувшего несколько литров воды пловца подхватывает течение и крутит на одном месте среди разбивающихся волн. Бороться с течением — дело совершенно бесполезное. Человек выбивается из сил, человек задыхается, теряет самообладание, начинает кричать, умолять о помощи. Только бы выскочить из воды! Новый гребень прибоя рушится вниз, образуя рулет из воды, пены и воздуха. Где-то в середине этого рулета затерялся несчастный пловец. Все это происходит в считанные минуты. В иные воскресенья можно наблюдать до десятка таких сцен. К счастью, дело редко оканчивается трагедией. Спасатели лихо бросаются в воду.

Через минуту на золотом песке в окружении пестрой толпы зевак они откачивают посиневшего бедолагу.

О спасателях стоит рассказать подробнее, и я сделаю это с особой охотой, поскольку с несколькими из них подружился.

В большинстве своем бразильцы невысоки. Спасатели — исключение. Громадные, отлично сложенные, они, как представители какого-то другого племени, возвышаются над копошением пляжников. Их посты расположены метрах в 500 один от другого. Пост — это кусок белого брезента с красным крестом посередине, укрепленный на четырех кольях. На посту двое-трое дежурных. Никаких спасательных средств, поясов или кругов, у них нет, только смелость, ловкость и сила. Но как наметан глаз! Кажется, ничего особенного. Человек просто барахтается у берега. Точно так же, как и десятки других по соседству. Но спасатель срывается с места, мчится к воде, бросается под волну... И когда утопающий начинает соображать, что он действительно утопающий, помощь, как правило, уже близка. Бывают, однако, и исключения...

Я тоже как-то очутился за линией прибоя и понял, что до берега мне самому не добраться. Вот тогда-то я и подружился со спасателем.

Пляжи живут своей устоявшейся жизнью, которая не прерывается никогда. С первыми лучами здесь появляются грифы — большие, размером с хорошую индюшку, птицы, неуклюжие на земле и удивительно красивые в полете. Грифы выполняют работу мусорщиков, очищая пляж от остатков гниющей пищи. За грифами на пляж тянутся спортсмены и пенсионеры. За ними — сотни иностранных туристов, проживающих в расположенных на берегу отелях. Потом приходят все, у кого есть время. К вечеру пляж превращается в футбольное поле. Точнее — в десятки полей. Игра ведется по всем правилам. С судьями, болельщиками, азартом и мастерством. Играют до изнеможения. При 40° в тени. А когда садится солнце и начинает темнеть, пляж становится пристанищем влюбленных и бездомных.

Для многих пляж — место отдыха, для многих — место работы. В первую очередь это относится к бесчисленным торговцам-разносчикам. Торгуют фруктами, циновками, очками, мороженым, напитками, воздушными змеями... Частично торговля «организованная», то есть продавец облачен в фирменную рубаху или имеет на голове форменную фуражку. Большинство же торговцев, так сказать, аутсайдеры. Значительная часть их — ребятишки дошкольного возраста, согнувшиеся под тяжестью короба, наполненного бутылками воды или брикетиками мороженого. На пляже столько соблазнов! Можно покататься на большом деревянном круге, бросив его перед собой на мокрый, утрамбованный только что схлынувшей волной песок. Можно показать свое умение обращаться с футбольным мячом, или запустить воздушного змея, или, упав на пенопластовую доску, нестись к берегу вместе с остатками разбитой волны... Но работа есть работа. Надо продать товар. Рука трясет трещотку — чтобы привлечь внимание. Надо по выражению глаз или легкому движению руки уметь угадать покупателя и бегом, увязая в песке, спешить к нему.

Кроме разносчиков-торговцев, на Копакабане нашли себе место работы и многочисленные сборщики. С огромными плетеными корзинами они бредут по песку, собирая все, что осталось от удалившихся пляжников.

Непременный персонаж пляжа — рыбак. Классический рыбак — с длинным, метра три-четыре, удилищем. К удилищу прикреплена катушка для лески. Рыбак размахивает удилищем, и леска, снабженная тяжелым грузилом, летит далеко от берега. Удилище втыкается в песок. Рыбак усаживается рядом. Поклев определяется по натяжению лески и качанию удилища. Словом, принцип мормышки. Рыбы в океане, конечно, больше, чем, скажем, в Клязьминском водохранилище. Однако результат ловли примерно одинаков...

Водятся ли у берегов Рио акулы? Нет, к самому берегу акулы не подплывают. Возможно, отпугивает обилие людей, а возможно — холодное антарктическое течение, достигающее этих золотых берегов. Моряки, с которыми нам приходилось общаться, утверждали, однако, что акулы сопровождают суда почти до самого порта.

Каждый видит то, что хочет видеть. Белая ослепительная полоса песка убегает за горизонт. Волны зеленые, бирюзовые, лиловые, серые, изумрудные, любых цветов и оттенков. То огромные, как горные хребты, то пологие и нежные, как холмы в степи.

Океан — вода от полюса до полюса. Но это абстракция. Полюсов не видно. Видна лишь довольно узкая полоска воды. Точно такая же, как на Черном море, на Каспии... Но это лишь так кажется. Разница огромная! Разница в дыхании. Океан дышит не так, как дышат моря. Мне рассказывал один знакомый капитан: «Я плаваю уже пятнадцать лет и не могу вспомнить двух одинаковых дней на океане. Если хотите, это живой организм. Это не вода. Океан для меня философское понятие, категория. Нечто среднее между материей и движением. Океан — это... океан».

И я разделяю мнение многих наблюдателей о том, что океан влияет на характер людей. Характер прибрежных бразильцев настоян на океане. Конечно же.

 

В. Бобров




Пусть неудачник плачет

Тощий, замученный жизнью и жарой пес Арлекин задумчиво облизывал драный резиновый шлепанец Зеки. Зека не замечал этого. Сжимая черными пальцами обломок карандаша, Зека сосредоточенно созерцал длинный зеленый листок бумаги, разлинованный на три графы. С одной стороны в ухо ему дышал жареным чесноком Дамиан, убогий старец, кормившийся вместе с Арлекином на кухне «Лузитании». С другого бока на талон глядел холодным взглядом специалиста выбритый до блеска Флавио. Флавио служил лифтером в отеле «Плаза-Копакабана» и каждый вторник, свой выходной, отводил этому священному обряду: прогнозированию очередного тура футбольной лотереи. Вместе с Зекой и Дамианом. Почему втроем? Да потому, что Зека считался в «Лузитании» удачником, у него был «хороший глаз». А старика просто было жалко. Он и долю-то свою платил далеко не всегда, но Зека и Флавио молчаливо соглашались «поверить в долг». И понимающе качали головами, когда Дамиан говорил, что после первого же выигрыша внесет сполна все свои деньги.

