Рассказы о медовом острове

01 сентября 1976 года, 00:00

В апреле 1942 года столичная Олд-Бейкери-стрит была почти полностью разрушена гитлеровской авиацией. Сейчас, отстроенная заново, это одна из центральных улиц Валлетты.

Возвращение Сэмюеля Хаггарта, мальтийского англичанина и несостоявшегося моряка

Пассажиры теплохода, направлявшегося из Лондона к Мальте, окаменели. Прямо на судно мчалась на полном ходу громадина авианосца, выросшего из ничтожной точки на горизонте. На его широкую палубу лифты подняли сверкающие сигары самолетов со сложенными, как у птицы перед полетом, крыльями. Еще пятнадцать минут назад безмятежная морская равнина навевала сонливость и лень, теперь же на теплоходе стремительно нарастал ропот, вбирая в себя новые возгласы, как вбирает лежачий снег нарастающая лавина. Кому-то стало плохо.

— Дамы и господа! — раздался чей-то спокойный голос. — Предлагаю пари. Тому, кто считает, будто эта штуковина подойдет к нам ближе чем на сотню ярдов, я готов выплатить полную стоимость круиза.

В апреле 1942 года столичная Олд-Бейкери-стрит была почти полностью разрушена гитлеровской авиацией. Сейчас, отстроенная заново, это одна из центральных улиц Валлетты.

Все стихли. Словно кто-то вылил масло на бунтующие волны. Пассажиры воззрились на мужчину средних лет, который невозмутимо посасывал трубку.

— Вы, видимо, правы, сэр, — откликнулась наконец одна из дам. — Мы просто растерялись. О столкновении не может быть и речи.

Стоявшие рядом утвердительно закивали. Опасения рассеялись. Желающих спорить не оказалось.

Через несколько минут авианосец сбавил скорость и остался за кормой теплохода. Пассажиры устремились в музыкальный салон — испытывать счастье в бинго (1 Бинго — род азартной игры, напоминающей лото.).

— А ведь вы рисковали, предлагая такое пари, — обратился я к англичанину, оставшемуся в одиночестве на палубе.

— По-вашему, лучше, если бы поднялась паника?

— Во всяком случае, морские порядки вы должны знать неплохо.

— Естественно. В свое время я служил на флоте. Предполагалось, что я пойду по стопам деда и отца — военных моряков.

— И этого не случилось?

— В двух словах не ответишь. Длинная история...

В долгой дороге люди сходятся без ритуалов и быстро. Моя встреча с Сэмюелем Хаггартом тоже из числа таких знакомств.

Англичанин набил табаком трубку, раскурил ее и начал свой рассказ:

— Помню, когда я был мальчишкой, дед говаривал: «Сэмми, запомни: в нашем роду все мужчины были моряками. Дед моего отца — значит, твой прапрапрадед — служил у адмирала Нельсона. Вырастешь — и сам станешь моряком. Бог дал тебе великое счастье — родиться на Медовом острове. Учти, на Мальте вырос, чтобы бросить перчатку всемогущему Риму, Ганнибал. Эта земля даст силы и тебе».

— Значит, вы мальтиец? — попробовал угадать я.

— Не совсем. Друзья называют меня «мальтийским англичанином». Я действительно родился на Мальте, но в английской семье. А морю и морякам поклонялся с детства.

Женщины в нашей семье не было: мать умерла, когда мне не исполнилось двух лет. Вечера напролет просиживал я у маяка форта Святого Анджело, смотрел на горизонт и ждал возвращения корабля, на котором служил мой отец. Но однажды вечером так и не дождался. Вернувшиеся в бухту моряки рассказали, что его корабль подорвался на немецкой мине. Мало кто успел спастись с затонувшего эсминца.

Это случилось в начале войны? — спросил я.

И дгайсу — яркую прогулочную лодочку — нигде, кроме как на Мальте, не встретишь. И руины храма Таршьена, одного из тридцати мегалитических памятников на острове, — это тоже Мальта. Древняя страна, история которой уходит в третье тысячелетие до нашей эры.

