Серый парус карбаса

01 декабря 1978 года, 00:00

Фото автора

Окончание. Начало см. «Вокруг света», 1978, № 5, 11, статьи В. Орлова и А. Николаевского.

В Долгощелье на торжество я добирался в одиночку. Николаевский вылетел раньше, назначив последний срок спуска карбаса — 15 августа, ни днем позже.

Спуск на воду судна у поморов всегда был волнующим моментом, торжественнейшим событием, сопровождаемым, как писали исследователи прошлых времен, песнями и гульбой, и, конечно, уж коли взялся я за освещение строительства поморского карбаса в нынешние дни, следовало и поприсутствовать, посмотреть, как под раздуваемым ветром парусом уходит он в свое первое плавание.

Краем зеленого, какого-то неестественно яркого для осенней поры поля, где в изобилии распустились желтые цветы сурепки, я поспешал к селу, заботясь о том, чтобы, как в прошлый свой приезд, не столкнуться нос к носу с лошадьми, имеющими привычку не уступать приезжим дорогу. Но лошадей, к счастью, не было видно, и, решив, что в эту пору они пасутся где-нибудь на заливных лугах, я успокоился, а присмотревшись к полю, подметил, что оно как две капли воды похоже на тот луг, который пригрезился мне в прошлом году во сне в душном номере архангельской гостиницы. Ну только деда-мастера в белом одеянии не хватало да лодьи, которую там, во сне, выкатили на поле мужички. «А ведь сон-то в руку, — запоздало удивился я. — Сшили карбас-то».

Продолжая рассуждать в том же духе, я подошел к селу и, занятый мыслями, не удостоил вниманием собравшихся у скотника десятка полтора коров, среди которых, как оказалось, находился и бык.

Я заметил окольцованного, когда он заревел, как сотня слонов, и, хлеща себя по бокам хвостом, пригнув голову с расходящимися в стороны рогами, пошел на меня, надвигаясь неотвратимо.

— Сюда, скорее, — негромко кто-то позвал меня, когда я пробегал мимо какой-то двери. Дверь была полуоткрыта, и я нырнул в нее. Сзади оглушительно заревело, замычало, будто, включив форсаж, пошел на взлет авиалайнер. Я же, придя в себя и приглядевшись, с удивлением обнаружил, что нахожусь в мастерской, где шили карбасы, и рядом стоит как раз тот человек, к которому я и ехал.

— Ну и бегать вы мастер, — восхищенно сказал Геннадий Федорович Федоровский.

— Попробуй тут не побеги, — недовольно пробурчал я. — Расплодили буйволов, вы бы еще носорогов завели...

В щель было видно, как бык, встав на кучу песка, расшвыривал его огромными копытами в стороны, рыл мордой, давил плечом. Куча таяла на глазах, и бык в своем бешенстве даже отсюда, из-за стены, был страшен.

Фото автора

— Позвольте-ка, — вежливо отстранил меня от двери небольшого роста человек в черном рабочем костюме и кепке, с которым я не успел в суматохе и поздороваться. Он открыл дверь, швырнул в быка каким-то чурбаком, огрел его длиннющей палкой, потом снова запустил в него обрезком доски, еще раз хлестанул рейкой, и — чудо свершилось! — бык, исступленно замычав, растерянно попятился задом, а потом, развернувшись, подгоняемый непрестанно нахлестывающим его смельчаком, пошел, побежал, опозоренный, к коровам. Коровы, как одна подняв головы, выставив рога, в удивлении, будто не узнавая, смотрели на своего повелителя. Я был отомщен.

— Видели? — вскричал восхищенно Федоровский. — Вот это я понимаю. А знаете, кто? Ученик мой! Алексей Селиверстов. Попомните, в будущем отличнейший карбасный мастер!

С виду ученик был постарше мастера, которому, как я знал, было за сорок, но я припомнил, что у поморов исстари было заведено так, что обучаться строительству карбасов начинают в зрелые годы.

Проводив быка, вскоре мы восседали с Геннадием Федоровичем за верстаком и пили чай, вскипяченный, как водится, учеником. Федоровский угощал меня печеньем и горячего копчения треской, деликатесом местных рыбозаводов. В мастерской было светло, ароматно пахло свежеоструганными еловыми досками. В отдельном помещении мастерской, самом большом, где была печка, стул с откидывающимся сиденьем, а по стенам был развешан плотницкий инструмент, преспокойно, вытянувшись от двери до двери, еще не смоленый, словно обнаженный, стоял наш красавец карбас.

