Возвращенный меч

Возвращенный меч

Возвращенный меч

Датныок

Слово «страна» по-вьетнамски — «датныок», это значит дословно «земля и вода». Говоря «датныок», чаще всего имеют в виду родную страну, Вьетнам.

Когда после 18 часов пути Ту-154 снижается, подлетая к Ханою, то сразу за разбомбленным зданием аэропорта, солдатскими палатками и зачехленными МиГами видишь землю, изрезанную дамбами и каналами. Словно только что прошел сильный весенний ливень: так свежи светло-зеленые куски рисовых полей, по которым гуляет легкая рябь от ветерка. Под солнцем сверкают тысячи зеркалец — пруды и озера, а вдали катит мутные воды река Красная.

Возвращенный меч

Сейчас апрель. Ливни начнутся примерно через месяц, когда наступит сезон дождей. Это время особенно опасно для Ханоя, который осенью находится ниже уровня воды реки Красной и ее притоков.

По народному поверью, буйство тайфунов, разливы рек — дело рук водяного царя, очищающего свой храм на берегу от мусора, накопившегося за год. Чтобы уберечь посевы и жилища от наводнения, люди издавна строят плотины. Поэтому в Ханойской долине дамбы, плотины — высотой метров до двадцати — иногда тянутся на сотни километров.

Когда устремляются вверх изумрудные побеги риса и стебли лотоса, появляется у крестьян свободное время, и они начинают углублять отводные каналы, укреплять и наращивать дамбы. В эти солнечные дни поля полны людьми. Возятся в воде бронзовые ребятишки, ловящие рыбу, крабов, креветок. Крестьяне чистят пруды — водоросли пойдут на корм свиньям. Кипит работа на дамбах; взад-вперед снуют занятые делом люди: перевозят на тачках, несут в корзинах на коромыслах земляные кирпичи. На полях женщины мерно взмахивают тяпками: окучивают и пропалывают табак и бататы. Вьетнам встречает мирное лето. Даже с первого взгляда земля Вьетнама поражает нас, людей севера, пышностью зелени, буйством красок, экзотичностью плодов. Достаточно нескольких лет мира (а как мало было мирных лет во вьетнамской истории!), чтобы эта земля оделила людей со щедростью. Но мой взгляд — впервые попавшего во Вьетнам человека — видел лишь то, что поражало глаз. Очень скоро мне пришлось услышать суждения о Вьетнаме людей, которые по обязанности своей видят то, что скрыто под поверхностью. Я имею в виду наших геологов, работающих во Вьетнаме.

Считается издавна, что Север Вьетнама богат ископаемыми. Ханойская низменность (прогиб, как называют ее геологи) окружена горами. На ее сложенное из известняков основание река Красная, наступавшее море наносили ил, песок, самые различные отложения. Морские отложения способствовали образованию пластов угля всех видов — от бурого до каменного. По официальным прогнозам «отложения перспективны на нефть и газ». Сейчас с помощью советских геологов подсчитаны запасы антрацита — уголь стал ведущей статьей экспорта республики, открыто месторождение газа, и буйволы удивленно таращатся на оранжевые факелы.

Все это я услышал в Кимлиене, городке советских специалистов в пригороде Ханоя. Тут-то я и познакомился с Камболатом Магометовичем Мирзоевым, консультантом по геологическим съемкам. Мирзоев — человек, много поездивший, он часами может рассказывать о своих экспедициях на Памир, Тянь-Шань. Интересы у него разнообразнейшие. И беседа наша началась с пагоды Мот Кот.

Дело в том, что по пути в Кимлиен меня завезли посмотреть эту пагоду, похожую на цветок лотоса.

Само слово «мот кот» означает «один столб», это лишь часть длиннющего названия пагоды, «воздвигнутой повелением императора из дома Ли на одном столбе». Пагода стоит с 1049 года, а с единственным ее столбом за этот срок ничего не смогли поделать ни вода, ни древоеды. (Лишь в последнее время столб защитили бетоном, но свою тысячу лет он «отслужил» верой и правдой.)

