Рыбалка близ Сахары

Рыбалка близ Сахары

Рыбалка близ Сахары

Бывает, живешь в стране, вроде обвыкся, всего насмотрелся, даже знатоком ее мнить себя начинаешь. Но однажды убеждаешься — рановато стал обольщаться. Так случилось и в этот раз.

...После довольно продолжительной моей отлучки Лагос показался тесным и шумным. На улицах — орды урчащих автомашин, на тротуарах — толпы горожан в ярко-пестрых африканских одеждах. А главное, в облике нигерийской столицы появилось что-то новое, загадочное. Сначала я даже не понял, что именно. И только через полчаса, медленно пробираясь на машине по узким улочкам, я вдруг сообразил, что неосознанно поразило меня: «АРГУНГУ», — кричали витрины супермаркетов; «АРГУНГУ», — напоминала неоновая реклама; «АРГУНГУ», — горланили с иерихонской силой динамики на площадях.

Было похоже, что слово «АРГУНГУ» витает в воздухе, что оно у всех на устах и нет сейчас для Нигерии ничего важнее на свете, чем это слово. Все назойливо зазывало в Аргунгу на невиданную рыбалку, большой праздник рыбаков, или, как его тут называют, фестиваль.

Было чему удивиться. Почему именно у черта на куличках — где-то на севере страны, в опаленном Сахарой местечке, а не в дельте того же Нигера, где вдоволь и воды и рыбы, — собираются самые искусные рыбаки? Масло в огонь подлил один мой хороший знакомый. Он вытянул над головой руку: вот, мол, какие чудища водятся в тамошней речке. Рыбак или охотник везде одинаков: приврет и глазом не моргнет. Но этот вроде бы не разыгрывал, в подтверждение своих слов показал сувенир из Аргунгу — кругляш рыбьей чешуи с перламутровым отблеском размером почти в пол-ладони.

Можно, конечно, было пуститься в расспросы здесь, в Лагосе, но я решил последовать старому доброму правилу: доберись до места, посмотри, послушай, а там сам все поймешь. Итак, в путь...

От Лагоса до Аргунгу километров эдак с тысячу. Чтобы попасть туда, нужно пересечь Нигерию из конца в конец — с юга на север. Я выехал затемно. Поездка на автомашине по Нигерии не прогулка с ветерком и не бездумное наслаждение экзотической природой. Садишься за руль, и нет никакой уверенности в том, что достигнешь намеченного места. Препятствий на пути сколько угодно.

К рассвету я был далеко за городом. Местами шоссе пролегало по холмам, и тогда казалось, что машина несется не по дороге, а по волнам, то проваливаясь в бездну, то взлетая навстречу заалевшему небу. Довольно часто встречались деревеньки с одинаковыми квадратными мазанками. Окна без стекол, вместо двери цветастый полог, с крыш нависают пальмовые листья или тростник. За деревеньками начинались плантации маиса, ананасов, торчащих из земли, как пеньки, каучуконосной гевеи с кольцевыми надрезами на стволах — темно-зеленых деревьев, чем-то напоминающих нашу ольху.

Для нигерийских дорог еще не разработана специальная инструкция по безопасности движения. А зря. Когда сидишь за рулем, все время надо быть начеку, все время в напряжении. Местные водители ездят размашисто, лихо, памятуя о том, что «король» на дороге тот, у кого мощней и массивней автомашина...

Рыбалка близ Сахары

Впереди возникает какое-то округлое темное пятно. Оно растет на глазах, заслоняет бетонку. Так и есть, навстречу катит «король». Я поспешно притормаживаю, жмусь к обочине. Мимо, обдав гарью, проносится грузовик с длинным баком-цистерной — бензовоз иностранной нефтяной компании. Такие «короли» — главная опасность на нигерийских дорогах. Дело в том, что бензовозы не признают рядности, если говорить по-орудовски, а идут напролом посреди шоссе, неважно, узкое оно или широкое. И горе тому, кто наивно понадеется, что встречный мастодонт уступит узкое полотно дороги, хоть на дюйм отвернет в сторону. Водителей бензовозов подгоняет железное правило: быстрее добраться до бензоколонки, быстрее слить цистерну, быстрее обернуться за новой порцией горючего. Впрочем, это отнюдь не результат лихачества. Поведение громил бензовозов на дорогах диктует воля владельцев компаний, у которых, как говорится, «одна, но пламенная страсть» — найра (1 Найра — нигерийская денежная единица.).