Вокруг, на всех остальных столах «Лузитании» да и на прилавке у хозяина Педро, виднелись талоны. В вязком и колючем сигаретном дыму плавали загадочные для профана, но на самом деле преисполненные глубочайшего смысла фразы:

— «Васко» и «флу» просятся на «тройной».

— Нет, на сей раз «Васко» выиграет: Денилсона во «Флу» не будет.

— В третьей встрече ставлю крест справа.

— А я — в середине: «Палмейрас» сильнее, но он в гостях.

— Да и Адемир, кажется, потянул связки.

— Тем более...

— «Сантос» и «Ипиранга»? Ха! Что это еще за «Ипиранга»? Кто-нибудь слышал о ней?

— Будет «зеброй».

— Почему?

— Она дома. Там, в Араракуаре, с ней никто не справится. Там — на трибунах больше пистолетов, чем в арсенале Второй армии. Никакой Пеле не спасет.

— Значит, что?

— Как минимум «дупло»: справа и в центре.

— А я ставлю «трипло».

— Ну, если тебе денег не жалко...

Это сумасшествие продолжается с утра до вечера. С того момента, как Педро, кряхтя и охая, вздергивал вверх железные жалюзи, и до того, как Силвия — где-то уже на рассвете — уводит своего последнего клиента, а черная Лурдес выливает на кафельный пол кафе ведро белой едкой «санитарной воды» и берется за щетку. Это продолжается с утра до вечера вот уже более полугода. И с каждой неделей страсти раскаляются все больше и больше. В этом смысле «Лузитания», впрочем, не была исключением: весь Рио сошел с ума. Да, да, весь Рио!

От грязных притонов Каскадуры и Сан-Кристобана до отделанных каррарским мрамором апартаментов супругов Майринк-Вейга — одного из самых богатых семейств Рио-де-Жанейро. От приемных прохладной губернаторской канцелярии во дворце «Гуанабара», что рядом со стадионом «Флуминенсе», до вагоноремонтных мастерских вокзала «Леопольдина». Всюду, всюду жители Рио — кариокас колдовали над магическими талонами «лотерия эспортива». Было от чего сойти с ума! Уже в самом первом опытном туре лотереи, проведенном без всякой рекламы, без подготовки, без организации, участвовало 77 тысяч человек. Во втором туре количество проданных талонов подскочило до 180 тысяч! Спустя всего два месяца, в десятом туре, в погоню за счастьем устремилось больше двух миллионов кариокас. То есть ровно половина города! Ну а в двадцати восьми турах, проведенных с апреля по декабрь 1970 года, было продано свыше 80 миллионов талонов на общую сумму 475 миллионов крузейро, то есть около 100 миллионов долларов. И это несмотря на то, что лотерейные агентства и организованная продажа билетов были тогда налажены только в двух крупнейших городах страны: Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу! Секрет сенсационного успеха «лотерии эспортивы» объяснялся весьма просто: она сумела объединить две самые сильные страсти бразильца, два огня, жгущих его душу — футбол и азартные игры.

Пусть неудачник плачет

Ну что касается футбола, тут комментарии не нужны. А вот о страсти соотечественников Пеле и Гарринчи к азартным играм следует сказать подробнее.

Этой слабостью они страдают со времен Педро Алвареса Кабрала, открывшего на заре XVI века землю, названную впоследствии Бразилией. Возможно, они унаследовали ее or европейских конкистадоров, которые, как известно, в погоне за дразнящим и недоступным Эльдорадо пускались на самые безрассудные авантюры. Сейчас, спустя четыре с половиной века, бразилец по-прежнему любит бросать вызов судьбе. Не колеблясь он рискнет последним сентаво ради призрачного миллиона, даже если шанс заполучить этот миллион будет столь же мал, как вероятность находки золотого самородка в песке пляжа Копакабаны. Дюжине конкретных синиц, зажатых в руке, он предпочтет весьма проблематичного и именно поэтому дразняще-привлекательного журавля в небе. Вот почему в течение долгого времени едва ли не самыми процветающими и рентабельными предприятиями в стране были казино, в стенах которых вырастали многие поколения горячих потомков Кабрала. Так продолжалось до конца второй мировой войны. Затем очередной президент маршал Дутра принял знаменитый декрет. В погоне за «возвеличиванием святых идеалов семьи, собственности и нации» маршал закрыл казино.

Однако взамен изничтоженных маршальской рукой казино в стране возникла грандиозная сеть тайных игорных домов и притонов, замаскированных под рестораны и кабаре. «Лотерия эспортива» поэтому появилась весьма кстати. Она дала неожиданный и долгожданный легальный выход эмоциям, сдерживаемым долгими годами воздержания. Благодаря ей каждый гражданин Бразилии получил вполне законную возможность и даже право, отшвырнув в сторону конкретных и скучных синиц, устремиться в волнующую погоню за парящими в небесах журавлями. А поскольку эта охота облекалась в увлекательную форму разгадки футбольных ребусов, шансы на успех казались сказочно большими: ведь каждый бразилец — если он, черт возьми, настоящий бразилец! — считает себя непререкаемым авторитетом в области футбола.

И в самом деле, эта штука кажется дьявольски простой: вы входите в агентство по продаже талонов спортивной лотереи, берете у смазливой девчонки длинную карточку, на которой обозначены тринадцать матчей предстоящего в субботу и воскресенье тура. Тринадцать встреч, в которых участвуют, как нетрудно догадаться, двадцать шесть команд. Вы должны обозначить свои прогнозы на все эти тринадцать матчей, проставив крестики в соответствующих графах карточки: либо возле команд, которые вы считаете вероятными победительницами, либо, если вы предполагаете в каком-то матче ничью, в средней графе. И все!.. После этого вы сдаете карточку обратно, и, наградив вас очаровательной улыбкой, девушка протягивает вам ее копию вместе с квитанцией, на которой обозначена сумма, которую вы должны заплатить за свои ставки. Дело в том, что подавляющее большинство кандидатов в миллионеры делают по нескольку двойных («дупло») или тройных («трипло») прогнозов в тех случаях, когда результат игры представляется им не совсем очевидным. В матчах, например, «Фламенго» и «Флуминенсе», которые по накалу страстей и традиционному отсутствию фаворитизма можно уподобить знаменитому финальному матчу на первенство СССР 1970 года между ЦСКА и «Динамо», болельщики предпочитают прогнозировать «трипло». Ну а когда, скажем, «Сантос» встречается с какой-нибудь скромной «Ипирангой» или «Понте-Прета», то тут обычно прогнозируется победа «Сантоса» либо «дупло»: победа «Сантоса» и ничья.