— Столб сделан из дерева «кэй лим», — объяснили мне вьетнамцы. — Оно тяжелее воды и очень крепкое, даже топор его не берет.

С этой пагоды и железного дерева началась моя беседа с Камболатом Магометовичем. Мирзоев увлекается археологией, до этого ему пришлось работать в Сирии, и он сделал там любопытные находки. Но Вьетнам, считает он, ни с чем не сравнить — столько здесь интересного для геологов и географов, палеонтологов и археологов и для всех них вместе. В долине реки Красной Мирзоев встретился с археологом Борисковским, читавшим лекции в Ханойском университете. Геолог, интересующийся археологией, для Борисковского был находкой. Мирзоев помог ему определить возраст геологических отложений, где обнаружили древние стоянки человека.

Говоря на любимую тему, Камболат Магометович горячится, теребит кавказские свои усы, подбрасывает на ладони тонкий срез какого-то дерева, похожий на диск.

И внезапно протягивает его мне. Я беру срез, и мою руку тянет вниз. Деревяшка тяжелая, как железо.

— Да это железо прямо!

— Вот именно, железное дерево.

То же, что и в пагоде Мот Кот. Знаете, откуда у меня этот срез?

...Вьетнамские геологи дали для консультации Мирзоеву снимки. Его заинтересовали особенности рельефа на тех из них, где просматривались инородные участки. И он поехал в этот предгорный район.

Тяжело в тропиках нашим специалистам, особенно геологам. Без воды, когда к вечеру вдруг она исчезает в водопроводе, трудно даже в благоустроенном Кимлиене; еще трудность: белье не высушить — стопроцентная влажность воздуха, хоть на вентиляторы вешай рубашку и брюки; тяжко от банной духоты, покрывает испарина пол душным марлевым пологом от комаров. Даже вьетнамцы стараются спать не в домах, выбираются во дворы, на тротуары. А в джунглях, где у геолога самое рабочее место? Водоемы, речки, болота при таком климате — рассадник заразы. Неделями не помоешься, на коже грязь разводами. Да еще опасайся, как бы не укусила какая тварь, ползающая или летающая. Безобидная на вид гусеница проползет — ожог, энцефалита от клеща ждешь, а тут его комарик разносит, совсем, подлец, маленький.

Мирзоев старательно глядит под ноги, чтобы не зацепиться за корни или лианы, не оступиться в колдобину. Вверху света не видно: сплетение ветвей, лиан, листвы. Только скачут мартышки, орут, как капризные дети.

— Ноги не мочите, — советуют вьетнамские коллеги, поспешая следом, — здесь вода нехорошая, на коже ног появляются пятна, кто пьет — болеет.

Мирзоев переходил ручьи, топал по болоту и замечал, что частенько попадаются одинокие крупные деревья. Остановился у одного — толстого, ветвистого, уходящего в небо пышной кроной метров на шестьдесят.

— Кэй лим, железное дерево,— пояснили геологи.

Мирзоев сорвал горсть темно-зеленых, удлиненных листьев, протянул вьетнамцам:

— Сожгите, сделайте спектроскопический анализ. Молодые листья более избирательны, чем древесина, по ним легче определить состав элементов в почве.

Не случайно растет в этих местах кэй лим, а от воды выступают на коже темные пятна. Где-то рядом ртуть, месторождение киновари.

...Датныок — земля и вода, смешавшиеся, неотделимые, — богатая страна, только-только дождавшаяся своего часа...

Возвращенный меч

Дорога единства

Мы выезжаем из Ханоя ясным утром, когда улицы забиты тысячами велосипедистов, спешащих на работу. Нескольким трамвайным и автобусным линиям не под силу обеспечить разросшееся население. Наша «Волга» идет рывками, словно норовистый мустанг, в потоке велосипедистов. Не спеша вращая педалями, они артистически лавируют, увертываясь от машины, а иногда отталкиваясь от нее. По узенькому свободному пространству они проносятся словно эквилибристы по канату, ухитряясь не сталкиваться, даже когда мчатся навстречу друг другу. Искусство ханойского велосипедиста выше всяких похвал.

