Луи Буссенар. За десятью миллионами к Рыжему Опоссуму

01 августа 1990 года, 00:00

Через пять минут снова слышатся звуки рожка, доносится улюлюканье охотников. Сириль теперь сзади нас, не более чем в километре. И вновь раздаются выстрелы, на этот раз впереди. Рожок по-прежнему звучит, и кажется, что его звуки приближаются к лагерю. Опять тишина... Снова — рожок... Мы совершенно сбиты с толку.

...Примерно через час слышатся радостные возгласы «ура», перемежающиеся со ржанием лошадей. Двенадцать человек, посланные на поиски лошадей, возвращаются верхом медленной рысью, и каждый ведет за собой вторую лошадь. Герр Шэффер, Фрэнсис, Сириль скачут впереди. Это возвращение похоже на чудо.

— Вот вам двадцать пять лошадей,— кричит мой лихой наездник, как только приблизился к лагерю.
— Но как вы их поймали? — спрашивает сияющий Робартс.
— Очень просто. Однако без Фрэнсиса ничего бы не получилось, поверьте.
— Вы мне льстите,— возражает гигант-канадец.— Идея-то ваша.
— О какой идее вы говорите? — поинтересовался я.
— Вот о какой. Я подумал, что наши верховые лошади привыкли к охоте, а потому должны узнать звуки рожка и прискакать, как полковые кони на звук трубы. Так и получилось. Как только они услышали звуки рожка, сразу же явились — сначала лошадь Робартса, потом Ричарда, затем три или четыре других...
— Умные лошади! — говорит Том, улыбаясь и растягивая рот до ушей.
Сириль опускает свою мощную руку на плечо старого аборигена в знак дружбы.
— Одно меня беспокоило,— продолжает Сириль.— Я не знал, куда вести лошадей, и потому находился в растерянности. И вдруг — паф, паф, паф! — три выстрела отвечают на призыв моего рожка. Я направляюсь в сторону, откуда прозвучали выстрелы, и что вижу? Наш друг Фрэнсис с Беном и Диком, у всех троих в руках лассо. «Ясненько»,— говорю себе.
Замедляю бег своей лошади, и три лассо летят и падают на шеи трех лошадей, а наши молодцы в мгновение ока вскакивают им на спины, показывая высокий класс вольтижировки. С тех пор как нас стало четверо верховых, другие лошади следовали за нами. Вот и все.
— А как же остальные? — спрашивает МакКроули, поглаживая свою лошадь.
— Остальные,— отвечает Фрэнсис,— были пойманы таким же манером.
Герр Шэффер, который понял наш сигнал, тоже начал стрелять, и мы направились к нему. Так мы собрали все четыре группы, в то время как Сириль продолжал дудеть в свой рожок, создавая видимость охоты.
— Дети мои,— говорит сэр Рид,— прекрасно, что вы привели двадцать пять лошадей, но как вы намереваетесь поймать тех, что еще не вернулись?
— Не беспокойтесь, метр, они сами вернутся сегодня ночью, раз их товарищи находятся в лагере.
Канадец не ошибся. Прошло всего два часа после захода солнца, как из леса раздалось ржание в ответ на призывы вернувшихся лошадей. И когда на следующее утро караван выступил в путь, все до единого животного были на месте.
Прибытие в страну нга-ко-тко — это уже вопрос дней, и если, как мы надеемся не без основания, наше предприятие увенчается успехом, каждый

из нас сможет похвалиться, что он действительно решил сложную задачу.

Пока же в ожидании этого торжественного момента мы испытываем смутную тревогу, которая возникает бессознательно и которую не удается подавить.

Мы нервничаем, горим нетерпением, и хотя никто еще не пресытился все новыми чудесами, с которыми сталкиваемся ежедневно, надежды и опасения, сжимающие сердца, мешают нам наслаждаться, как в начале путешествия, теми странными и разнообразными феноменами, которые мы не перестаем открывать.