— Шел сороковой год. Фашисты уже не первый месяц бомбили Мальту. Вот тогда дед и решил отправить меня учиться в Лондон, в мореходную школу. Через два года я уже плавал на старом деревянном тральщике в Эгейском море. Но пророчество деда все же не сбылось — моряка из меня так и не получилось. Детские мечты, иллюзии развеялись. Старику я об этом долго не писал. А когда решился, было уже поздно. Пришло письмо из Валлетты. Почему — не знаю, но, как увидел, что адрес на конверте написан чужой рукой, сразу понял: деда не стало. Заканчивалась война, а возвращаться было некуда и не к кому. Словом, отслужил на флрте, вернулся в Лондон, взялся за книги и... стал учителем.

— Ну а Медовый остров? Неужели вы с тех пор не были на Мальте? — спросил я.

Сэмюель Хаггарт развел руками. Потом усмехнулся и заметил:

— Так ведь и Ганнибал не вернулся на свою Мелиту...

Этот разговор приломнился мне уже в Валлетте, когда мы с Сэмюелем оказались на площади Городских ворот. В центре ее на высоком постаменте стоял огромный каменный крест. На сером камне монумента высечены слова: «Разрешите заверить вас, что я вполне сознаю всю важность патриотического участия Мальты в годы этой войны». Подпись: «Король Георг VI».

После войны английский король пожаловал Мальте высшую гражданскую награду Британии — крест Св. Георга. Это был первый случай в истории королевства, когда награда вручалась стране. Маленький остров, впрочем, вполне заслуживал самого высокого отличия за мужество и стойкость. В войну его бомбили больше, чем любую другую страну британского Содружества.

— Знаете, что это за холмы? — спросил Сэмюель, когда мы подошли к поросшей мхом, почти сровнявшейся с землей каменной гряде. — Говорят, еще крестоносцы хранили в пещерах под ними провиант и боеприпасы. А в последнюю войну эти пещеры служили для мальтийцев бомбоубежищем.

Мы стояли у входа в полуразрушенный лабиринт. В податливом известняке были прорезаны многочисленные комнаты и коридоры.

— То письмо, что я получил из Валлетты,.. — продолжал Сэмюель. — Там было написано, что дед погиб именно в этих пещерах, во время одной из бомбежек. На каждого горожанина в них выделялось два квадратных фута. И жить под землей приходилось подолгу. Говорят, за весь сорок второй год было только тридцать шесть дней, когда воздушные армады Геринга не появлялись над островом. Бомбы сносили целые улицы этого пещерного городка.

Современный порт Валлетты среди серокаменных безлесных скал — это Мальта.

История большой гавани, рассказанная сыном рыбака

Корабль стряхнул в воду коряги якорей и застыл в центре мальтийской бухты Грэнд-Харбор. Впереди, за полосой бирюзового бархата моря, лежал берег — зубчатые башни старых крепостей, мощные стены бастионов.

От судна один за другим отходили паромы с пассажирами. Сэмюель стоял у трапа и оживленно беседовал с гребцом дгайсы — яркоцветной остроносой мальтийской лодочки.

— Ну, как вам нравится этот прогульщик?! — обратился ко мне Хаггарт, правда снизив голос, так чтобы лодочник не слышал. — Его зовут Томас. Утверждает, будто учится в университете в Валлетте. Может, и так, но я подозреваю, что именно вместо очередной лекции он берется подвезти нас сейчас до берега.

В дгайсе, качавшейся на волнах, стоял долговязый загорелый парень. Видимо, он уловил что-то из нашего разговора, потому что немедленно вступил в беседу:

— Почему вы думаете, что я занятия пропускаю? Экзамены-то я сдал досрочно, и теперь есть время помочь отцу. Он рыбак, дгайса эта его. Туристы приезжают каждый день, так что к вечеру три-четыре фунта всегда в кармане.

— Непостижимо! — удивлялся Сэмюель. — Помню, ребята нашего квартала дразнили студентов Королевского университета «белыми воротничками». Тогда простым мальчишкам и мечтать нельзя было о высшем образовании.

— Времена меняются, сэр, — возразил Томас. — Королевского университета, например, больше не существует. Есть национальный университет Мальты. Независимой, заметьте, Мальты.

Сэмюель что-то пробурчал себе под нос и устроился рядом со мной на корме лодки. Томас налег на огромные трехметровые весла. Послушная его мускулистым рукам, дгайса поплыла к берегу.

— Отец называл эту гавань «бутылкой». Знаете, почему? — переменил тему Сэмюель. — Грэнд-Харбор со всех сторон закрыта высокими берегами, а вход в нее узкий, как бутылочное горлышко. Здесь могут укрыться сотни кораблей. Морские лоции называют Грэнд-Харбор лучшей гаванью мира.