Кажется, просто: нужно дать больше двойных и тройных прогнозов на «сомнительные» матчи, и победа у вас в кармане! Увы, увлекаться «дупло» и «трипло» опасно: плата за такие прогнозы стремительно возрастает. И возрастает в геометрической прогрессии! За три «трипло» вы платите 27 крузейро, за пять — 243, за восемь — 656 и так далее. Для сведения можно указать, что средний заработок неквалифицированного рабочего в Рио-де-Жанейро не превышает обычно ста пятидесяти крузейро. Поэтому большинство «играет по маленькой», платя за свои талоны от двух до десяти крузейро. Если упомянутый Рикардиньо Майринк-Вейга, мечтавший в случае выигрыша пригласить на ближайший карнавал в Рио Бриджит Бардо, мог позволить себе расходовать в каждом туре по полтысячи крузейро, то старый Педро ни разу не платил за свои талоны больше дюжины монет. Старик тоже распланировал наиболее выгодное применение выигранных миллионов: часть средств будет положена в банк под проценты, вторая часть пойдет на покупку приличного ресторана поблизости от порта или на Копакабане. Остальные деньги он намеревался израсходовать на поездку в Португалию: надо же было, в конце концов, посетить отчую землю и поставить пудовую свечку святой Фатьме!

Силвия играла редко и всегда по два крузейро. Ей грезился новый двухэтажный дом в Петрополисе и университетский факультет — для дочки. Сержант Лопес, как и Силвия, играл по паре крузейро, но аккуратно: каждую неделю. Никогда не набирая больше восьми очков из тринадцати возможных, он не унывал, ибо верил в свою звезду. Он даже уже присмотрел небольшую фазенду около Санта-Крус (полчаса на автомашине от Рио, машину он, разумеется, тоже купит!), с птичником и банановой плантацией.

Ну а трое друзей — Зека, Флавио и Дамиан — покупали, как уже было сказано, свой талон в складчину по четыре крузейро с носа. Возвращаясь после сдачи талонов со ставками в «Лузитанию», друзья строили планы. Зека мечтал о покупке лесопилки, Флавио загадочно улыбался, а Дамиан ни о чем не мечтал. Для него было ясно одно: выигрыш позволит ему первый раз в жизни набить живот досыта. А что будет потом, увидим.

Каждый раз, когда по понедельникам газеты подводили итоги минувшего тура и печатали интервью с потрясенными победителями, «Лузитания» замирала, подавленная масштабами выигрышей. Было от чего обалдеть: какой-то Жовино, машинист маневрового паровоза на центральном вокзале, выиграл два с половиной миллиона в тот самый день, когда к нему в барак заявились полицейские комиссары с ордером о выселении за задержку арендной платы! Два с половиной миллиона свалились на голову парню. Два с половиной миллиона! Это был оклад Жовино за тысячу четыреста лет. Ну ладно, согласимся, что оклад его был нищенским, но даже если жить вполне прилично: каждый день покупать мясное филе, сливочное масло и молоко, даже если обзавестись дюжиной костюмов, купить машину, телевизор и вообще не экономить деньги, идя на рынок или в бар, и в этом случае по самым скромным подсчетам, сделанным Флавио при гробовом молчании всей «Лузитании», выигранных машинистом двух с половиной миллионов вполне хватило бы на 347 лет жизни!

Неделю спустя какая-то старуха, которая — подумать только! — ни разу в жизни не была на футболе, купив талон за два крузейро и наляпав своих корявых крестов в самых невероятных местах, выиграла три с лишним миллиона! С каждым туром размер выигрышей рос и вскоре достиг умопомрачительной величины: двенадцать миллионов крузейро... Сумму, которую просто-напросто невозможно было себе представить.

И как-то незаметно вся жизнь страны вдруг оказалась подчиненной законам лотереи. С понедельника по среду — лихорадочное обсуждение итогов минувшего тура и споры по поводу прогнозов на предстоящие в субботу и воскресенье матчи. В четверг и пятницу миллионы кандидатов в миллионеры устремлялись к окошкам агентств и контор, принимающих ставки. В пятницу с приближением полночи, когда продажа талонов прекращалась, гигантские хвосты выстраивались по улицам Рио и Сан-Паулу. Конторы вызывали полицию. До двенадцати часов ночи раздавались крики опоздавших, стоны придавленных в толкучке, ругань потерявших кошельки и башмаки, плач детей. В какое бы учреждение вы ни зашли в эти дни, в какое окошко ни просовывали бы свою озабоченную физиономию, с каким бы чиновником ни сталкивались, где бы вы ни остановились на перекур или в ожидании зеленого сигнала светофора,— прислушавшись к шепоту, спору или крику окружавших, вы наверняка слышали одно и то же:

— На пятый матч делаю «трипло».

— Говорят, раскрыли шайку в Мату-Гроссу, которая пыталась покупать вратарей для «уточнения» спорных игр.

— Проклятье: третий раз подряд делаю по четыре очка!..

— Говорят, на телестудии «Глобо» дают премию тем, кто не сделает ни одного очка!

Хотя в первые месяцы после своего появления лотерея была организована лишь в Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу, лихорадка охватила всю страну. Тому виной была неожиданно возникшая громадная армия «камбистов» — посредников, устремившихся с лотерейными талонами в глубинку. С понедельника до четверга они колесили по пыльным дорогам штатов Минас-Жерайс, Эспириту-Санту, Гояса и Баия, собирая ставки пастухов и старателей — гаримпейрос, рыбаков и мелких лавочников, бродячих торговцев и солдат маленьких провинциальных гарнизонов, крикливых служанок и их властных хозяек. Во второй половине недели, но не позже пятницы, набив чемоданы и сумки затрепанными до дыр крузейро, камбисты возвращались в Сан-Паулу или Рио для оформления ставок. Размах этих операций разросся до того, что транспортные компании вынуждены были увеличить на дюжину рейсов в неделю автобусное сообщение двух «столиц». Из 37 пассажиров рейсового автобуса, пришедшего 2 декабря 1970 года в Сан-Паулу, двадцать пять оказались камбистами.

Эти люди, оперировавшие громадными суммами, понимали, что ходят по краю пропасти. Поэтому вскоре стихийно возник неписаный кодекс взаимовыручки и безопасности. Нечто вроде инструкции для дипкурьеров. За все время следования в автобусе, иногда более суток, они не выходили на стоянках, держались всегда вместе, спали по очереди, не выпуская из дрожащих рук чемоданы и сумки с деньгами. Все эти тяготы и неудобства с лихвой компенсировались в тот долгожданный момент, когда измученный постоянным страхом, голодом и бессонницей камбист прибывал на автобусный вокзал Рио или Сан-Паулу.