Последний рывок, и машина выбирается из города, огибая призрак прошлого, французский дот. Мы на дороге № 1, гордости вьетнамцев, важнейшей артерии страны. Рядом с шоссе бежит железнодорожная линия.

Под колеса «Волги» убегают асфальтовые заплаты, неровные выемки.

— Следы американских бомб, — поясняет мой сопровождающий, работник ЦК СТМ (1 Союз трудящейся молодежи имени Хо Ши Мина. — Прим. ред.) By Суан Хонг.

— Какие только бомбы не падали на наши головы: фугасные, напалмовые, фосфорные, с телекамерами, направляемые лазерным лучом. Всего враги сбросили около пятнадцати миллионов тонн бомб и взрывчатых веществ. Особенно запомнились мне шариковые бомбы. У нас их прозвали «ананасы». Из контейнеров бомбы-«матери» вываливались сотни гранат, которые при взрыве разбрасывали вокруг тысячи металлических шариков (а позднее — пластмассовых, чтобы хирурги не обнаружили их в теле).

Хонг задирает штанину и показывает шрамы:

— Штуки три засели где-то в ноге...

Рядом с нами пыхтит паровозик, тянет несколько вагончиков, набитых людьми и имуществом. Вдоль насыпи еще валяются обгоревшие, покореженные вагоны, скрученные страшной силой взрывов рельсы. Американцы хотели отрезать Север от Юга: разрушили дорогу № 1 в средней части, разбомбили все мосты, перерезали коммуникации. Но дороги тут же ремонтировали, мосты восстанавливали, наводили понтоны. На себе, привязав к велосипедам, переправляли патриоты оружие — даже ракеты! — тропой Хо Ши Мина.

— Видите, по главной дороге уже везут станки, товары, продукты. Все, в общем-то, восстановлено. Сейчас въезжаем на наш самый большой мост Лонгбьен — «Крепость дракона», — показывает Хонг на ажурное сооружение длиной километра в два, уходящее на другой берег реки Красной.

Мост, построенный еще Эйфелем, притягивал американские самолеты, словно магнит. Его бомбили раз, другой, третий. Рушились вниз фермы. Солдаты, строительные молодежные бригады лезли в мутную воду вздувшейся от ливней реки, борясь с силой течения, устанавливали опоры на самой середине. Появлялись понтоны, шли паромы. И снова рушились бомбы на мост.

Когда началась ханойская «Весна трудовых побед», Лонгбьен восстановили одним из первых, за месяц с небольшим. Пошли поезда, автомобили, люди.

Мы движемся впритирку к пешеходной дорожке, и в окнах машины проплывают улыбающиеся лица строителей. Пожалуй, только не восстановленный пока ажурный верх над серединой моста напоминает о недавнем вое бомб.

— Вьетнамцы боролись за каждый метр дороги номер один, на тысячах переправ наводили понтоны, но только один мост выстоял в открытом бою с вражескими самолетами, — с увлечением рассказывал мне в Ханое работник нашего посольства Рауф Али-заде, большой знаток и любитель истории Вьетнама. — Это мост-легенда Хамжонг, что означает «Пасть дракона», так как мост переброшен через реку Ма между двумя скалами, «зубами дракона». Сам мост — жемчужина в пасти дракона. И достать ее врагам не удалось.

После первых неудачных — в сотни самолетов — налетов американцы построили у почти таких же скал похожий мост и долго отрабатывали бомбежку. Все вроде бы то же, кроме одной неучтенной детали: у этого бутафорского сооружения не было верных защитников, которые, примостившись у скал, отвечали огнем на сыплющиеся с неба бомбы, мины и ракеты. Огневая завеса была непроницаемой. В историю обороны Хамжонга мрачным анекдотом вошло пари опытнейшего американского пилота Дентона. Он должен был по личному приказу бывшего министра обороны США Макнамары уничтожить Хамжонг. Заключив пари с одним, тоже очень опытным, летчиком, который уже вернулся несолоно хлебавши от «Пасти дракона», подполковник Дентон вылетел с полным комплектом бомб, чтобы — по условиям пари — уничтожить Хамжонг с одного захода. И не вернулся.