— А что за крепость прикрывает вход в бухту? — поинтересовался я.

— Это и есть форт Святого Анджело — самый большой на острове. Как раз по его маяку находили и находят гавань корабли...

И дгайсу — яркую прогулочную лодочку — нигде, кроме как на Мальте, не встретишь.

Хаггарт готов был продолжать рассказывать, но я заметил, что перевозчик внимательно слушает нас, и поэтому спросил:

— Чем вы занимаетесь в университете?

— Историей... Историей Мальты.

— Для сына рыбака занятие не совсем обычное, — некстати и с непонятной иронией вмешался Сэмюель.

— Отец тоже считает: было бы лучше, если бы я занялся чем-то более практичным. Делом, как он говорит. Какой толк, не понимает, копаться в том, что натворили в средние века эти разбойники — рыцари Мальтийского ордена.

— Справедливо, — подтвердил Сэмюель. — Тем более Мальтийский университет всегда славился в первую очередь наукой мореплавания. А зубрить историю крестоносцев — проку мало.

— Странно, что образованный человек говорит такое, — обиделся Томас. — Не такая уж бесполезная наука — история. Да и прошлое мальтийских рыцарей не столь бесславно. Взять хотя бы знаменитую осаду острова в 1565 году. Слышали о ней? Так вот, здесь, в этой самой бухте, высадилась на двухстах судах сорокатысячная турецкая армия капудан-паши Пиаля. И девять тысяч рыцарей, тяжеловооруженных всадников и солдат под предводительством гроссмейстера ордена француза Жана Паризо де Ла-Валлетта в течение трех месяцев защищали город. В живых осталась только тысяча, но и турки потеряли половину своего войска. Вы только сопоставьте эти цифры! В конце концов турки убрались восвояси, а мальтийцы назвали свою столицу Ла-Валлеттой.

— Удивляюсь и не могу понять, — продолжал Томас, — почему многие связывают историю Мальты только с правлением ордена Иоанна Иерусалимского? Ведь началась-то она не в средние века, а почти шесть тысяч лет назад. Да и рыцари-то властвовали здесь менее трехсот лет. Первый документальный след в истории острова оставили финикийцы, это почти три тысячи лет назад. Затем — греки.

— Они, кажется, и дали название острову?

— Да, Мелита — в переводе с греческого «Медовый остров». Мальта действительно долгое время славилась медом. Да и не только медом, а сладкоречивыми нимфами. По преданию, нимфа Калипсо, у которой Одиссей провел целых семь лет, жила именно здесь.

...Греков разгромили воины Карфагена. Карфаген пал, а остров перешел к Великому Риму: римские патриции любили приезжать сюда на отдых. Далее: нашествие вандалов. Рим трещит, а мальтийские острова скоренько прибирают к рукам византийцы, затем арабы. Они пробыли на острове около двухсот лет.

— Так ведь как раз арабский язык и лег в основу мальтийского.

— Точнее сказать, один из диалектов арабского, хотя в нашем языке много заимствований и из других языков. Но письменность основывается на латыни, которой наши предки выучились у римлян. Арабов сменили норманны, создавшие в Южной Италии свое королевство. И только много позже на острове высадились крестоносцы.

Томас медленно пробирался к одному из свободных причалов. Над нашими головами каменным лбом нависало шершавое тело острова, изъеденное солью морских ветров и шквалами свинцовых бурь.

— Роковым для крестоносцев оказался 1798 год. — Хотя Томас уже причалил, оставить рассказ недоконченным он не мог. — Тогда в этой гавани — якобы для того, чтобы пополнить запасы воды, — бросил якоря флот Наполеона. Пока рыцари решали, кого отправить на борт императорского фрегата «Орьян» для заключения с французами мирного договора, Наполеон высадил на остров своих солдат. Так богатства Мальтийского ордена пошли на содержание египетской экспедиции Бонапарта. В том же году адмирал Нельсон разбил французский флот в сражении у Абу-Кира. И уж вскоре после той победы Мальта стала английской.

— Правда, тоже не навечно, — вставил Сэмюель.

Мы ступили на причал.

Как крестьянин из мдины стал кучером в «Столице рыцарей»

Лифт забросил нас с берега моря на двадцать этажей вверх, распахнул железные шторки-двери ажурной шахты, и мы оказались в городе.