Заинтересованные в громадных суммах, привозимых камбистами из глубинки, лотерейные агентства и конторы устраивали настоящую охоту за ними. Предлагали бесплатные роскошные отели, обеды и ужины в ресторанах, такси и даже спутниц на субботу и воскресенье — два дня, которые камбист проводил в «столице». В понедельник он с первым же утренним автобусом отправлялся в очередной вояж куда-нибудь в Пиндамоньянгабу или Гуарапуаву, таща в чемоданах кипы талонов на очередной тур.

Страна жила лотереей, которая, словно выпущенный из бутылки джинн, была готова расправиться с теми, кто ее породил. В правительственные канцелярии, в судебные органы, редакции газет и журналов сыпались письма, жалобы, заявления и протесты. Наряду с воплями моралистов, полагавших, что лотерея наносит удар по «святым традициям» и «незыблемым канонам», раздались голоса коммерсантов, обеспокоенных падением товарооборота. Снизилась продажа не только обуви, сливочного масла и детских игрушек, но даже газет и журналов. Люди стали реже ходить в кино, меньше пользоваться такси, экономить на сигаретах и пиве. На покупку лотерейных талонов пошли тощие сбережения, хранимые в рассохшихся бабушкиных комодах, неприкосновенные суммы, отложенные на случай болезни или свадьбы, на отпуск или похороны. Школьники несли в лотерейные конторы сентаво, сэкономленные на утренних завтраках и бутербродах, казначеи касс взаимопомощи, бледнея от страха, выдавали заведомо гиблые ссуды, не очень редки были случаи, когда скромные, отмеченные премиями за многолетнюю безупречную службу банковские кассиры запускали лапу в сейфы. Благодаря лотерее Бразилия вышла в 1970 году на первое место в мире по импорту перфокарт для электронно-вычислительных машин: именно компьютеры выискивали победителей среди миллионов охотников за миллионами. В этом проглядывалась какая-то ехидная гримаса цивилизации: самое совершенное орудие прогресса было поставлено на службу суетливым потным камбистам и мятущимся владельцам лотерейных контор.

Ежемесячный оборот лотереи очень быстро перевалил за сто миллионов крузейро. Сто миллионов, украденных у коммерции, сто миллионов, на которые не были куплены лекарства, башмаки для детей, школьные учебники, рис, фасоль, мясо и... билеты на стадион!

Да, да! Хотя это и покажется невероятным, пропагандируя футбол, лотерея стала «убивать стадионы». И дело не только в том, что многие из наименее обеспеченных болельщиков стали ассигновывать свою заветную пятерку, сэкономленную с такими трудами, не на стадион «Маракану», а на лотерейный талон. Нашлось немало таких, которые начали предпочитать спокойный радиорепортаж на дому с постоянным синхронным оповещением о ходе и результатах всех тринадцати матчей очередного тура лотереи утомительному путешествию на стадион. Родился и еще один неожиданный эффект: лотерея начала убивать в болельщике рыцаря! На бразильских стадионах, как, впрочем, на стадионах всего остального мира, всегда симпатизировали слабым. Скромная «Ипиранга» или «Санта-Крус», мужественно сражавшаяся с «идолами», «кобрами» и «звездами» «Сантоса» или «Фламенго», всегда могла рассчитывать на симпатии и поддержку трибун. Увы, с появлением лотереи, когда все, кто сидел на трибунах, сжимали в потных кулаках зеленые талоны со своими прогнозами, где, как правило, победу приходилось отдавать фавориту — «Сантосу», «Фламенго», «Ботафого», — ситуация изменилась. И голы, забитые малыми клубами в ворота фаворитов, вызывали теперь не овации одобрения, а раздраженный свист негодования. Холодный расчет требовал торжества железной футбольной логики: сильные должны побеждать! А слабые — проигрывать! Так погибла поэзия и романтика футбола.

А во имя чего, позвольте спросить? Кто стал главным счастливцем, облагодетельствованным лотереей, если не считать нескольких дюжин победителей? Во-первых, банковская сеть, которая получала приличные проценты от всех сумм, собранных с «апостадорес» — покупателей талонов. Во-вторых, Национальный институт социального обеспечения, который всегда функционировал настолько плохо, что ему лотерейные вливания все равно не смогли помочь. Кроме них, — благотворительный «Бразильский легион взаимопомощи», распространяющий бесплатные завтраки в некоторых школах и покупающий башмаки нескольким сотням нищих детишек, а также Национальный совет спорта, не располагающий фактически никакой материальной базой. Команды, благодаря которым и ради которых появилась лотерея, не получали ничего.

...И вот наступил наконец день, когда пробил час «Лузитании». Солнце медленно опускалось за спину равнодушно раскинувшего руки цементного Христа на горе Корковадо, когда окончился победой «Фламенго» последний матч дня. Не прошло и десяти минут после репортажа, как в бар Педро влетел обезумевший Зека. Хватаясь рукой за сердце, он рухнул на стул и потребовал лимонной батиды. Старый Педро вытряхнул из бокала коричневого таракана и, наливая настойку, поинтересовался, что случилось.

— Сколько времени? — спросил Зека, стуча зубами.

— Без пяти семь.

— Включай скорее транзистор! Сейчас будет выпуск спортивных новостей!

Педро покачал головой: парень, похоже, свихнулся — транзистор, укрепленный над полкой с винами, никогда не выключался.

Зека глотнул терпкую настойку, стукнув зубами о край стакана. Над прилавком раздались знакомые фанфары, диктор просил внимания: начиналось объявление результатов лотереи. Все, кто был в «Лузитании», достали свои талоны. Размеренно, словно сообщая военную сводку с поля сражения, диктор читал: «Матч номер один: «Флуминенсе» — один, «Веско» — два. Матч номер два: «Фламенго» — три, «Португеза» — ноль...»

Все сгрудились вокруг Зеки. С каждым результатом напряжение росло. Восьмой, девятый, десятый матчи... Теперь уже Педро схватился рукой за сердце. Одиннадцатый матч, двенадцатый... Охнула Силвия. Тринадцатый, последний: «Форталеза» — два, «Ипиранга» — ноль!

Зека роняет талон и опускается на пол. Единодушный рев потрясает «Лузитанию». Тринадцать очков! Все матчи угаданы! Зека, Флавио и Дамиан — победители! Миллионеры! Мил-ли-о-не-ры!

Свершилось! Все-таки господь там, на небе, великодушен и милостив! Слава тебе, господи наш! Спасибо, что обратил свой мудрый взор на нашу убогую «Лузитанию»! Педро крестится, дрожа и еще не веря в случившееся. Неважно, что не он выиграл эти миллионы! Ему тоже повезло: теперь «Лузитания» прославится на весь город. Скоро прибегут репортеры, фотографии появятся в газетах! Завтра же появятся. «Лузитанию» покажут по телевидению! А это означает, что сюда сбегутся зеваки со всего района. Может быть, бар станет модным?