Преодолев необитаемые луга, каменистую пустыню, леса, полные цветов и необычайных деревьев, в полдень мы вступаем на огромную равнину, голую, как ладонь, и выжженную беспощадным солнцем.

Зрелище этой пустынной местности никак нас не радовало. Веселые возгласы, которыми раньше встречался каждый привал, сменились угрюмым молчанием, а тоскливый лай собак и печальное ржание лошадей отнюдь не вызывают радости у людей.

Осматривая в подзорные трубы расстилающееся перед нами пространство, мы видим только песок... И если на горизонте возникают какие-то холмики, то и они такие же безжизненные, как эта бесконечная пыльная равнина.

Но наши поселенцы не дети, они не нуждаются в банальных словах ободрения, чтобы исполнить свой долг. Это сильные и преданные люди.

— Дети мои,— говорит сэр Рид,— наши бедствия скоро кончатся. Вы храбро выполнили свой долг как лояльные англичане и верные слуги. Еще несколько дней самоотверженных усилий, и наши мучения окупятся с лихвой. Так же, как и вы, я не знаю, как далеко простирается эта пустыня, которую мы должны пересечь. Мне неведомо, какие опасности могут нам угрожать, но вера в вас дает мне твердую надежду на победу. Вперед, во славу нашей страны!

— Хип-хип-хип, у-р-р-а-а! Англия во веки веков! — кричат взволнованные колонисты.

Все идет хорошо, дурное настроение развеялось. Вторая половина дня используется для пополнения запасов воды. Смазываем колеса повозок, на водим порядок в одежде, готовясь к предстоящему переходу, который, по всей вероятности, будет коротким, но трудным.

Наступает ночь, но мы по-прежнему как в жерле печи, и ни малейшего дуновения ветерка, который освежил бы перегретый, душный воздух. Почва рыхлая, ноги погружаются в раскаленный песок. Лошади тянут повозки с огромным напряжением. Наш молчаливый караван движется при свете звезд. Поднятая нами неосязаемая пыль проникает в глаза, нос и легкие и делает передвижение мучительным; потребность в воздухе все больше и больше усиливается, но каждый вздох становится настоящей пыткой. До самого восхода солнца от головы каравана до его хвоста слышится непрерывное чиханье и покашливание.

Горизонт загорается внезапно, диск солнца появляется в окружении палящих лучей. Измученные, разбитые, обливающиеся потом, с руками, бородами и лицами, покрытыми пылью кирпичного цвета, все останавливаются, как только звучит команда: «Стоп!» Несмотря на то, что мы много раз прикладывались к флягам, в горле пересохло, словно оно покрыто жестью. Несколько глотков горячего чая дают удивительное облегчение и на какое-то время утоляют жажду, а впереди еще несколько часов утомительного перехода.

Насколько видит глаз, равнина сохраняет безнадежное и мрачное однообразие.

Пошли! Надо продолжать путь! Мы не остановимся, пока продвижение не станет физически невозможным. Любой ценой надо двигаться вперед. И каждый, без жалоб, занимает свое место и следует отважно вперед, натягивая узду измученной лошади, заставляя ее идти.

В этой пустынной местности лишь время от времени встречаем казуаров. Вспугнутые нами, они вскакивают с гнезд, полных огромных яиц, и удирают, вытянув шеи. Казуары так быстро передвигают свои огромные лапы, что в скорости не уступят скаковой лошади.

Песок цвета охры раскален. Такое впечатление, что мы ступаем по плитам горячей меди. Странные миражи встают перед глазами, ослепленными, слезящимися, полными пыли, с покрасневшими и распухшими веками. Мы все время мигаем. Это неприятные симптомы офтальмии. Однако надо идти, чего бы это ни стоило, потому что остановки так же невыносимы, как и движение при жаре.

Лошадям недостает свежей пищи, и воды им выдается самая малость. Животные буквально на пределе. Оси повозок скрипят, и рассохшиеся ободья колес грозят развалиться.