К исходу второго дня, порядком пропыленный и уставший, я приближался к Аргунгу. Северная Нигерия во многом отличается от южной. Здесь — царство африканской саванны. Горизонт распахнулся, ушло ввысь прозрачно-голубое небо. Куда ни посмотришь, всюду безбрежная равнина с серой пластинчатой травой, черными островками колючего кустарника, редкими приплюснутыми деревьями. Совсем недавно в этих местах бушевал харматан — сухой жаркий ветер, дующий из Сахары месяца три кряду. Если во влажном душном приморье харматан — благо: всего лишь сушит воздух и приятно холодит, то в саванных районах — зло: «поджарил» траву, сбил с деревьев роскошное зеленое одеянье, отполировал стволы. К счастью, сахарская «печка» уже иссякла, и саванна ждала с недели на неделю дождей с юга.

Километров за тридцать до Аргунгу пришлось сбавить скорость: на дороге стало тесно, как на африканском базаре. Вместе со мной в одном направлении на ослах, верблюдах, тонконогих аргамаках, велосипедах, автомашинах ехали сотни людей. Весь этот поток, минуя Аргунгу, направлялся прямо к маленькому поселку в километре от него, перед въездом в который над дорогой перекинулась арка из жердей с надписью: «Добро пожаловать в фестивальную деревню!»

Комната, которую мне отвели в мотеле, длинном, одноэтажном доме с плоской крышей, была обставлена, по местным понятиям, почти роскошно. Слева от двери застланная каким-то серым больничным покрывалом узкая кровать. На стене над ней два портрета: главы государства и губернатора штата. Около окна, задернутого цветастой шторой, небольшой стол и два стула. Справа от окна ободряюще урчал в стене кондиционер, нагоняя в комнату желанную прохладу. Впору бы и отдохнуть с дороги, но как усидеть в номере, если рядом, за тонкой стенкой мотеля, готовилось экзотическое празднество.

Итак, первое я выполнил, до места добрался. Теперь полагалось осмотреться. Я вышел на улицу и очутился в центре фестивальной деревни. Напротив уставилась широкими окнами несколько необычная для этих мест постройка, похожая на большой барак, с вывеской над входом «Ресторан». От нее в разные стороны разбегались асфальтовые дорожки к легким баракам поменьше, которые в Нигерии носят название рест-хаузов — домов для приезжих.

— Санну да рана, батуре! (Добрый день, белый человек! (хауса).) — раздался вдруг рядом чей-то хриплый голос.

— Санну да рана, — машинально ответил я и обернулся.

Справа от меня (откуда только взялся?) почтительно склонился нигериец с впалыми щеками. Он заговорщически поманил ладошкой, затем спрятал руки под балахон и, не оглядываясь, направился к навесу неподалеку от мотеля. Заинтригованный, я последовал за ним. Вот оно что! На пестрых ковриках нигериец разложил свои товары. Батуре, считают местные торговцы, всегда при деньгах и падки на здешние сувениры. Почему бы не зазвать такого человека в лавку, глядишь, поддастся искушению, что-нибудь купит.

С ближнего коврика на меня, оскалившись, уставились высушенные крокодильчики. Тут же кольцами лежали чешуйчатые шкуры питонов, сверкали бисером браслеты, кошельки, пояса, сумочки. На отдельном коврике были разложены потемневшие старинные мечи в кожаных ножнах, копья с зазубренными наконечниками, охотничьи ножи. Как ни экзотичны были эти сувениры, они меркли рядом с резными масками из красного и черного дерева. Ничего злобного, угрожающего. Напротив, линии плавны, мягки, каждая из масок — искусное творение неизвестного мастера. Я было потянулся за маской, что показалась мне наиболее красивой, но вовремя остановился, вспомнив, что уже купил в Лагосе схожую с этой. Чтобы не огорчать торговца, выбрал для своей коллекции крокодильчика.

В фестивальной деревне было оживленно. По дорожкам не спеша прохаживались в одиночку и группами нигерийцы. Они о чем-то горячо спорили, весело смеялись, обнажая крепкие белые зубы. Преобладали мужчины. Большинство было одето в легкие хлопчатобумажные рубашки и шорты. В толпе выделялись важного вида нигерийцы в агбадах — длинных, до пят просторных балахонах.