Вокруг уже толпились десятки знакомых и незнакомых, завсегдатаев и случайных прохожих: весть о выигрыше разнеслась по всему кварталу. Силвия, вытирая глаза, обнимала Зеку. Никто не мог разыскать Дамиана, который еще утром отправился собирать милостыню на Центральный вокзал, флавио работал в отеле, но уж он-то знал: он всегда имел при себе копию талона.

«Лузитания» заполнялась народом. Бился в истерике Лоретти, сбежавший из своего киоска: он заполнил свой талон точно так, как Зека с Флавио, но в последний момент дьявол толкнул его под локоть, и Лоретти переделал результат тринадцатого матча, поставив ничью. Если бы не эта проклятая ничья, он делил бы сейчас с Зекой миллионы, как это бывало всегда, когда несколько талонов набирали тринадцать очков.

Лопес, растолкав зевак, схватил Зеку за плечо.

— А ну, вставай!

— Что, что такое? — слабым голосом отозвался Зека. Он озирался вокруг с какой-то отрешенной улыбкой, не узнавая друзей.

— Вставай немедленно! — крикнул Лопес.

— Что ты, сержант? Зачем трогаешь парня? Оставь человека в покое! — закричали вокруг.

— Зачем он тебе нужен? — качая головой, спросил Педро.

— Как это «зачем»? — рассердился сержант. — Он что, не собирается нам поставить хотя бы бутылку «прайаниньи»?

Радостный рев оглушил Педро. Зека испуганно раскрыл глаза и начал приходить в себя.

— Где Флавио? — спросил он слабым голосом.

— Флавио сейчас придет, — сказал Лопес. — А ты пока давай распорядись.

Зека тряхнул головой и встал. Вокруг воцарилось молчание. Все выжидающе смотрели на нового миллионера. На человека, чье имя завтра появится на всех первых страницах газет. И даже за границей напишут о нем.

— Педро. Послушай, Педро, — сказал он, держась за плечо Лопеса, — сдвигай столы. Выноси их на улицу. Посылай за виски. Позвони в ресторан. В какой? В самый лучший. Пусть пришлют шампанского, лангуст, ветчины...

...«Лузитания» безумствовала всю ночь. Были опустошены винные погреба всех близлежащих баров и ресторанов. Зека собрал нищих с окрестных кварталов и кормил их креветками и шоколадным тортом. Силвия умывалась шампанским, вылив полдюжины бутылок в пластмассовый таз: это, как она объясняла всем и каждому, способствовало улучшению цвета лица.

К трем часам утра весь район уже знал о неслыханной вакханалии в «Лузитании». Матросы, удивленные отсутствием Силвии и ее подруг на привычных перекрестках, вваливались в бар целыми экипажами. На улице выстроился громадный хвост пустых такси: водители дружно вздымали бокалы за здоровье Зеки, за процветание лотереи, за старого Педро, за Силвию, за футболистов — «трикампеонов», за всех вместе и по отдельности, за «Менго» и «Флу», за «Васко» и «Ботафого».

Мальчишки, собранные Зекой из подворотен и подъездов, разносили бутылки шампанского по улице Санта-Витория: проснувшись к утру, каждая семья должна была обнаружить у дверей скромный подарок новорожденного миллионера. На рассвете бросили якорь у «Лузитании» и оранжевые грузовики ДЛУ — департамента по уборке улиц. Полсотни мусорщиков и дворников активно братались с хмельными сержантами полицейских патрулей и косматыми «плейбоями», возвращавшимися по домам из ночных притонов и наткнувшимися на бурлящий водоворот «Лузитании».

В полутемном углу сидел, склонившись над листком бумаги, Флавио. Он появился, когда начало светать. Взял стакан виски, брезгливо растолкал ватагу веселящихся матросов и сосредоточенно углубился в вычисления. Он был спокоен и преисполнен решимости. Теперь, когда пробил его час, он знал, что будет делать. Заглядывая в толстый туристский путеводитель, забытый каким-то гринго в номере «Плазы», Флавио аккуратно подсчитывал предстоящие операции. Он умел считать и слыл среди завсегдатаев «Лузитании» специалистом по финансовым вопросам. Может быть, потому, что в розовой юности работал в банке «Братья Гимараэс» разносчиком кофе. Впрочем, это не так уж важно. Тем более сейчас. Флавио считал долго, но при всех альтернативах итог получался один и тот же: до конца дней своих — даже если господь отпустит ему еще сто лет жизни — он окончательно обречен, именно обречен, утопать в хрустящих, шелестящих, лощеных дензнаках. Двенадцатимиллионная премия даже при самом примитивном, при самом убогом, лишенном воображения использовании — вкладе в банк на определенный срок под проценты — давала твердый ежемесячный доход в размере трехсот тысяч! Триста тысяч — это в тридцать раз больше оклада президента республики. И в десять раз больше, чем зарплата Пеле в «Сантосе».

Пусть неудачник плачет

Но прежде чем думать о процентах, акциях и чековых книжках, хотелось помечтать. Предположим, он захотел бы для начала кутнуть. Закатиться в Европу. Хотя бы на неделю. И не просто в Европу. А в «ту» Европу! В Европу высшего класса. Он листал справочник и делал выписки, сверяя цены «той» Европы с курсом крузейро. Одна неделя пребывания в самом роскошном номере (из четырех комнат!), в самом дорогом парижском отеле «Риц», что на Вандомской площади, по 15 тысяч в сутки. В неделю, стало быть, 105 тысяч. Для экскурсий по Парижу и окрестностям три «роллс-ройса»: один — белый для выездов по утрам, другой — серебристо-жемчужный для полудня, третий — торжественный, темно-голубой — 330 тысяч крузейро. Что еще? Трехязыковые секретарши с дипломами курсов ЮНЕСКО — служба круглосуточная в течение недели: 30 тысяч. Да, а гардероб? Предположим, портным будет знаменитый Черрути. Закажем ему, к примеру, полдюжины костюмов, четыре смокинга, шесть свитеров (в Европе сейчас дело идет к зиме!), рубашки, сколько рубашек? Ну, две дюжины для начала. Что еще? Восемь пар обуви, штук восемь брюк, плащ, кофта из шерсти боливийских лам, шуба меховая из соболей или черной обезьяны. За все это — сто тысяч. Далее, возьмем напитки. Шампанское! Шампанское — старая слабость Флавио. Две тысячи бутылок «Пьер Жоэ» с отпечатанным именем хозяина, то есть Флавио, на этикетке — 300 тысяч. А если по приезде закатить обед в «Максиме»? На тридцать персон. Созвать все сливки бразильского общества, обитающего в Париже. От посла до писателя Антонио Кальядо. Меню: черная икра, консоме... Дальше в справочнике шли названия, от которых у Флавио закружилась голова: лосось, кабанья печень, пулярка. Это еще что такое? И все за каких-то 20 тысяч, включая чаевые! Смешно: уже неделю он пробыл в Париже, а истрачено всего лишь... сколько?.. 885 тысяч. Двенадцать миллионов, можно сказать, и не распечатаны!