К довершению несчастий заболевание глаз тревожно прогрессирует. И хотя в порядке предосторожности каждый прикрыл лицо зеленой сеткой, по крайней мере, половина мужчин почти ослеплена. Видеть, как этих храбрых людей с повязками на глазах ведут товарищи, которые и сами видят ненамного лучше,— удручающее зрелище.

И вот пять тягловых лошадей падают замертво. Красные орлы, которых первым заметил Том, теперь кружат целой стаей над трупами лошадей, ожидая, пока мы уйдем, чтобы наброситься на них. Не ожидает ли и нас такая же судьба?.. Даже самые мужественные страшатся этой мысли, и каждый потухшим взором всматривается в горизонт, мечтая увидеть купы деревьев, которые положили бы конец этой проклятой равнине.

Но им нечем утешить себя! Все время один песок с кровавым оттенком, краснеющий под вертикальными лучами солнца, что кажется шаром из раскаленного металла!

Этот мучительный переход продолжается уже три дня и три ночи. Две трети лошадей пало. А те, что еще плетутся, немногого стоят. Сначала мы облегчили повозки, выбросив часть провианта, боеприпасов и все принадлежности для обустройства лагеря, но потом нам пришлось бросить три повозки. Запас воды почти исчерпан. Остался один деревянный бак с теплой тошнотворной жидкостью. Верховые лошади, силы которых мы всячески берегли, теперь наша последняя надежда. Но если случится беда и не удастся скоро выйти из этого ада, мы будем доведены до крайности.

Эта пустыня — смертельна! Офтальмия, свирепствующая в экспедиции, началась через двадцать четыре часа труднейшего перехода. Ничто не могло в большей степени повредить нашему передвижению, чем эта ужасная болезнь. Неужели пострадавшие больше никогда не увидят света?

Наши героические девушки мужественно поспевают повсюду, не думая о себе. Они прикладывают влажные платки к горячим лбам, сменяют компрессы на потухших глазах мужчин, находящихся в бреду, смачивают их растрескавшиеся губы, подбодряют каждого добрым словом, пробуждают в сердцах надежду на спасение.

Мисс Мэри и Келли, к счастью, избежали этой болезни благодаря тому, что их не выпускали из повозки, чтобы избавить, насколько возможно, от изнурительной усталости, которую они не в состоянии были бы перенести.

Видели ли вы когда-нибудь отправляющийся на битву хорошо экипированный полк, со сверкающим оружием, бойцы которого маршируют в строгом порядке, полные энтузиазма, силы и надежды? Но порой достаточно нескольких часов, чтобы превратить эту образцовую часть в неорганизованную толпу растерявшихся дезертиров, оборванных, с почерневшими лицами, едва волочащих ноги, стонущих от боли и представляющих картину полного разброда.

Так и наша экспедиция, еще недавно выглядевшая столь процветающей, ныне стала неузнаваемой из-за неумолимо суровой стихии.

Нам казалось, что мы прошли намного больше, чем на самом деле. Между тем экспедиция не отклонилась от маршрута благодаря компасу, с которым сверялись майор и сэр Рид, менее серьезно пострадавшие, а также благодаря инстинкту Тома — такого же бодрого, как и в начале пути.

Среди животных продолжался падеж, и сейчас у нас осталось только две повозки, каждую из которых с величайшим трудом тащат по шесть лошадей. Одна из повозок — это та, которая обита листовым железом и может быть превращена в лодку. В ней сложены продукты, боеприпасы, оружие, измерительные приборы; вторая повозка предназначена для больных.

Нетрудно предвидеть катастрофу, если такое ужасное положение не изменится.

Наступает ночь. Тревога усиливается, в ушах гудит, никто не в состоянии сделать и шага, хотя жалоб ни от кого не слышно. Смертельное оцепенение охватывает больных. Все ли они увидят наступление дня?

Мои бедные собаки на последнем издыхании, а те, которые, быть может, близки к бешенству, заунывно воют. Четыре из них уже погибли от истощения.