Сейчас дорогу № 1, связывающую Север и Юг, зовут дорогой Единства. Буйная растительность еще не закрыла всех разрушений войны, но строители укрепляют насыпь, прокладывают запасные пути, разъезды на станциях.

«Волга» стоит у переправы, ждет своей очереди. Рядом строительная бригада — девушки, женщины. Белые блузки навыпуск, свободные брюки, конические «нон» — шляпы из пальмовой соломки. Удобная эта шляпа «нон»! Она прикрывает лицо от обжигающего солнца, в ливень вода скатывается по ее конусу; шляпа широкая, защищает даже плечи. Вот одна из девушек присела на корточки, разложила в шляпе бананы, ест, оживленно болтая с подружкой. После обеда можно той же шляпой зачерпнуть воды и напиться. Вьетнамские друзья подарили мне шляпу, сделанную в провинции Хюэ, с широкой розовой лентой — девушки кокетливо подвязывают ее под подбородком. Она такая прозрачная, что, даже когда девушка закрывается ею от смущения, все равно виден румянец на щеках.

Мой вьетнамский знакомый Вьет, окончивший политехнический институт, воевавший, поработавший на фабрике, словом, человек с солидным жизненным опытом, очень уважительно говорил мне о стойкости, верности, трудолюбии вьетнамских женщин. Он показывал мне, как женщины, вытянувшись цепочками друг за другом, таскают землю на дамбу.

Возвращенный меч

Женщины переносят груз, циновки, траву, уток или рыбу на упругой палке-коромысле с подвешенными, как у медицинских весов, плетеными круглыми чашами-корзинами. Называется это сооружение «куанг гань». Как бы ни была тяжела ноша, девушка идет, словно балерина, в каком-то танцевальном ритме. Так, вероятно, удобнее таскать груз на большие расстояния, пружиня шаги в такт коромыслу. С «куанг ганем» женщины идут десятки километров под палящим солнцем, от деревни к деревне, подчас босиком.

Когда подправляют дамбы, чистят водоемы, приходится копать землю в жиже выше колен. Поэтому штаны закатывают и надевают на ноги нечто вроде высоких, до бедер, полотняных чулок. Воду вычерпывают вдвоем плетеным ведром, к которому по бокам привязана веревка. Если работает один, то плетенку с длинной ручкой подвязывают на веревках к кольям, составленным «козлом».

Женщины незаменимы на поле. Поэтому в традиционной мифологии душа риса, хлеба насущного вьетнамцев, девушка Тхан Люа — покровительница урожая. Вся жизнь земледельца связана с землей, не случайно во многих деревнях могилы предков помещают в центре рисового поля.

Мы ехали полевой дорогой, когда встретили похоронную процессию. Хоронили женщину. Покойная была в преклонном возрасте и трудилась до самой смерти. Она заслужила право лечь в землю, которую обрабатывала всю жизнь. Односельчане, родственники шли за гробом в белых траурных повязках на голове, белых накидках-капюшонах. Звучала резкая музыка, грохотали барабаны. Впереди процессии несли в чашах рис, бананы, ананасы. Те плоды земли, которые выращивала женщина всю жизнь...

На дороге № 1 нам встречались девушки в зеленой военной форме, в пробковых шлем ах со звездой (кстати, эта благородная одежда удобна, прочна, очень распространена и, можно сказать, в моде у вьетнамцев). Еще чаще девушки были в домотканой крестьянской одежде, окрашенной синей или коричневой растительной краской. Любая одежда была им к лицу, девушки были неизменно опрятны и изящны. Каждую работу они делают ловко, экономно тратя силы, скупыми движениями и красиво. Они кротки и приветливы. Грация у вьетнамок прирожденная, и это особенно видно в танце — мне запомнилась танцевавшая на эстраде тоненькая большеглазая девушка в длинном халате с разрезами — «ао зай», гладко причесанная, с алой лентой в руке.