 

Теперь уже Флавио не сомневался, что он поедет в Париж. И не только в Париж. Вокруг света! Париж— Лондон — Мюнхен! Что там еще? Мысли путались. Мюнхен как-то сразу же вспомнился: скоро будет там Олимпиада, о которой все чаще пишет «Жорнал дос спорте». А что там, за Мюнхеном? Россия с ее загадочной Сибирью? Поедем и в Россию. Япония, где, говорят, была какая-то роскошная выставка? Поедем и в Японию. Оттуда в Индию. Посмотрим на йогов. Что еще? США! Конечно! Надо же послушать живьем великого Синатру! Нужно будет взять с собой Зеку. Пусть посмотрит, что такое настоящая жизнь! А Дамиан? Ну, старик, конечно, ни к чему. Он вообще не заслужил своей доли. Никогда не платил свои ставки! Вся «Лузитания» знает об этом. Да, да, никогда не платил! Ему можно будет сунуть отступного. Тысяч сто, скажем. Нет, полсотни. Или тысяч двадцать... А вообще-то говоря, что он с ними будет делать?.. Ему и жить-то осталось лет пять. Если не меньше... Зачем ему столько?.. Дадим ему тысчонку, и хватит с него.

 

...Вакханалия в «Лузитании» завершилась, когда город просыпался. Скрипнули жалюзи булочной напротив. Заспанный мясник звякал ключами, отпирая лавку и придерживая ногой велосипед, чтобы тот не упал. Взвизгнул тормозами автобус, влетая на перекресток. Сержант, мотая свинцовой головой, погрозил ему вслед кулаком.

Обалдевший Педро рубил столы и стулья. Стойка «Лузитании» уже была опрокинута. Со стен свисали клочьями рваные обои. Мальчишки весело помогали погрому. Старый Педро рубил «Лузитанию», нажитую тридцатью годами мучений и тягостей, с легким сердцем: этого потребовал Зека. «Руби эту гадость, — сказал он. — Я куплю тебе новую мебель. И отделаю все заново. Никелем и формиплаком. С зеркалами и полками из жакаранды. На кухне ты поставишь аппарат для мойки посуды, а у прилавка бара сделаем вертящиеся табуреты. Обшитые крокодильей кожей...»

Свежий утренний ветер нес обрывки бумаги. Просыпавшиеся обыватели с удивлением обнаруживали у своих дверей бутылки шампанского. Под размеренные звуки топора Зека задремал, свалившись на грязный пол. В руке он сжимал составленный старым Педро счет за все это пиршество. Приблизительный счет. Что-то около пяти тысяч. Он не видел, как бледный Лоретти, только что получивший первую утреннюю пачку «Жорнал дос спорте», неверными шагами шел к «Лузитании». В дрожащей руке он сжимал газету, протягивая ее Флавио. Тот, подняв голову от своих бесконечных подсчетов, глянул на «шапку», пересекавшую первую полосу. И уронил карандаш.

Набранная красным шрифтом «шапка» кричала: «СЕНСАЦИЯ!!! 13 с лишним тысяч человек стали победителями последнего тура. Премия, разделенная между ними, даст каждому победителю всего лишь по пятьсот с небольшим крузейро».

 

 

Игорь Фесуненко

 

 

Пиндамоньянгаба — провинциальный городок

Названия бразильских городов делятся на две группы. К первой относятся библейские имена, оставленные набожными конкистадорами. Хорошо известный Сан-Паулу окрещен так в честь святого Павла, а Рио-де-Жанейро полностью зовется Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро. Есть еще многочисленные святые Жозе, Жоаны и франсиски, и даже один святой Иуда. Надо сказать, что библия упоминает о нескольких Иудах, и все они, кроме христопродавца, были вполне порядочными людьми, хотя и не нажили себе на этом славы.

Другую группу составляют наименования, унаследованные от «туземцев». Словно памятники на братских могилах истребленных индейцев, стоят города Карагуататуба, Гуаратингета, Таубате, Убатуба. В городе, носящем звучное индейское имя Пиндамоньянгаба, прожили два месяца восемь советских специалистов. Они приехали туда, чтобы собрать исходные данные для технико-экономического обоснования строительства в долине реки Параибы сланцеперерабатывающего предприятия. Дело в том, что только Советский Союз ведет переработку горючих сланцев в промышленных масштабах, имеет испытанную технологию и оборудование. А Бразилия, страдающая от жестокого дефицита минерального топлива, обладает большими запасами сланцев. Поэтому компания СИРБ, владеющая концессией на часть этих запасов, решила обратиться к нам.

Дорогу из Сан-Паулу в Пиндамоньянгабу обступили стены и заборы. Они бежали мимо нас, облупившиеся и свежепокрашенные, но неизменно испещренные надписями. Места, свободные от рекламы, занимали лозунги. Было много призывов «Янки — вон!», однако не меньше оказалось и зловещих угроз, оставленных головорезами из МАК — «Антикоммунистического движения», ССС — «Команды охоты за коммунистами» и других фашистских организаций. Разглядывая поток пешеходов на перекрестках, мы прикидывали, кто и что мог написать.

После поворота с шоссе на Пиндамоньянгабу (город находится на полпути между Рио и Сан-Паулу) надписи стали реже, а ближе к городу исчезли совсем. Видимо, обитатели и без надписей знали о политических настроениях друг друга.

Окна единственной гостиницы в Пиндамоньянгабе выходят на центральную площадь. В окружении двухэтажных зданий она кажется довольно большой. Середину ее занимает сквер: стриженый газон, кусты, цветущие буйно, как сирень, но иным цветом, искусственная скала с водопадиком и бассейн с толстыми карпами. Ввосьмером мы сделали круг по скверу и выяснили, что он сооружен на пожертвования состоятельных граждан — их имена и названия их заведений значились на спинках цементных скамей.

Мы начали второй круг. Два-три посетителя выходящих на площадь открытых баров искоса поглядывали в нашу сторону. Пересекла сквер, не обращая на нас внимания, старая негритянка в шлепанцах. Несколько таксомоторов у буквы «Р» на углу, должно быть, грелись тут с утра. Когда мы сделали очередной поворот, навстречу нам двинулись три фигуры.