Я пересек большую — впору в футбол играть — безлюдную площадь. На дальнем ее краю хлопал на ветру полотняный тент, укрывающий от жгучего солнца трибуну для почетных гостей. За деревней — всех она вместить не могла, к тому же большинству нигерийцев не по карману номер не то что в мотеле, но даже в рест-хаузах — табором расположились участники предстоящего празднества. На вытоптанной траве пестрели циновки, коврики, лежала снасть — сетки, натянутые на деревянные полуобручи, и калебасы — круглые, как шары, полые сосуды из тыквы. Дымились костры, в небольших котлах булькало какое-то варево, и ветер разносил вокруг аппетитный запах. Атмосфера была абсолютно будничной. Съехавшиеся рыбаки, казалось, и не думали о завтрашних соревнованиях. Одни хлопотали у костров, другие, собравшись в кружок, что-то горячо обсуждали, третьи проверяли снасти.

— Из каких мест? — спросил я одного из них.

— Подержи-ка! — попросил он, не отвечая на вопрос. Рыбак накинул на себя сетку и, сидя под этим кисейным колпаком, стал тщательно проверять ячейки. Я терпеливо ждал, понимая, что присутствую при ответственнейшем моменте, от которого, быть может, завтра будет зависеть очень многое.

— Из Имогу, нна укву (Господин (ибо).). Может, слышали? — соблаговолил наконец ответить нигериец, стягивая капроновой ниткой порванные ячейки.

Самому рыбаку, как выяснилось из разговора, попасть на фестиваль было бы не по карману. При самых скромных расходах для этого нужно сорок-пятьдесят найр, а ему и за два месяца столько не заработать. Но нигерийцы — народ отзывчивый, готовый, если нужно, отдать соплеменнику последнее. Моего собеседника, как самого достойного из деревенских рыбаков, выбрали на сходке и тут же пустили шапку, а точнее калебас, по кругу.

— Каждый штат прислал свою команду, с ними тягаться будет ой как трудно. Но и нас, одиночек, вон сколько, — рыбак указал на табор. — Повезет, так и моя деревня не будет обойдена почетом.

Вскоре сетка была залатана, и я распрощался с рыбаком, пожелав ему удачи.

Тропинка в выжженной саванне вывела меня к Аргунгу. На окраине за мной увязались курчавые мальчишки, которые бежали вприпрыжку и кричали: «Батуре! Батуре!» Нет, они ничего не пытались выпросить. Просто сам вид белого человека был для них развлечением. Аргунгу — городок низкий, приземистый, к тому же весь вязкий от песка. Проходишь, с трудом переставляя ноги, квартал-другой и словно на сказочном ковре-самолете переносишься в нашу старую Среднюю Азию. Только глинобитные дома с плоскими крышами и башенками по углам прячутся здесь за пышными кронами саванной пальмы дум и огненной акации. Каждый дом, как крепость, обнесен высокой стеной, скрывающей от постороннего глаза внутренний дворик. По улицам-расщелинам бродят козы, в пыли копошатся тощие, встрепанные куры. У встречного нигерийца я разузнал, как пройти к дворцу местного эмира. Но, увы, побывать там не успел. В Африке темнеет быстро. Красный диск повисел над мутным маревом, а потом скатился за горизонт, будто сдернул его с неба тот самый гоголевский черт, который уволок месяц в ночь перед рождеством. Пришлось возвращаться. В фестивальной деревне светились электрические огни, звучала музыка. Там, где на окраине расположились рыбаки, полыхали костры, поднимая столбы искр в звездное небо. Табор чем-то походил на военный лагерь накануне сражения...

С утра, едва солнце выползло из-за горизонта, фестивальная деревня пришла в движение. Хлопали двери мотеля и рест-хаузов, к стоянкам подруливали красноватые от пыли автомашины. На дорожках было тесно. Шли в пестрых национальных одеждах приехавшие на праздник гости. А мимо, обгоняя их, спешили рыбаки с сетками и калебасами. Подобно носильщикам, протяжно покрикивали, прося освободить дорогу, барабанщики, придерживавшие сбоку бочонки-тамтамы. Спрашивать, как пройти к месту проведения рыболовецкого чемпионата, не было необходимости. Толпа сама неудержимо несла меня к западной окраине фестивальной деревни.