Внизу стихало, застывая, море. По его поверхности, словно муравьи по пескуз бегали кораблики.

Сэмюель кликнул на местном наречии извозчика, и к нам выкатился один из вереницы экипажей, стоящих у тротуара.

Мы с трудом взгромоздились в высокую колесницу, скрипучую, как дверь старого чулана. Зато в рыцарское некогда царство мы въезжали по всем правилам прошлой эпохи: в старомодном рыдване викторианских времен с кожаным козырьком и сверкающими по бокам медными фонарями. Впереди на высоких козлах восседал кучер в потертом мундире и лоснящемся цилиндре. По бокам, на дверцах экипажа, красовался мальтийский герб — остроносая дгайса и золотой диск солнца над ней. Шустрая рыжая лошаденка мелодично цокала по булыжной мостовой.

Казалось, в Валлетте ничего не переменилось с рыцарских времен, по крайней мере, добавилось к ее облику совсем немногое. Разве что автомобили на улицах да антенны над крышами домов. «Великолепным городом-мечтой» назвал ее Вальтер Скотт. Это действительно сказочный город, хотя по современным меркам от мечты далекий. Его узкие улочки то стремительно скатываются вниз, то вздымаются вверх. И это, конечно, лишает транспорт и пешеходов определенных преимуществ. Зажатые рядами невысоких домов, улицы Валлетты напоминают каменный мешок, куда сверху смотрит кусок неизменно аквамаринового неба. Здесь нет многоэтажных зданий из стекла и бетона, столь привычных для столичных городов других европейских стран. Зато церкви, замки и соборы, соревнующиеся в барочной пышности, счету не поддаются. Новых домов в Валлетте мало, большинство строений почтенного возраста, и, как правило, все они украшены застекленными балкончиками. У этих «фонариков» любопытная история. Рассказывают, что в былые времена братья иоанниты (это одно из названий рыцарей Мальтийского ордена) питали отчаянную слабость к молодым мальтийкам. Стоило красивой девушке появиться на улицах Валлетты, как «благородные рыцари», словно сговорившись, окружали ее и не давали прохода. Только сидя в таком застекленном убежище, можно было чувствовать себя в безопасности и одновременно быть в курсе того, что творится на улице.

История мальтийских карнавалов начинается с дней славного рыцаря Жана Ла-Валлетта. Именно он в 1560 году, будучи гроссмейстером ордена, разрешил ношение масок во время ежегодного весеннего празднества. В наши дни «темы» карнавальных шествий могут быть самыми разными: от кавалькад крестоносцев до повозок пионеров американского Дикого Запада.

...Рыдван тем временем подъезжал к одному из соборов — бывшей резиденции Мальтийского ордена.

Мы вошли под каменные своды храма. Табличка у входа гласила, что это Дворец магистрата и оружия, строительство которого было начато племянником римского папы Юлия III Евстафием дель Монте еще в 1569 году, а закончено два столетия спустя.

Через просторные парадные залы, увешанные массивными картинами с изображением битв и походов крестоносцев, мы прошли в оружейную палату.

— Сейчас тут находится уникальная коллекция рыцарских доспехов, знамен и гербов мальтийских полков. — Сэмюель снова взял на себя роль гида. — В следующей комнате — трапезной— рыцари отмечали свои победы, в Тронном зале великие магистры принимали иностранных послов. А в зале гобеленов собирался совет ордена...

Конечно, в нынешние времена все изменилось. Дворец мальтийских рыцарей стал резиденцией парламента. В Гобеленовом зале проходят заседания палаты представителей. И именно в этом зале, между прочим, депутаты проголосовали за независимость острова. Правда, до сих пор еще нет ясности, когда же мальтийцам отмечать День независимости.

Как известно, Мальта перестала быть английской колонией 21 сентября 1964 года. Тогда в правительстве заседали депутаты националистической партии. Они и постановили: ежегодно отмечать 21 сентября как национальный праздник страны. Но пришедшая в 1971 году к власти лейбористская партия Доминика Минтоффа не считала эту дату Днем независимости. «Какая может быть независимость при английском генерал-губернаторе, английском законодательстве и английских деньгах?!» — говорили лейбористы. И 13 декабря 1974 года покончили с этим. Главой государства стал избранный парламентом президент республики. Вот и выходит, что одни отмечают праздник 21 сентября, а другие — 13 декабря. А в результате эти дни далеко не всегда проходят в праздничной атмосфере.