Уже издалека было видно, что эти люди немолоды и давно не занимаются спортом. Нам почему-то показались знакомыми их мешковатые костюмы, мятые шляпы и очки с толстыми стеклами. Что-то было в них от ильфовских «пикейных жилетов»... Подойдя, мы поняли, что они хотят заговорить с нами, но стесняются. Наш руководитель группы поклонился первым. В ответ взлетели три шляпы.

— Сеньоры — русские? Мои коллеги и я — местные учителя. От имени населения Пиндамоньянгабы мы рады приветствовать вас и пожелать успеха в вашей работе. Когда вам потребуется помощь, знайте, мы всегда к вашим услугам. И если у вас найдется время, ждем вас в нашей школе.

Слушая перевод на русский язык, они улыбались, кивали головами и подтверждали:

— Да, да, правильно, совершенно верно!

Мы побывали вскоре у них, в единственной средней школе города. Она работает в три смены, и у учителей едва остается время на сон. Поэтому и знакомство у нас получилось летучим, но наши сердца навсегда завоевали эти подвижники. Если какие-то стороны местной жизни вызывали у нас потом пессимистическое настроение, мы обязательно вспоминали об этом очаге просвещения. Посидев на уроке, мы обнаружили, что будущее Пиндамоньянгабы полностью зависит от мудрости, опыта и старания учителя: в Бразилии не выпускают массовым тиражом учебники. Учитель по собственному разумению на свою скудную зарплату покупает книги — очень дорогие — и раздает их почитать ученикам в дополнение к тому, что может рассказать сам.

 

Благословение пастыря

Первую неделю мы не могли разрешить вопрос: чем живут пиндамоньянгабцы — ведь в городе нет промышленности. Правда, неподалеку от него дымит небольшой заводик, построенный швейцарцами. Однако основной доход от предприятия отправляется в Швейцарию, да и вообще, судя по размерам, поддерживать существование Пиндамоньянгабы оно не может.

Как ни странно, лишь путешествуя по окрестностям, чтобы выбрать место для заводской площадки, мы выяснили социальный состав горожан и увидели тех, кто их кормит.

По краю прозрачного блекло-зеленого эвкалиптового леса, среди усеянных термитниками лугов разбросаны похожие друг на друга фазенды. У подножия холма виднеются хижины с черными дырами вместо окон и дверей в окружении ощипанных стволов папайи. Над ними на возвышенности стоит «каза гранде» — господский дом, которому только двухметровая толщина стен из необожженного кирпича не позволяет рассыпаться от ветхости. Легко было сообразить, что в колониальную эпоху колонист старался отгрохать себе такой же дом, как у феодала в Португалии: высокие своды, просторные залы и стол на сто человек вассалов. Но у стен «каза гранде» нет героического прошлого.

Редкий господский дом являл нам признаки жизни: лошадь под седлом у крыльца или на крыльце сам фазендейро, сохранивший благородную сухощавость и висячий нос португальского предка-конкистадора. Многие же из фазенд казались заброшенными. Мы не обратили бы внимания на запустение, если бы нам не пришлось заехать на фазенду «Святая Елена», окруженную ухоженным парком с павлинами и колибри.

Ливрейный лакей доложил о нас хозяину, который проявил по отношению к нам довольно своеобразное внимание: вскоре мы услышали, как протарахтел в сторону Сан-Паулу один из его личных самолетов. С веранды мы полюбовались видом долины Параибы. Потом управляющий познакомил нас с маленьким шедевром сельского хозяйства: голландские коровы, электрические доилки, кормовой севооборот.

— Дети в Бразилии едят траву, а он кормит скотину овсом, — процедил наш сопровождающий.

Мы поинтересовались, почему «Святая Елена» так выделяется на фоне других фазенд.

— Поглядеть, так подумаешь, что это один из сильных мира сего, — ответил сопровождающий.— Но ведь он со своей бразильской фамилией просто ширма перед налоговым управлением, прикрывающая «Майнинг». Этот американский концерн выгребает на севере, в амазонской сельве, марганец. Хозяину «Святой Елены» достаются кое-какие крохи, вот он и развел это великолепие.

По дороге в город он продолжил объяснение. .

— Лет сто назад долину Параибы сплошь покрывал сахарный тростник, и в Бразильской империи не было богаче района. Невольничий рынок в Пиндамоньянгабе не закрывался всю неделю. Но потом земля истощилась, рабов освободили, фазенды опустели, и город оскудел. Десятка два фазендейро устроились в городе неплохо, хотя далеко не с прежним размахом. Кое-что перепадает и тем, кто обслуживает фазендейро, — лавочникам и прочему «среднему классу». Хуже приходится с работой обитателям окраин. Счастье, если кому-либо удалось найти место прислуги в центре. А в деревне и вовсе нет работы.

— Проектируемый завод, наверное, уменьшит безработицу.

— Знали бы вы, как его все ждут...

Справедливость этих слов мы оценили после встречи с местным падре. Наш круг знакомств был еще очень узок. Мы сделали лишь официальный визит в муниципалитет и побеседовали о кулинарии с хозяином гостиницы. Он-то и сообщил нам, что нас хочет видеть священник. Прийти в гостиницу падре не счел возможным, поэтому мы встретились «случайно» в магазинчике рядом с гостиницей.

Владельцы маленьких магазинов в Пиндамоньянгабе, как и в других городах, где нам пришлось побывать, выносят прилавки навстречу покупателю. Внутрь заходить поэтому не нужно, и, действительно, заходят немногие.

В узком пространстве между прилавками мы и повстречали падре. Он ждал нас, откинувшись в специально поставленном для него стуле, и весь персонал лавки толпился за его спиной, как воинство апостола. Падре был в повседневной фиолетовой рясе с белым подворотничком. Он смотрел на нас, как на диковинные существа, от которых неизвестно чего ждать. Однако говорил он мягко, хотя это, по-видимому, стоило ему некоторого усилия:

— Возможно, сеньоры не представляют себе в достаточной мере значение своей работы для населения округи, — сказал он после обмена любезностями. — Вы дадите хлеб многим семьям, и я верю, что божье благословение с вами... Наш храм небогат, но церковный совет постановил, что любой участок земли в нашем мунисипьо, который вы выберете для своего предприятия, будет приобретен за счет соборной кассы.

Чтобы не портить падре удовольствия от проявленной щедрости, мы постарались как можно искреннее выразить благодарность и не стали вдаваться в объяснения того, что нам предназначается лишь благословение падре, а участок — пригласившей нас фирме. Советский Союз продает оборудование и оказывает техническое содействие при монтаже и пуске. Полным хозяином предприятия остается заказчик.

Узнав о нашей беседе с падре, служащий СИРБа забегал по комнате.