Мне кажется, что слышу легкие шаги. Приоткрываю покрасневшие веки. Ночь темна. Я ничего не вижу.
— Том, это ты?

Никакого ответа. Может быть, мне почудились шаги? Но нет, мой ослабленный слух улавливает нечто похожее на топот лошадиных копыт, приглушенный песком.

Проходят долгие часы, и тот же шорох снова выводит меня из оцепенения. Кто-то ездил на поиски. Вероятно, Том. И я не ошибаюсь; старый абориген обращается ко мне шепотом на своем жаргоне: — Держи, друг, это для твои глаза.

Его холодная рука кладет мне на веки легкий пластырь, довольно приятно пахнущий. Вначале я ощущаю болезненное покалывание от прикосновения вяжущего вещества к набухшей слизистой оболочке глаз.

— Том,— шепчу я,— мне ужасно больно.
— Ты упокойся. Лечишься быстро. Это дерево от лихорадки.
— Как — дерево от лихорадки?.. Эвкалипт!.. Ты нашел свежие листья?..
— Да, там, много.
— Значит, пустыня кончилась? Там — лес, и мы спасены!..
— Да.

Мое восклицание разбудило часть спящих. На меня сыплются вопросы, произносимые взволнованными, прерывающимися голосами. После того как Том положил мне на глаза пластырь, боли утихли как по волшебству. Мне кажется, что я заново родился.

— Джентльмены! — вскричал я.— Том снова спас нас. Он обнаружил лес и принес лекарство, которое нас вылечит. Джентльмены, еще несколько минут терпения!
В ответ раздается взрыв радостных возгласов. Улетучившаяся было надежда вновь оживает.

Старый абориген не бездействует. Я слышу его быстрые шаги то в одной стороне, то в другой: он ищет во тьме бедных спутников, растянувшихся на песке, дает каждому горсть драгоценных листьев, рекомендует разжевать их и приложить кашицу к глазам. Предписание тут же выполняется, и быстрый результат приносит страдальцам такое же облегчение, какое испытываю я.

Известие о том, что рядом находятся лес и ручей, придает силу даже самым слабым. Все стремятся к лесу. Темнокожий доктор не возражает, но рекомендует не снимать с глаз пластырь, а заменить его свежим, когда мы войдем в лес. Он становится во главе путников и идет на север, а мы следуем за ним гуськом.

Майор, сэр Рид, Эвард, Ричард и Фрэнсис, не столь ослабленные болезнью, как прочие, направляют повозки, в которых спят те, кто не может идти. Девушки, решившие пройти необходимое расстояние пешком, подбодряют своим присутствием и ласковыми словами тех, кого покидают последние силы.

В этот момент я чувствую прикосновение чего-то холодного к моей руке. Это лижет ее Мирадор, у которого бока ходят ходуном от долгого бега. Он последовал за Томом и после освежающего купания примчался поприветствовать меня. Мой четвероногий друг выражает свою привязанность. Его влажный нос убеждает меня в том, что он ожил.

Лошади, безошибочно почувствовавшие близость воды, напрягают свои последние силы.
— Вперед! Мы уже у цели! — раздается нежный голосок мисс Мэри.— А! Вот и солнце! Я вижу деревья, совсем близко!

Никогда еще появление дневного светила не вызывало такого восторга. Англичане, обычно холодные и невозмутимые, жаждут увидеть эту обетованную землю, на которую уже не смели рассчитывать, и лично убедиться, что это не мираж. Несмотря на просьбы Тома, они срывают повязки и, преодолевая боль, смутно видят густую полосу зелени, пронизанную багряными лучами. Какое для них имеет значение, что вспышки света отзываются в мозгу прикосновением раскаленного железа? Какое значение имеет кровавая завеса, как будто возникающая перед ними и закрывающая горизонт? Они все же узрели, что в нескольких шагах впереди кончается проклятый песок.