Остались позади последние дома, по ногам захлестала жесткая трава. Впереди открылась река Рима. Она угадывалась по двум прерывистым полосам свежезеленого тальника, которые перегородили с севера на юг выжженную саванну. Утренние росинки еще не высохли и вспыхивали радужными блестками на листьях.

На левом берегу над рекой возвышалась еще одна трибуна. На деревянном помосте под тентом стояли плетеные кресла, к спинкам которых были пришпилены таблички с фамилиями местной знати. Под нею, почти у самого берегового откоса, находились весы — круглый, похожий на гигантский манометр диск с крюком, подвешенный на врытом в землю столбе. До другого берега было от силы метров сорок. Харматан не обмелил, не выпил реку, которая мощно несла свои воды, не потревоженные ни единым рыбьим всплеском. Если плыть вверх по течению, можно добраться до северной границы Нигерии, подступающей к окраинам Сахары. Напрямую же через саванну и пески до пустыни было и того ближе: каких-то полтораста километров.

Народ все прибывал, растекаясь вдоль берега вправо и влево от трибуны. Часть зрителей лодочники стали переправлять на другой берег в остроносых лодках. В моем воображении по пути в Аргунгу река виделась широкой. А тут при желании и мальчишка перебросит камень на другую сторону. В душе зашевелился червь сомнения: видимо, все эти россказни о громадных рыбинах — просто враки, рассчитанные на простаков. С досады я даже плюнул: зря потерял столько времени.

— Что с тобой, батуре?

Я резко обернулся. Сзади стоял дородный, с округлыми щеками нигериец.

— Да вот сомневаюсь, есть ли в этой речушке хоть бы малявки.

Брови у нигерийца поползли вверх.

— На фестивале впервые?

— Да.

— Понятно, — улыбнулся нигериец. — Отбросьте сомнения. Место это заповедное. После фестиваля на него накладывается табу до следующего праздника. Рыбы тут пропасть. Мы ее за буйный норов и силу называем «владыка воды». А по-ученому она именуется нильским окунем. Вот раньше... — Нигериец не договорил и, словно забыв обо мне, уставился куда-то в сторону. Взглянул туда и я — поднимая за собой шлейф пыли, к реке двигался кортеж всадников.

— Эмир! Эмир едет! — почтительно прокатилось по берегу.

Да, так еще и сейчас устроена Африка. В небе над Нигерией летают реактивные самолеты, по дорогам мчатся автомашины самых последних марок, в домах (не во всех, правда) надрываются транзисторы, светятся экраны телевизоров. А рядом живет средневековая старина! Время оказалось пока не властно над институтом эмиров. Они до нынешних дней сохранили свое прежнее могущество. В представлении простых нигерийцев эти люди — потомки пророка, олицетворение его божественной силы, к которым, как велит коран, нужно относиться с должным почтением и оказывать подобающие столь высокому сану почести.

Кортеж приближался. Впереди с длинными медными трубами ехали трубачи, потом барабанщики. За барабанщиками — стража, палившая в воздух из старинных ружей. Перед трибуной кортеж разделился на две группы. Одна свернула вправо, другая — влево. И лишь единственный всадник, который до этого находился в середине, направился прямо к трибуне. Его коня вели под уздцы четверо слуг — по двое с каждой стороны. То был Мухаммеду Мера — эмир Аргунгу. У помоста его, как хрупкую фарфоровую куклу, осторожно сняли с лошади, под руки — хотя старцем эмир отнюдь не выглядел — довели до кресла. Лишь после этого на свои места поднялась приезжая и местная знать. Эмир произнес коротенькую речь, пожелав успехов участникам состязаний, и величественным жестом подал знак открыть фестиваль.

И сразу будто раскат грома прокатился над рекой. Это одновременно ударили сотни тамтамов. Под оглушительный грохот барабанов, протяжное пенье труб, ликующие крики зрителей в Риму бросились рыбаки. С откоса покатилась целая лавина черных полуобнаженных тел, и. казалось, что ей не будет конца. Река, только что отражавшая бирюзу безоблачного неба, мгновенно помутнела, а через несколько минут буквально вышла из берегов от многих сотен тел, забивших русло. В воздухе замелькало множество сеток. На взбудораженной воде покачивались словно поплавки калебасы. Подбадриваемые толпой болельщиков, рыбаки старались вовсю. Все чаще и чаще над рекой разносились восторженные вопли — в чью-то сетку попала большая рыба! «Мелкота» в два-три килограмма в расчет не бралась. Но ее не выбрасывали, а заталкивали в калебасы — пригодится на ужин. Ведь цель состязания состояла в том, чтобы поймать самую здоровенную рыбину. Чем больше попадался окунь, тем громче ликовали зрители, тем оглушительнее был грохот тамтамов. А на берегу заключались пари, велись жаркие споры, чья команда, чьи рыбаки лучше.