— Пресвятая матерь! — кричал он, встряхивая кистью особенным бразильским способом, так что пальцы издавали сухой треск. — Я помню, как этот падре лет десять назад проклинал с амвона коммунистов за то, что они пожирают детей. С тех пор, конечно, прошло время, но такая его пропозиция перевернет весь город! Подумайте, как велико влияние святого отца в таком глухом городке, как Пиндамоньянгаба. Представьте, он запретил учреждение здесь публичного дома — предприятия доходного и с гарантированной клиентурой. Из-за него сыновья уважаемых граждан вынуждены ездить в соседний город Таубате, где тон задают промышленники и авторитет падре не так силен... Но здесь, если церковь с нами, препятствий в деле не будет.

К сожалению, в этом случае наш друг оказался не совсем прав.

 

В тоске по ГОСТам

Сбор исходных данных для проектирования — самый, пожалуй, специфический процесс в техническом сотрудничестве СССР с западными фирмами. Дома наш проектировщик берет справочник Государственного комитета стандартов и, перелистывая его, за своим столом выполняет работу, ради которой мы провели в Бразилии два с лишним месяца. Какие-то данные для проекта, правда, мы смогли разыскать в статистических сборниках и в груде рекламных проспектов разных компаний. Кое-что сотрудники СИРБа измерили на месте по нашим указаниям, но большую часть сведений хранили — причем ревниво хранили — многочисленные ведомства и частные лица.

Одни делились с нами полюбовно, другие — за определенную мзду, третьи не выдавали ни в какую. Нам довелось как-то участвовать в переговорах с представителями компании «фулано», владевшей стратиграфическими планами и разрезами пластов в районе месторождения сланцев.

Вместе со знакомыми из СИРБа мы приехали в оффис компании «Фулано», занимающий целый этаж в одном из небоскребов в центре Сан-Паулу, миновали анфиладу комнат, где тихо стучали на электрических машинках очаровательные девушки и изучали бумаги молодые люди в костюмах из блестящей тропической ткани. В большом кабинете по углам лежали груды образцов сланца в прозрачных пакетах, стояли белые макеты установок, а у полированного круглого стола, окруженного глубокими кожаными креслами, мы увидели хозяев; седовласого президента с выпуклой грудью, двух-трех директоров, адвокатов и других служащих. Наши горняки посмотрели материалы и сказали, что они годятся. В последующем разговоре мы участия не принимали, и он довольно быстро кончился: вопрос был отложен для дальнейшего изучения.

— В чем дело? — накинулись мы на своего постоянного спутника.

— Они слишком много запросили, дешевле бурить заново самим.

— Но вы потеряете время. Не боитесь, что «Фулано» вас обгонит?

— «Фулано» пока не произвела ни грамма товарной продукции.

— Недавно основана?

— Лет десять назад.

— И у них не отбирают концессию?

— Они держат двух шахтеров, которые проходят тридцать метров штрека в год. По закону этого достаточно.

— Что же они делают целые десять лет?

— Дело идет своим чередом: выпускают акции, платят дивиденды.

— А что означают все эти пакеты и макеты в кабинете?

— Означают, что у них хороший рекламный агент. Их проспекты знает вся читающая Бразилия. Только потому им и удалось несколько лет назад получить за границей кредит в полтораста миллионов. Но у них не хватило наличности.

Поглядев на наши напряженно-внимательные лица, клерк объяснил:

— Они заключили контракт на покупку оборудования в кредит. Но контракт надо провести через многие правительственные инстанции. Вот представьте себе: вы пришли в департамент с бумагами. Чиновник их читает и видит, что вы скоро загребете хороший куш. От того, подпишет ли он, зависит, заработаете вы или нет. С какой стати он будет подписывать даром? Вот на такие расходы и надо иметь сумму примерно процентов в десять от размера сделки.

Так произошло наше приобщение к тонкой механике частного предпринимательства.

 

Прогулки «на свободе»

Несмотря на препятствия, дело двигалось. Наши коллеги из СИРБа боролись, не щадя сил, за каждую цифру данных для проекта, а мы складывали из этих цифр ответы, нужные для проектирования.

В шесть часов вечера советские инженеры убирали бумаги и спускались к выходу из гостиницы, где нас ждал Рикардо. Он появился у нас в первые дни, чтобы взять интервью для какой-то газеты, и как-то получилось, что потом добровольно взял на себя заботы о нашем досуге. Вначале мы стеснялись отнимать у него время, но он объяснил, что не выбрал пока определенного занятия и в ожидании лучшего будущего увлекается общественной работой. На вид Рикардо было лет тридцать.

Вскоре после нашего знакомства Рикардо привел нас на танцы в литературно-развлекательный клуб, где он президентствует. Мы застали там довольно меланхолическую картину. Под сводами зала вибрирует томный джаз, а за тонконогими столами сидят парочки, взявшись за руки, перед бутылкой кока-колы.

— Здесь не играют самбу, — разочаровал нас Рикардо. — Танцуешь самбу — думай о самбе, живи самбой, в самбе нельзя механически работать конечностями. А молодым людям хочется побыть вдвоем.

Мы осмотрели клуб: плавательный бассейн, площадки для пинг-понга, футбольное поле — и зашли в кабинет попечителя. Здесь мы поняли, почему клуб называется литературным: вдоль одной из стен тянулись стеллажи примерно на тысячу томов, около них сидела девочка с книгой,

В ответ на наши похвалы клубу попечитель-лавочник кивнул на Рикардо:

— Наш президент покажет вам еще два молодежных клуба — железнодорожный и футбольный. Вы сами убедитесь, что там далеко не то. У нас бывают только дети из общества, вступительная «жойя» 500 крузейро (это четыре месячные зарплаты рабочего) — надежная гарантия. И цветные к нам не пойдут — не подумайте, что мы нарушаем закон, просто они будут чувствовать себя неуютно.

— Виталино — простак, — извиняющимся тоном сказал Рикардо, когда мы распрощались с попечителем. — В Бразилии нет оголтелых расистов, кто из нас может похвастаться расовой чистотой по американскому стандарту? Но, вы видели, встречаются еще глупые белые.

Рикардо действительно показал нам другие два клуба: в железнодорожном не было бассейна и пинг-понга, футбольный же располагал только голым полем.

— В этом клубе не требуется жойя, — сказал Рикардо, глядя, как несколько темнокожих юношей гоняют мяч. — Вот здесь и собирается молодежь из народа...

Интервью, которое брал у нас Рикардо, мы так и не увидели в печати. Однако вообще пресса следила за нашим пребыванием в Бразилии довольно внимательно. В одной солидной сан-паульской газете нам посвятили целую полосу под заголовком «Настал час Пиндамоньянгабы». К сожалению, как ни лестна нам такая оценка нашего труда, мы вынуждены признать здесь, что час Пиндамоньянгабы еще впереди.

 

В. Соболев

 

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9003