Влюбленные, на европейский взгляд, ведут себя удивительно сдержанно, вроде бы не обнаруживая своих чувств. Сидя на багажнике велосипеда, девушка не держится за кавалера, искусно сохраняя равновесие. И когда двое идут по аллее, то их пальцы едва соприкасаются.

...После переправы, где девушки-строители, словно танцуя, тащили на коромыслах землю, нас задержало стадо буйволов, неслышно шествующих по дороге в облаке пыли. Темно-серые, дымчатые, розовые, они степенно шли, задумчиво поводя головами с серповидными рогами. Сзади верхом на буйволе ехал мальчишка: закинув назад босые пятки, он дергал правой рукой веревку, пропущенную через ноздри животного, — управлял. Буйволы не торопились. У них был степенный и независимый вид. By Суан Хонг не выдержал, выпрыгнул из машины. Невысокий, худенький, он громким криком, резкими движениями в минуту очистил середину дороги. Как-то на переправе он ловко подхватил у пожилой женщины коромысло с тяжеленными плетенками. Увидев мое удивление, Хонг лукаво улыбнулся, прищурив миндалевидные глаза: «Я же из деревни, все умею». Он окончил Московский институт иностранных языков имени Мориса Тореза...

Тронулись дальше. По стеклу мазнула капля, другая. Хлынул дождь, ливень. Поток воды бил как из брандспойта в упор по ветровому стеклу. Мы двигались в сплошной молочной мгле. Вода клубилась на машине и асфальте дороги. За десяток метров ничего нельзя было разглядеть. Стихло все так же внезапно, как и началось. Засверкали, как лакированные, листья пальм и бананов. После утренней духоты легко дышалось, промытый воздух стал чистым и прохладным.

Затерянный мир Кукфыонга

Затерянный мир Кукфыонга

Незаметно кончились светло-зеленые пятна рисовых участков, вдоль полевой дороги закудрявились кукуруза и бататы. Машина выехала на широкое пространство долины. У горизонта, увеличиваясь и множась, появились странные холмы. Они возникли, словно зеленые взрывы на ровном, как стол, плато.

...Мы оказались в прекрасной и таинственной стране Кукфыонг, первом, пока единственном, государственном заповеднике. Дорога вьется у подножия холмов, густо заросших внизу кустарником, а выше — стеной деревьев, увитых лианами. Мелькают рощицы бамбука всевозможных оттенков — от зеленого до нежно-голубого. Такой голубой бамбук я впервые увидел во Вьетнаме. За веерами пальмовых листьев виднеется цементной глыбой слон, лениво шевелящий ушами. Из вольеров выглядывают пятнистые олени, разных пород медведи, дикобразы.

Шофер выключает мотор, разливается спокойствие мирного летнего дня. Воздух напоен пряными ароматами тропических цветов. Теплый свет заливает курчавые холмы, тихую дорогу у их подножия; пронизывая плотную зелень листвы, дробятся солнечные лучи.

Вокруг свист, щебет, курлыканье странных ярких птиц.

Нас приглашают в небольшой изящный павильон к накрытому чайному столику.

— Угощайтесь, чай выращен нашими сотрудниками, — радушно улыбается директор заповедника Чинь Дин Тхань, наливая в крошечные чашечки душистый и терпкий зеленый чай.

У клумбы, с расточительной щедростью расшитой пестрыми цветами, я замечаю покореженный сигарообразный снаряд.

— Что это?