Улов сносили к весам перед трибуной. Вес нарастал: сорок фунтов, пятьдесят, восемьдесят... Узнав свой результат, рыбак усаживался неподалеку от весов и принимался терпеливо ждать, ибо ничего другого ему просто не оставалось делать. По правилам соревнования после взвешивания улова нельзя вторично лезть в Риму за новой добычей.

В тот момент, когда очередной окунь потянул под сто фунтов, в реке, наискось от трибуны, поднялась какая-то суматоха. Кто-то огромный и сильный ускользал от рыбаков, сбивал их с ног. Некоторые из них не выдержали, бросили сетки и устремились к берегу, истошно крича: «Крокодил! Крокодил!»

Лишь один рослый мужчина не спасовал. Наверное, рыбацкое чутье подсказало ему, куда рванется хитрый «хозяин вод». Он держал сетку наготове и выжидал удобный момент. Вдруг его качнуло в сторону. Было видно, как напрягся мускулистый торс. Но, увы, сил у него явно не хватало, чтобы вытащить отяжелевшую снасть. На помощь подоспели другие рыбаки. Нет, это был не крокодил: в сетке билась гигантская рыбина! Ее несколько раз пытались приподнять над водой: глотнет воздуха — успокоится, но безуспешно. Из воды лишь показывался растопыренный веером хвост, и тут же рыба утаскивала снасть вниз. Только после того, как к схватке подключилось еще несколько рыбаков, вся ватага медленно, шаг за шагом стала выбираться на мелководье. На берегу бьющуюся рыбину дружно прижали к земле, с трудом закатали в сеть и потащили к трибуне.

Смолкли голоса, барабаны, трубы: все с нетерпением ждали результата взвешивания. Как только «владыку вод» прицепили к крюку весов, стрелка на диске резко ушла вправо.

— Вес сто сорок два фунта, длина шесть с половиной футов! Эту пока самую большую рыбу на нынешнем фестивале поймал житель Аргунгу Умару Феланду! — торжественно проревели динамики.

Умару Феланду в этот момент стоял около огромного нильского окуня и, поддерживая его руками за жабры, счастливо улыбался. Приносили и других страшилищ, но удачливее его так и не нашлось. Затем состоялась церемония награждения, во время которой эмир вручил Умару Феланду чеканный кубок, велосипед и денежный приз. В честь победителя ударили тамтамы, запели трубы...

Между тем солнце, казалось неподвижно застывшее в зените, так раскалило и воздух и землю, что тепло чувствовалось даже через толстую подошву ботинок. При такой жаре только бы и отсиживаться в речке или, на худой конец, в прохладной комнате мотеля. Я подумал, что теперь, когда состязание рыбаков окончилось, и участники и зрители до вечера будут отдыхать, но не тут-то было! Праздник переместился на площадь фестивальной деревни. Туда с подобающими почестями доставили эмира и усадили на трибуне в окружении местной знати. Опять взвыли трубы, забухали тамтамы. Народ столпился по краям площади. На дальнем ее конце гарцевали всадники в белых просторных одеждах и таких же белых шапочках. Эмир дал знак, начались скачки. Их открыл наездник на белом скакуне, который с места взял в карьер. Он словно бы распластался в воздухе, едва прикасаясь копытами к земле, — столь стремителен и красив был его бег. Конь мчался прямо на трибуну. Казалось, еще мгновение, и он врежется в людей. Но нет! В считанных метрах от толпы лихой наездник на всем скаку поднял лошадь на дыбы так, что она чуть не села на хвост. Зрители восторженно загудели. Наездник удостоился одобрительного кивка эмира и, довольный, отъехал в сторону. А к трибуне на вороном аргамаке уже рванулся следующий всадник...

Скачки закончились часа через два. Площадь опустела, но ненадолго. После короткого перерыва на обед туда снова стал стекаться народ. Настала очередь танцоров продемонстрировать свое искусство.