Возьмем, например, события 21 сентября прошлого года. Из-за спора о том, когда праздновать День независимости Мальты, на улицах Валлетты сотни сторонников обеих партий закидали друг друга камнями. Чтобы усмирить дерущихся, полиция была вынуждена пустить в ход тяжелые грузовики, щиты и дубинки. Более тридцати человек, в том числе несколько блюстителей порядка, было доставлено в больницу...

Когда фаэтон выехал на главную улицу Валлетты, Сэмюель оживился.

— Мы жили на Кингзуэй. Вон там, чуть дальше, у Королевских ворот.

— Но это же не Кингзуэй, — возразил я. — Вот, пожалуйста, на доме табличка: улица Республики.

— Это и есть бывшая Королевская дорога, — пояснил кучер. — И ворота теперь называются не как-нибудь, а Городскими.

— Послушайте! — внезапно возмутился «мальтийский англичанин». — Чем это вам так досадила наша королева, что вы Даже одно слово «королевская» перестали выносить? Полтораста лет названия вас устраивали, а теперь вдруг пришлись не по вкусу?..

— Ну что вы, сэр, — успокаивающе проговорил кучер. — Королева Елизавета отнюдь не причинила нам особого вреда. Но, увы, она не мальтийка. А английские названия мальтийским улицам и площадям как-то не к лицу. Мы с Рыжим — так зовут мою лошадь, сэр, — весь город вдоль и поперёк изъездили. И видите ли, везде, что ни улица, то английские вывески. Слава богу, теперь и мальтийские стали появляться. А то живешь как не у себя дома.

— А вы давно работаете извозчиком? — спросил я кучера.

— Третий год, сэр. Так-то я всю жизнь в деревне прожил. Это недалеко от Мдины. Арендовал у священника небольшой участок. И жил, знаете ли, радовался. Только вот урожаи, как ни глянь, никудышные. Земля у нас известковая, родит плохо. Вода в глубину, словно сквозь сито, уходит. Разве удержишь?! Пока был молодым, удавалось сводить концы с концами. А тут сын переехал в Валлетту, устроился работать, потом женился. Так что продал я соседям пожитки да и перебрался в город к сыну. Теперь, как видите, кучером работаю...

Считается, что слово «Мальта» произошло от греческого «мелита» — мед. Но есть еще одна версия, относящаяся к значительно более давним временам: она выводит название острова из финикийского «малет» — гавань, защищенное место. Взгляд на любой мальтийский порт — в данном случае Марсашлакк — подтверждает и эту точку зрения.

«Греховные» идеи отца Энрике

Из города послышался перезвон колоколов. Как будто вспомнив о чем-то, Сэмюель сказал:

— У меня в Валлетте есть старый приятель-священник. Мы долго переписывались, после того как я уехал в Лондон. Не так давно Энрике гостил у меня дома, приглашал к себе. Если не возражаете, можем навестить его.

— А это удобно?

— Энрике будет рад, я уверен. Сейчас он, должно быть, на службе в соборе святого Иоанна. Там, наверное, мы его и застанем.

...Я бродил в полумраке зала, стараясь не беспокоить прихожан. Собор, казавшийся снаружи мрачным, внутри был пышным и красочным. Многоцветье причудливой мозаики пола не походило на каприз художника. Выделяющиеся на общем фоне мраморные плиты оказались надгробьями: под ними были захоронены четыреста пятьдесят рыцарей — гроссмейстеры Мальтийского ордена.

Сэмюель вскоре вернулся в сопровождении миловидной монахини. Миниатюрное личико ее в обрамлении черного капюшона белело, словно снег на лесной проталине.

— Сестра Терезия, — церемонно сказал Сэмюель, — любезно согласилась проводить нас к отцу Энрике.

Выйдя из собора, мы последовали за монахиней и вскоре оказались в старом дворике, заполненном семинаристами.

— По этой лестнице на второй этаж, вторая дверь направо, — сказала сестра Терезия.

Дверь открыл отец Энрике. Сэмюель представил нас друг другу, и мы прошли внутрь дома. Энрике тут же исчез в соседних комнатах, а мы устроились у окна на мягком диване, в котором, казалось, можно было утонуть.