— Запасной бензобак. Американец сбросил. Если бы не ребята из отряда противовоздушной обороны, заповеднику пришлось бы туго. Самолеты не раз выискивали тут свои цели. Один сбили, летчик приземлился недалеко. Неисчислимый вред причинили агрессоры нашей стране, ее природе. Ведь они и сюда могли кинуть «оранжевую» отраву (1 В химической войне в Южном Вьетнаме американцы применяли в гигантских дозах (в 10 раз больше, чем дозы, применяемые в сельском хозяйстве) химикаты, так называемые «дефолианты»: «оранжевый» (эфир 2-Д; эфир 2, 4, 5-Т); «белый» (пихлорам); «синий» (какодиловая кислота), а также газы. — Прим. авт.). То, что они сделали в Южном Вьетнаме. Там «химической обработке» непрерывно подвергались все провинции. Было поражено около половины посевной и лесистой площади. Тропические леса, где росли сотни растений, остались без лиственного покрова, с мертвыми, высохшими деревьями. Во многих районах, проезжая десятки километров, нельзя было увидеть ни одного живого деревца, исчезли птицы, даже насекомое трудно найти.

Директор заповедника замолкает. Перед моими глазами встают фотографии, увиденные в Ханое, вспоминается рассказанное вьетнамскими учеными.

...Только в центре Чунгбо — срединной части страны — за весну и лето 1970 года американские самолеты С-130 и С-123 регулярно опрыскивали химикатами десятки километров. Жителей, выбегавших на спасение урожая, атаковали фугасными и шариковыми бомбами. В результате 70 тысяч гектаров рисовых полей и фруктовых садов во многих провинциях были опустошены и 12 тысяч жителей отравлены. Дефолианты полностью отнимали у четырехъярусного леса лиственные слои двух верхних ярусов, сильно страдали кустарники нижних ярусов. Листья некоторых растений чернели на солнце, становились опасными для животных, у других быстро опадали, не изменяя цвета и формы, у третьих — желтели, казались сожженными.

В районах, пораженных химикатами, пострадал животный мир. Исчезло большинство беспозвоночных. Пчелы, рыбы, лягушки и змеи были уничтожены. Химические вещества вызывали у птиц потерю рефлексов, паралич и смерть.

Хуже всего пришлось сельскому хозяйству. «Синий» дефолиант вызывал у растений потерю хлорофилла, а затем поломку стволов. От «оранжевого» химиката рис в период образования побегов высыхал и полегал, а в период опыления саженец чах, нижняя часть ствола разбухала, пестик выпадал из оболочки. У маниоки и батата сгибался и сох ствол, гнили клубни. Стволы банана начинали расщепляться, становились ломкими, сами плоды сгибались и распухали, их концы удлинялись, чернели, кожура утолщалась и лопалась. Чахли хлебные деревья. У кокосовых пальм опадали орехи, даже зеленые, мякоть плода становилась дряблой, сок — горьким.

Затерянный мир Кукфыонга

— Мы не представляем еще ясно, какие последствия вызовет химическая война, — говорит Тхань. — Вся эта пышная растительность вокруг нас могла бы погибнуть. Уничтожение ее влияет на состав почвы, увеличивается кислотность, эрозия, уменьшается плодородие почвы. Меняется даже климат. Наука до сих пор не может сказать, как глубоки и необратимы последствия «химических обработок»...

Директор заповедника Чинь Дин Тхань, оказывается, после окончания лесного института в Ханое учился и готовил кандидатскую диссертацию по семейству миртовых у доктора биологических наук Федора Семеновича Филипенко в Ленинграде. Два ленинградца, встретившись в дальних краях, мы вспоминаем наш город и снова возвращаемся в Кукфыонг.

— Не правда ли, необычно: долина и вдруг горы, а на камне — многоярусный лес? В 1959 году этот участок выделили в провинции Ханамнинь вьетнамские ученые. Решением нашего, правительства в 1962 году под заповедник отведено 25 тысяч гектаров. Очень ценный участок. Здесь интереснейшая флора и фауна. Стоит назвать лишь несколько цифр: в заповеднике 2 тысячи видов растений, примерно 68 видов животных, 144 вида птиц, 36 видов пресмыкающихся, около 7 тысяч различных насекомых. Сотрудников только маловато, всего двадцать человек, а проблем масса. Прежде всего, конечно, охрана, а также исследование животного и растительного мира на территории заповедника. Изучение редких пород деревьев, пересадка их на другие участки. Не забывайте — если придется восстанавливать растительность на Юге, можно использовать саженцы из Кукфыонга. Дальше. Мы занимаемся выведением смешанных пород животных: например, на основе пятнистого оленя, дающего ценный пантокрин. Да и самой загадкой столь пышной растительности на голом известняке стоит заняться повнимательнее. Одна из вероятных причин — микроклимат: большая влажность, среднегодовая температура 20,5—22 градуса. Благоприятный климат для растений и животных. Но лучше посмотрите все сами, вас проведет биолог Ле Дык Зан...