Никто не брался считать в Нигерии традиционные танцы. Впрочем, затея эта представляется практически невыполнимой. В каждой деревне — города в расчет не берутся, ибо из 80 миллионов населения в них живет едва ли четверть, — есть свои танцы. Причем многие из них дошли до наших дней из седой древности. На сей раз в фестивальной деревне собрался весь цвет нигерийских танцоров. Каждый штат прислал свои ансамбли, своих исполнителей.

Первыми на площадку перед трибуной выбежали стайкой стройные девушки в мини-платьицах, сшитых из пятнистой, как шкура у леопарда, ткани. Их встретили приветственными возгласами, аплодисментами. Девушки начали исполнять знаменитый в Нигерии танец «нвокоборо», иначе называемый «танец граций», о котором есть романтическое предание.

Когда-то охотник устроил в лесу засаду и поджидал добычу. Неожиданно на поляну перед ним вышел барабанщик и призывно застучал по тамтаму. Тут же из кустов выбежали красивые девушки — все, как одна, в коротких одеяниях из леопардовых шкур. Двигаясь гуськом, они образовали круг и в такт ударам барабана и погремушек, что были у них в руках, начали танцевать. Они то грациозно застывали на месте, то, подхваченные быстрым ритмом, вихрем носились по поляне.

Очарованный красотой танца, охотник просидел в кустах до самого вечера, а когда лесные феи исчезли, поспешил домой. В деревне он рассказал жене и детям обо всем, что видел в лесу, и на другой день повел их к поляне, где снова танцевали грациозные девушки. На третий день с охотником отправились все его родственники. Девушки и барабанщик выглядели еще нарядней. Охртник понял, что на сей раз у неведомых танцорок фестиваль, а до этого они всего лишь репетировали.

После танца девушки и барабанщик принялись за трапезу, которую принесли с собой в корзинках. В это самое время на поляну ступила антилопа, и вот тут охотник сплоховал: забыв обо всем, он схватил лук и спустил тетиву. Пораженная метко пущенной стрелой антилопа рухнула в траву. И в тот же миг исчезли девушки-танцовщицы и барабанщик, оставив в спешке на поляне погремушки и тамтам. Охотник и его родственники подобрали их и вернулись в деревню. Затем мужчины попробовали наигрывать услышанный в лесу ритм, а девушки имитировать движения граций. Так из безымянной деревеньки, затерявшейся в лесах провинции Оверри, где ранее никогда не знали танцев, вышел «нвокоборо», ставший теперь прима-номером любого нигерийского фестиваля.

Рыбалка близ Сахары

До позднего вечера на площадь фестивальной деревни один за другим выходили танцоры, и зрители буквально стонали от восхищения каждым новым номером...

К концу этого праздничного дня я уже валился с ног, успев посмотреть еще состязания борцов и боксеров, побывать на выставке возделываемых в Нигерии тропических фруктов и растений. Теперь не мешало бы и перекусить. В ресторане не сделал и двух шагов, как меня окликнули. Из-за ближнего от входа столика поднялся нигериец в агбаде — тот самый, который начал рассказывать на берегу Римы о «владыке вод».

— Прошу за мой столик?! Надеюсь, не откажетесь? — пригласил он меня тоном хозяина. — Сожалею, что не успел все объяснить там, на реке. Вас куда-то потом оттерли.

— Ничего. Рыбалку видел от начала до награждения победителя.

— А еще где побывали?

Я коротко отчитался. Нигериец хитро прищурился:

— И все же одну вещь вы упустили. Но это мы исправим после ужина. Позвольте вас угостить?

Гостеприимство в крови у нигерийцев. Откажешься — обидишь. Я согласно кивнул.

— Официант!

К столику подскочил худенький паренек в белой отутюженной форме. Мой знакомый сказал ему что-то на местном диалекте. Через две минуты перед каждым из нас стояло по запотевшей бутылке пива «Стар» и тарелке с какой-то снедью. Пахло аппетитно, но все-таки что это за блюдо? Тарелку до краев наполняло густое серое месиво из лапши, кусочков мяса, блеклых листочков, приправленное арахисовым маслом. Хотя мне приходилось бывать во многих нигерийских домах, но такого я еще не пробовал.

— Это наше местное блюдо «талия». Очень вкусное. Думаю, понравится...