Наконец полная фигура священника появилась в дверях. В руках он держал огромный серебряный поднос, на котором, как на фламандском натюрморте, горой лежали фрукты.

— Что предпочитаете — чай или кофе? — спросил отец Энрике. — Сэм-то старый чаевник, а вы?

В гостях так в гостях. Я изобразил ярого кофененавистника, и несколько минут спустя на столике перед нами стояли три чашечки, благоухающие ароматом английского чая «Липтон».

Мои собеседники с удовольствием принялись за чаепитие, а я глотнул разок и больше не смог.

Чай оказался удивительно малоприятным на вкус.

— Человеку непривычному, — пояснил Энрике, — жить на острове довольно трудно. Вся пища, все горячие напитки, и чай в том числе, кажутся солеными. Такая уж у нас на Мальте вода. И, увы, никакие опреснительные чудеса не помогают. Вот на Гоцо вода замечательная. А все дело в глине. Там почва глинистая: вода лишена возможности уйти под землю. Как известно, господь создал из глины человека. А мы в шутку добавляем: и этот маленький остров в придачу. Местные жители называют его святым. Судя по преданию, у берегов Гоцо, в бухте Марса-Форно, потерпело кораблекрушение судно апостола Павла, плывшее в Сицилию. Он высадился на острове и даровал нам христианство. С тех пор и поныне мы, священники, несем мальтийцам веру и правду.

Известняк — главный строительный материал на Мальте. Форма и размер блоков, вырезаемых из скал, не изменяются веками. Только раньше рабочие пилили камень вручную, а ныне это делают мощные фрезерные станки.

В одном Энрике действительно был прав: Мальта — суровая религиозная страна. И католицизм мальтийского народа имеет многовековые корни.

С давних пор черные сутаны святых отцов отбрасывают тень на жизнь государства. На 316 квадратных километрах его территории стоят 313 церквей, а на каждые 350 мальтийцев приходится по одному сановному священнику. И это не считая целой армии семинаристов и других рядовых служителей церкви. Соборам и монастырям принадлежит треть пахотной земли на трех островах Мальтийского архипелага: Мальта, Гоцо, Комино. Земля эта сдается в аренду крестьянам, и счета мальтийской церкви в различных европейских банках быстро растут.

Энрике встал из-за стола и принес нам стопку газет.

— Вы видели последний номер «Мальта ньюс»? — спросил он. — Взгляните. Лейбористы собираются представить на рассмотрение парламента новые законопроекты.

Я перелистал несколько номеров. Речь шла о ликвидации привилегий мальтийской церкви. По закону 1948 года она была освобождена от уплаты всех налогов. А епископы не подчинялись светскому суду, пользовались юридической неприкосновенностью. «Факельщики» — так газетчики именовали лейбористов, поскольку символом их партии выбран факел, — собирались пошатнуть трон, на котором утвердила себя мальтийская церковь.

— Эти законопроекты пройдут, — ничуть не смущаясь, уверял нас Энрике. — Премьер Минтофф прав. Священники обязаны платить подоходные налоги наравне с другими гражданами страны. Перед богом и законом все должны быть равны (1 Уже после того, как я покинул Мальту, в августе 1975 года, лейбористы большинством всего в три голоса провели через парламент оба законопроекта: об обложении церкви налогом и ликвидации неприкосновенности мальтийских епископов. (Прим. автора.)).

— Каково! — не в шутку удивлялся Сэмюель. — Поддерживать «греховные» идеи лейбористов?! Ты что, святой отец, забыл, как Микаэль Гонци (1 Мальтийский архиепископ. (Прим. ред.)) отлучил Минтоффа от церкви еще 15 лет назад и на всех выборах проповедовал, что «поддерживать лейбористов — смертный грех»?

— Этот 90-летний старец безнадежно отстал от жизни, — наступал Энрике. — Он не слышит голосов паствы. А кому же, как не священникам, думать о благе прихожан? Кому, как не нам, доверяют они свои судьбы? Веками наш остров был постоялым двором для непрошеных гостей. Мальтийцы устали от вечной нищеты и зависимости. Они хотят, чтобы их родина стала мирной гаванью, а не военной крепостью. Гонци же упрямо не желает этого понять...