Крики радости и боли вырываются у измученных путников и, сделав последнее невероятное усилие, обезумевшие поселенцы, только что с трудом сдвинувшиеся с места, бросаются как одержимые в ручей.

Такое погружение в воду крайне неблагоразумно, но никто не в состоянии перебороть в себе муки жажды, и никакая человеческая сила не могла бы помешать страждущим осуществить свое страстное желание. Их усталые и ноющие члены приобретают былую гибкость, воспаление глаз и опухоль век излечиваются свежей водой, лучшим противовоспалительным средством; организм вновь получил необходимое количество жидкости, при отсутствии которой прекращается циркуляция крови.

Это не купание, а оргия в воде. Она продолжается более часа, после чего пожар, сжигающий все тело, окончательно потух. Больные растягиваются на нежном густом травянистом ковре, и освежающий сон вскоре смыкает им глаза, на которые предварительно были наложены новые компрессы из растертых листьев эвкалипта. Вечером общее состояние путешественников заметно улучшилось, и когда яркий дневной свет потускнел с приближением ночи, мы были уже в состоянии различать предметы, не слишком удаленные от нас.

Какое поразительное все же это дерево эвкалипт! Душистый сок его листьев не только вернул зрение нашим потухшим глазам. Он обладает к тому же свойством, аналогичным хинину, излечившему нас от лихорадки.

Теперь страна нга-ко-тко уже близка. Поскольку мы уверены в хорошем приеме, единодушное мнение — завтра же двинуться в путь. В лесу мы нашли тень, некоторую свежесть и листья, чтобы завершить лечение.

Благословенный ручей, протекающий на границе между лесом и песчаной равниной, не превышает десяти метров в ширину и полутора метров в глубину. Множество рыб снует в его спокойных водах, не стиснутых отчетливыми берегами. Вероятно, в период дождей ручей превращается в широкую реку, так как по обе его стороны местность представляет собой углубленную размытую долину шириной более 500 метров, которую, несомненно, часто и внезапно затопляют потоки воды.

Наш лагерь разбит в этой низине, где и трава имеется в изобилии, и тень более густая.

— Если ручей выйдет из берегов от проливного дождя, нас здесь непременно зальет,— сказал сэр Рид, обращаясь к майору.
— Вы шутите! Да в этот сезон, когда вся земля растрескалась от засухи, она впитает сколько угодно воды, даже если разверзнутся хляби небесные.
— Как сказать! Вы еще не знаете наших ураганных ливней.
— Ну, что вы! Я прекрасно помню ливень в каменистой пустыне...
— ...Который длился всего лишь минуту. Кроме того, мы находились на возвышенности, а здесь — самая низина, являющаяся, по-видимому, естественным водосливом для потока, что устремляется из леса.
— Но ведь завтра мы продолжим поход.
— Только это меня и утешает. Иначе мы передвинули бы лагерь в самую глубь леса.
— Вы правы. Но пусть наши больные спокойно отдохнут до завтрашнего вечера.
— Мой дорогой Харви,— продолжал скваттер, пожимая руку друга,— вы, наверное, знаете, что наша цель уже близка?
— Осталось пройти самое большее двадцать пять лье.