Затерянный мир Кукфыонга

По узкой тропинке мы спускаемся на лесную дорогу. Джунгли совсем подступают к обочинам. Земля заросла травой, упруго пружинит под ногами, кажется, что идешь ты одним из первых по этой девственной земле, неудержимо рвущейся к солнцу зеленым пламенем трав и ветвей, щедро наделенной самыми яркими красками. Солнце пригрело после дождя сонм бабочек на дороге. Темно-коричневые с желтыми крапинками и бордово-бархатистые, с удивительно контрастными, гармоничными верхними и нижними крылышками, ярко окрашенные, они усыпали все впереди, как листья в осенний листопад.

Что-то коричневое мелькнуло на склоне. Скользя между деревьями со спускающимися лианами и колючками кустов, двигался старик в свободной куртке из домотканой материи. Он бесшумно ступал в мягкой самодельной обуви, что-то разглядывая под ногами. Скуластое лицо украшала реденькая бороденка. Внутри у меня замерло, и, словно мальчишка, встретивший наяву Дерсу Узала, я зачарованно поворачивал за ним голову, пока небольшая его сухая фигурка не мелькнула в последний раз.

Старик был весь в своем деле, настолько ушедший в неведомое мне следопытство, что я не решился прервать его путь для разговора.

— Что у него за спиной, лук? — спросил я у Ле Дык Зана.

— Арбалет и колчан со стрелами. Пожалуй, одни старики теперь умеют с ним обращаться. Это большое искусство. Только опытный охотник может оттянуть тетиву из жилистой лианы, зацепить за наводящую планку и положить стрелу. Защелкивается спуск — и ты готов ко встрече с любым зверем. Арбалет — серьезное оружие. Его и во время войны использовали. Рассказывают, что один местный охотник сбил американский самолет, попав в глаз летчику, — улыбается Зан. — Во всяком случае, стрела из арбалета пробивает череп слону. Это-то я сам видел.

— Старик живет в заповеднике?

— Да, здесь есть давнишнее поселение.

— А кто живет? Кинь? Таи? (1 Кинь — основная народность ДРВ, составляющая свыше 80 процентов всего населения; таи — вторая по численности народность, а мыонги — третья. Всего в стране 60 национальностей. — Прим. авт.)

— Мыонги, здесь недалеко, мы мимо пойдем. Старик, наверное, домой шел. Правильно, что он в джунгли без арбалета не ходит — тут небезопасно безоружному.

Зан знает джунгли как свои пять пальцев. Каждое место в них что-нибудь ему напоминает: здесь встретил ошалевших диких кур, а здесь его товарищи поймали двадцатикилограммового питона, переваривавшего на солнышке заглоченную добычу. Вот тут ленинградский академик сильно удивился, столкнувшись нос к носу с парой волков. А вот здесь, у дороги, одно время, не обращая внимания на автомобили, лакомился плодами медведь. Подчас звери выходят за пределы заповедника к селениям. Тигры убивают коров, волки нападают на телят. Нагуляются, наедятся досыта и дня через два-три возвращаются обратно в джунгли.

— Крестьянам в дни сбора урожая нелегко приходится. — Зан машет рукой в сторону домов, выглядывающих из-за близких пальм. — Надо трудиться и одновременно отгонять животных, которые с жадностью набрасываются на все съестное: кукурузу, бананы, фасоль, орехи.