Вилкой я подцепил немного необычного варева, смело отправил его в рот и тут же поперхнулся: это был настоящий раскаленный уголь. Нёбо, язык, десны — все горело. Пожар не могло загасить даже ледяное пиво. Как только нигериец ест эту «талию»? Однако на сознательный подвох с его стороны непохоже. Скорее всего решил по простоте душевной угостить батуре для полноты ощущения нигерийской жизни экзотическим национальным блюдом, так что обижаться не следует. С видом, как будто ел такое варево с детства, я принялся уплетать «пожар», с трудом сдерживая гримасу от жжения во рту. Да, теперь поездка в Аргунгу запомнится надолго.

Вскоре с едой было покончено, и мы вышли на улицу. С реки тянуло прохладой. Фестивальная деревня светилась, двигалась, смеялась, разговаривала, надрывалась музыкой. Среди хаоса звуков выделялась четкая дробь тамтама (он был неподалеку от нас, да к тому же его ритм не походил на оглушительное грохотанье барабана, по которому изо всех сил лупят колотушкой сплеча). Та-ра-рум-рат-бум! — неслась в ночи морзянка сухих, коротких звуков. Нигериец потянул меня за собой. Мы свернули за угол. У столба, освещенный электрической лампочкой, стоял среди праздной толпы барабанщик. В синем халате и поварском колпаке, только не белом, а цветастом, он походил на эстрадного артиста, к которому в свете софитов обращены взгляды зрителей. В правой руке барабанщик держал тонкую деревянную колотушку, слегка изогнутую на конце, которой быстро-быстро ударял по тугой мембране.

Тамтамы мне доводилось видеть и прежде — на городских базарах, во дворцах нигерийских вождей, в мастерских ремесленников. Но те не шли ни в какое сравнение, вероятно, потому, что были безмолвны и служили лишь для украшения. Этот же жил полнокровной тамтамьей жизнью, выбрасывая в темноту ночи свою прерывистую дробь. Я было огорчился. Язык говорящего барабана понятен только африканцам. Выручил мой новый знакомый, который стал бойко переводить вязь непонятных звуков в обычные слова. Барабанщик рассказывал историю зарождения фестиваля в Аргунгу.

В давние времена рыбу в Риме считали общей, и племена, жившие по ее берегам, выходили на лов кому где вздумается. Вроде бы так и должно быть. Да случались накладки. Племя из низовий, поддавшись слухам, срывалось на промысел к верховьям. А в это время с верховий другое племя отправлялось за рыбой в низовья. Из-за такой неразберихи, а может, и зависти — не всех щедро одаривала река, не всем сопутствовала удача — между племенами вспыхивали раздоры. Рыбаки вместо снастей вооружались копьями, луками, и тогда вода в реке окрашивалась кровью.

С распрями покончил эмир, который раз и навсегда установил, кому и где ловить рыбу. Заодно эмир наказал племенам фулани и кебба жить в мире и добрососедстве. Рыбаки бросились в реку, наловили рыбы и принесли ее мудрому владыке в знак благодарности. На Риме воцарился мир и порядок, а враждовавшие ранее племена начали собираться на общий праздник. Украшением таких праздников стало состязание рыбаков. Барабанщик перечислил затем имена нигерийцев, которые в разные годы, выловив самую большую рыбу в здешней речке, были победителями. Не забыл он и Умару Феланду.

Долго еще стучал в ночи тамтам, повторяя раз за разом предание об Аргунгу. Эта россыпь звуков провожала меня до самого мотеля...

Немало повидала Рима, немало воды утекло в ней. Да и состязание рыбаков стало иным. С завоеванием Нигерией независимости народу возвращен его же праздник, превратившийся в фестиваль национального масштаба. Причем это не только красочное зрелище, но и средство установления взаимных контактов, сближения больших и малых народностей страны. В Аргунгу съезжаются теперь посланцы из всех уголков Нигерии. Они знакомят друг друга со своими танцами, музыкой, традициями и обычаями. Как родники питают здешнюю реку, так и искусство разных племен Нигерии, сливаясь в Аргунгу в общий поток, рождает новую общенациональную культуру, которая становится достоянием всего народа, и служит делу укрепления национального единства.

Фестивальную деревню я покидал утром. На выезде было тесно. Переполненные легковушки, грузовики, автобусы неторопко выбирались на дорогу. Нигерийцы улыбались, кому-то кричали, махали на прощанье. Они разъезжались, чтобы через год встретиться в Аргунгу снова...

Ю. Долетов

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