— Возможно, этот ручей представляет собой южную границу территории, принадлежащей нашим чернокожим друзьям. Не считаете ли вы, что уже пора подавать знаки о нашем присутствии?
— Вы правы. С сегодняшнего дня надо начать вырезать на коре деревьев коббонг, о котором говорилось в письме... вашего...
— В письме того, кого я жажду застать в живых. Бедный брат! Я надеюсь, что скоро он сможет обнять своих детей!
— Уверен, что так и будет, дружище. Надеюсь, что время испытаний прошло. Дня через три самое позднее ваша миссия будет окончена.
— Пойдемте разведаем местность. Возьмем с собой Фрэнсиса, Ричарда и Шэффера. Определим свое местонахождение и вырежем на коре как можно больше эмблем нга-ко-тко.
— На лошадей и в путь!
— А я, сэр Рид? — спросил я у скваттера.— Вы оставляете меня в «полевом госпитале»?
— Вы еще слишком слабы. Длительная поездка вас утомит.
— Уверяю вас, что никогда еще я не был так бодр. Бездействие, поверьте, утомляет больше, чем движение. Возьмите меня с собой, прогулка завершит мое исцеление.— Потом я добавил, обращаясь к Харви: — Майор, поддержите меня. МакКроули мечтает поесть маленького кенгуру, поджаренного на вертеле. И я обещал ему подстрелить дичь. Вы же знаете, что наш друг — раб своего желудка. Если я обману его надежды, он просто заболеет от огорчения.
— Пусть будет по-вашему,— улыбнулся старый офицер.— Вы всегда потакаете нашим фантазиям.

Ноги у меня были еще немного одеревенелые, но как только я сел в седло, то почувствовал себя молодцом. Мы медленно поднялись на небольшой пригорок, отделявший лагерь от леса, и очутились под высокими деревьями. Мирадор бежал перед нами, радостно ныряя в кусты.

Может быть, я ошибаюсь или мои больные глаза все еще плохо различают контуры, но мне кажется, что трава, которая совсем рядом была густой и зеленой, здесь бледнее и приобрела желтоватый оттенок. Да и деревья как будто порыжели, их листья свернулись и слегка сморщились, мелкие ветки высохли и повисли.

Я приближаюсь к сэру Риду, молчаливому и нахмуренному. Он погружен в свои мысли и не видит меня.

— Послушайте, Фрэнсис,— говорю я канадцу,— вы знаете эту страну, скажите мне, что это значит: у этих деревьев такой вид, будто их побило морозом.
— Ах, мсье,— ответил он тихо,— я боюсь большого несчастья.
— О боже! Что еще может с нами приключиться?
— Надеюсь, что ничего особенного. Но если и дальше лес имеет такой вид, наше положение станет очень серьезным.

Я не стал уточнять. Но если такой закаленный человек, как мой собеседник, настолько обеспокоен, значит, действительно происходит что-то ненормальное.

Далее лес становится все более унылым. Трава жесткая и сухая. Листья, которые еще остались на ветках, приобрели такой же рыжеватый цвет, что и наши леса после первых заморозков. Большая часть листьев опала и образует на земле сплошную подстилку, которую с шуршанием разбрасывают

копыта наших лошадей. Почки на деревьях черные и затвердевшие. Макушки деревьев лишены листьев и напоминают гигантские щетки. Всюду, насколько видит глаз, царит такая же картина запустения. Нет ни шепота свежей листвы, ни многокрасочных цветов, ни веселого щебетанья птиц. Только зеленые ящерицы карабкаются по стволам деревьев, да, шурша, среди травы ползают отвратительные змеи.

Я начинаю понимать. Лес, как выразился Фрэнсис, получил «солнечный удар». Дождей, несомненно, не было, и все деревья, лишенные возможности черпать в земле живительную влагу, зачахли под лучами тропического солнца.

Только растительность по берегам ручья избежала этого бедствия. К сожалению, есть основание полагать, что опустошению подверглось огромное пространство.

— Все против нас,— тихо бормочет сэр Рид.— Вернемся обратно, нечего и думать о путешествии по этим унылым местам. Там, в долине; и решим, что делать. Но рекомендую вам, господа, сохранять крайнюю сдержанность. Нет смысла увеличивать страдания наших спутников, сообщая им об этом новом несчастье.
Молчаливые жесты согласия были нашим единственным ответом, и мы вернулись к месту, где стартовали.
— Где мой кенгуру? — спросил МакКроули, как только увидел меня.
— Нет кенгуру.
— Так я и думал. Ваше зрение не восстановилось полностью. К счастью.

Том раздобыл прекрасное жаркое. Майор, у вас бесценный слуга.

Рубрика: Повесть
Просмотров: 3215