За четыре года деятельности лейбористского правительства в жизни Мальты действительно произошли крупные перемены. Лейбористы аннулировали соглашение об обороне, заключенное с Англией в 64-м году, в день провозглашения независимости, закрыли штаб НАТО во Флориане, объявили итальянского адмирала Джино Биринделли, командующего военно-морскими силами Североатлантического блока, персоной «нон грата» и запретили американским кораблям заходить на Мальту. Наконец, заставили заменить английского генерал-губернатора сэра Мориса Дормэна мальтийцем Антони Мамо, известным адвокатом, который и стал первым президентом Мальтийской Республики.

Сэмюель раскурил свою неизменную трубку и заговорил:

— Я многое понимаю, Энрике, но мне неясно одно: почему англичане и мальтийцы не могут жить в согласии? Разве нам с тобой что-нибудь мешает оставаться друзьями? Мы же знаем друг друга с детских лет. Многое испытали вместе, пережили последнюю войну. Может, я и не прав, патер, но мне кажется, ни новые договоры, ни новые названия старых улиц не могут нарушить наши отношения. Англичан и мальтийцев слишком многое связывает...

И потом, если уж говорить о патриотизме, то вам, мальтийцам, нельзя забывать, что остров беден ресурсами и его экономическое благополучие во многом зависит от других. А что будет, если мы окончательно расстанемся? Вы лишитесь миллионов фунтов арендной платы за пользование военными базами — раз. Тысячи мальтийцев, что служат сейчас у англичан, останутся без работы — два. Так ли ты уверен, что уход последних английских моряков и солдат с острова в 79-м году не причинит никаких осложнений?

А стратегическое положение? Ведь географию не изменишь. Сам посуди, политика нейтралитета ничуть не даст вам гарантии независимости... За Англией вы всегда жили как за каменной стеной.

Сэмюель ждал ответа, но Энрике на этот раз промолчал. А немного погодя перевел разговор на другую тему. Не знаю, почему так произошло. Может быть, слова Хаггарта показались священнику убедительными, может быть, Энрике просто не захотел спорить с приятелем. Ясно было одно: перемены на острове никого не оставили равнодушным. Оказалась расколотой на два лагеря даже незыблемая мальтийская церковь...

Размышления шофера Альберто

...В один из дней я решил проехаться по Мальте на машине. Сразу сознаюсь: я ездил только по главному острову архипелага. Не был я ни на Гоцо, ни на Комино, тем более не попал на крохотные необитаемые островки, хотя до них, кажется, рукой подать: достаточно нанять лодку. На Фильфола, например, люди не живут, зато водятся там уникальные ящерицы — зеленые с красными пятнами. У некоторых особей по два, а то и три... хвоста. Наиболее популярная версия гласит, что острые осколки раковин наносят им глубокие раны, а уж из этих ран и вырастает порой новый хвост.

Островок Фангус-Рок, близ Гоцо, интересен уже не животным миром, а растительным. Здесь произрастает особый лишайник — так называемый «мальтийский гриб», — прекрасное кровоостанавливающее средство. В свое время этот лишайник приносил дополнительный доход в казну гроссмейстера Мальтийского ордена: люди со всей Европы считали честью подлечить свои раны в рыцарском госпитале Валлетты.

Собственно же Мальта — главный остров — знаменит историческими памятниками, например массивными мегалитическими храмами бронзового века. Один из них — Гипогеум — расположен в городе Паола, неподалеку от Валлетты. Точнее, не в городе, а под ним, ибо храм этот подземный — единственный в своем роде. Он высечен в скальной породе на глубине 12 метров и состоит из трех этажей — каждый площадью в полтораста квадратных метров. В центре храма находится огромное помещение. Если пройти в глубь его и шепотом произнести несколько слов в крохотное отверстие в дальней стене, то звук, непонятным образом многократно усиленный, гулко обрушится на собеседника, стоящего у входа. Наверное, только в Гипогеуме я впервые понял, что такое оракул древних и как он мог воздействовать на ищущих прорицаний.

Где-то на полпути между Паолой и Мдиной — древнейшей столицей острова времен римского владычества, расцвет которой относится ко второму веку до нашей эры, — я и свел знакомство с шофером Альберто.