Мы входим в селение мыонгов, расположенное по обе стороны дороги. Посевы обнесены оградой из бамбуковых стволов. Дома стоят на украшенных резьбой деревянных сваях — чтобы не затопило в период дождей. Крыши островерхие, крытые рисовой соломой или пальмовой дранкой.

Сквозь раскрытую дверь видна чисто прибранная комната, устланная циновками. У крыльца замерла худенькая девочка, которая неотрывно смотрит на нас, пока мы не уходим.

Когда вступаешь в лес, то попадаешь из солнечного дня во влажный зеленый полумрак. Идти приходится в гору, склон ее довольно крут. Начинаются скалы. Если внизу трехъярусный лес не пропускает лучей, то с каждым шагом по склону вверх становилось светлее, и солнечные пятна играют на влажной зелени листьев. На плитах из известняка нога чувствует себя прочно, уверенно, не пружинит. Прямо из камня вздымаются высоченные деревья. Я вижу под ногами крупную черную ягодину, поднимаю — это какое-то чешуйчатое насекомое, свернувшееся клубком. Когда нагнешься к самой земле, видишь, как корни, раздвигая камень, уходят вниз, ползут по щелям...

Встретившись потом в Ханое с геологом Петром Ивановичем Дворецким, я рассказал ему о Кукфыонге.

— Пожалуй, здесь можно найти объяснение, — сказал он. — Заповедник находится в провинции Ханамнинь, на границе провинции Хаобинь, то есть в районе Ханойского прогиба. Основанием Ханойской впадины служат известняки, так как возникла она на стыке двух больших платформ. Одна платформа пошла в результате стыка вниз, другая — наверх. Так образовались крутые горы. Их резкие формы, схожие с копнами сена, и поразили вас. Известняки потом подвергались выветриванию, окислению, воздействию почвенных вод. Да и про климат не забывайте, про сырость, про ливни. Камень размельчается, превращается в почву; на ней уже что-то может расти. Растения отмирают, поэтому на «голых» скалах буйная растительность. Просто не такие уж эти скалы голые. И конечно, свою роль сыграл микроклимат этих мест, о которых говорил директор заповедника.

...Тропа, попетляв по лесу, привела нас к какому-то отверстию в скалах. Зан гостеприимным жестом хозяина пригласил: «Входите!» — и, шагнув в полумрак, я оказался в просторной пещере.

— Вьетнамские археологи (они и сейчас работают в заповеднике, занимаются раскопками древних стоянок человека) обнаружили эту пещеру в 1966 году. Посмотрите на три углубления внизу. Это захоронения. По костям установили, что человек жил здесь примерно десять тысяч лет назад. У него была большая голова, развитые челюсти, сильно выдвинутые вперед, сильные руки...

Зан берет с уступа смоляной факел, и трепетный свет освещает следующую пещеру. Их здесь три. Высота самой дальней — 22 метра.

Я замечаю на полу правильный круг, наверное, здесь стоял сосуд для воды. Рядом округлый камень с натеками сталактитов — «каменный цветок». У самой стены пещеры ведет наверх узкий лаз. Поднимаюсь метра на два. Ход в запасное помещение, идеальное укрытие при нападении зверей.

В углу свешиваются причудливо изогнутые каменные полотнища — напоминают орган, хотя играть на нем можно лишь как на ксилофоне. Зан выбивает рукой на этом естественном инструменте боевую призывную мелодию. На минуту я замешкался, отстал. Факел уплывает вперед, сдвигается чернильная глухая темнота, в которой под тысячелетними сводами отдаются рокочущие звуки.

...Снаружи снова день — светло и тепло. На срезе древнего ракушечника замерли в истоме яркие бабочки. Я поднимаю большую круглую раковину, вроде гигантской улитки. Она лежала на ступенях, выбитых волнами моря, которое когда-то шумело у этих скал. А под ногами зеленый разлив джунглей, залитых солнцем.

Окончание следует.

В. Лебедев, наш спец. корр.

 
# Вопрос-Ответ