Старенький «фиат» мчал нас по дороге, оставляя за собой кучевой шлейф известняковой пыли. Шофер, вихрастый молодой мальтиец, темпераментно о чем-то говорил, путая слова из двух-трех языков, жестикулировал при этом, как постовой на перекрестке, то и дело бросал руль и меньше всего думал о дороге. Отчетливо понимая, чем это может кончиться, Сэмюель слезно взывал к нему ехать помедленнее, но Альберто не щадил ни его нервов, ни внутренностей итальянской малолитражки, молившей о пощаде жутким ревом. В конце концов Хаггарт смирился с безысходностью положения, перестал реагировать на пулеметную трескотню Альберто и безучастно уставился в окно.

— Мальта, стало быть, теперь интересует всех, — растолковывал мне шофер. — Всем любопытно знать, что же у нас такое творится, если это столь сильно задело англичан. А я так скажу: не происходит ничего особенного. Просто Мальта наконец-то стала мальтийской...

Журналисты назвали события последних лет на Мальте «тихой революцией». Национализация судоремонтных верфей, установление государственного контроля над банками, воздушным и морским транспортом, телефонной сетью и телеграфом, радио и телевидением, где раньше работали только англичане и не разрешали правительству готовить собственных специалистов, осуществление широкой социальной программы — всеми этими мероприятиями лейбористы завоевали поддержку со стороны трудящихся и нажили врагов в стане крупной буржуазии.

— Я долгое время был без работы, — продолжал Альберто, не дожидаясь никаких вопросов с моей стороны. — Детей у нас с Бетти четверо. И решил я было ехать за границу: на заработки. Многие так поступали. А тут вдруг шоферов не стало, хватать. Туристский бум, понимаете? Теперь туристов здесь ежегодно бывает столько, сколько нас, мальтийцев, живет на острове, — больше трехсот тысяч человек.

Потом стали приходить пособия на детей. Брат — он работает на верфи — каждый год получает надбавки к зарплате. А к рождеству нам обоим теперь вручают по 36 фунтов. Премиальные, иначе...

Хаггарт, который, как оказалось, все-таки слушал шофера, наконец не выдержал и вмешался:

— О чем вы говорите? О каком таком благоденствии? Ну, положим, лейбористы кое-что сделали. Но пять процентов из ста тысяч трудоспособных мальтийцев не имеют работы. А ваших соотечественников за рубежом трудится больше, чем здесь, на острове. При этом правительство поощряет эмиграцию, потому что другого выхода из положения, естественно, не видит. Рабочая сила на острове по-прежнему самая дешевая в Европе.

Теперь о еде. После войны прошло уже тридцать лет, а Мальта до сих пор не может обеспечить себя продуктами питания и постоянно их импортирует. По сей день некоторые продукты первой необходимости раздаются по карточкам. Вы только посмотрите на эти поля, которые мы проезжаем. Им нужна техника, мелиорация, удобрения. В средние века вместо налога за стоянку у острова суда привозили на Мальту землю. Те времена, увы, прошли. Теперь крестьяне, чтобы было на чем растить хлеб, идут в горы, рыхлят грунт, очищают его от камней и перевозят к себе на поле. Я знаю, что ребятишки корзинами носят в огороды морской ил, собранный на берегу: тонкий плодородный слой требует постоянного обновления, других же удобрений нет.

А бензин? Вы водитель, Альберто, и не мне вам говорить, что цена на него на Мальте чуть ли не самая высокая в мире. Да, я знаю, вы постоянно ищете нефть, надеясь с ее открытием решить все экономические проблемы на годы вперед. Ну а до той поры?..

Альберто выслушал англичанина и очень серьезно, раздельно произнес:

— Все так. У нас, конечно, ворох проблем. Но разве мы виноваты, что вся мальтийская промышленность — это несколько крошечных предприятий и полукустарных мастерских? Англичане-то меньше всего думали о нашей экономике. Что их интересовало? Военные базы. И кто в ответе, что все премьеры, исключая последнего, Доминика, шагу не могли ступить без англичан?

...Спускались сумерки теплого майского вечера. Яркие мохнатые звезды проявлялись в огромном фиолетовом небе. Опустели улочки Валлетты. Час «пассиггаты» — ежевечерней обязательной прогулки, которую совершают все горожане, — прошел. Мальтийцы ложатся спать рано.

— Вот чему позавидуешь, так это погоде, — с грустью сказал Сэмюель. — Прекрасный климат на Мальте. А в Лондоне скорее всего идет дождь.

— Лучший сезон, наверное, еще впереди, — сказал я. — Лето здесь только начинается.

Геннадий Соколов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5478