Киль его покоился на подпорках, с потолка в дно упирались, как усы, ваги, от носа и кормы уходили к стенам опоры. С виду он и в самом деле казался почти готовым. Осмоли — и можно отправляться в плавание, но Федоровский насчитал мне столько разных недоделок, что у меня всерьез появилось опасение не увидеть спуска — теперь из-за того, что не хватит никакого времени этого дождаться.

— Серьезной оказалась работенка, — признался Федоровский. — Не столь уж трудной, как утомительной. Одних дыр, чтоб нашвы прошить, пришлось просверлить более трех тысяч, семь тысяч пятников вбить. Ведь с двух сторон каждый шов надо пробивать пятниками! Вдвоем мы шили карбас более полутора месяцев, хотя на заклепках хороший мастер сшивает его дней за двадцать. А ведь мы хоть и шили вицей, как в прежние-то времена, но пользовались современной электродрелью, а поди-ка попробуй мы сверлить дырки вручную, сколько бы еще провозились. Так что не мудрено, что дело это так быстро стали позабывать. Ведь вот не так уж и давно шили вицей у нас, а напрочь забыли. Оказалось, можжевельник, срезанный весной, уже для шитья не годится. Расслаиваться начинает. Выходит, только осенью его можно заготавливать, а у нас даже старики об этом не знали... Да не отчаивайтесь, — спохватился он, вспомнив, с чего начался разговор. — Может, увидите еще, как спускают карбас.

Фото автора

Обласканный его теплым приемом, узнав, что Николаевский еще не прилетел, и почуяв надежду все-таки присутствовать на спуске, я наслаждался покоем и тишиной и с беззаботностью внимал теперь речам Федоровского, который нет-нет да и вспоминал о приключении с быком.

— И за что он только накинулся на меня? — недоумевал я. — Ничего плохого я ему не сделал.

— Как ничего! А очерк в журнале?

— Ну и что? Ведь там все верно...

— Верно-то, верно, — ухмыльнулся Федоровский. Еще раз ухмыльнулся, пряча глаза, размышляя, стоит ли рассказать, а потом признался: — Нет, не сочинили ничего. Да только после вашего очерка такая у нас на селе кутерьма пошла, что до сих пор не можем расхлебать.

...Я вот, к примеру, вместо того, чтобы достраивать электростанцию, все еще в судостроителях хожу, а председатель из-за этого покоя не находит. Не будет к зиме работать электростанция — не будет полностью электрифицирован коровник, доить коров будет нелегко, вот вам и объяснение, из-за чего ненавидеть вас быку, — рассмеялся он... — И чего удумали летом карбас строить? Ведь никогда не строили у нас их летом. Все зимой. Летом-то самая работа. И покос и навигация — везде руки нужны. И я, согласившись вам помочь, оказался в затруднении. Хоть и сознаюсь, нравится мне эта работа, мы иногда тут с Алексеем даже песни поем, но порой приходится на части рваться. Днем тут, а ночью в луга еду для коровы своей сено косить. Нельзя без молока, привыкли...

Ну кто мог подумать, что безобидная с виду затея, выполнить которую еще лет сорок-пятьдесят назад не составило бы труда, так взбудоражит и осложнит жизнь на селе?

Шить карбас летом понадобилось для того, чтобы весь процесс можно было зафиксировать для истории на кинопленку. Но никто не собирался эту работу возлагать на бригадира колхозных строителей, у которого хватало и своих забот. Мы надеялись, что, поразмыслив за зиму на досуге, за это дело возьмется все-таки Яков Прялухин, сын старого мастера, который и по штату был карбасным мастером в колхозе. Дело же приняло совсем неожиданный оборот.

Пришлось походить за Яковом. На рыбалку даже за ним поехали. Сутки у лунки рядом просидели на льду озера. Замерзли, на опостылевших карасей смотреть не хотелось, но терпели. А Яков выпытывал: зачем все-таки такой карбас понадобился?

И на все резоны — история, наука, сохранение ремесла, чистота рек — Яков ухмылялся, посмеивался, но потом сказал: ладно, будет он карбас делать. Ударили по рукам, обо всем договорились, а наутро Яков в мастерскую не пришел. Когда пошли за ним, тот говорит: «За это пусть меня на следующий год на промысел тюленя направят, тогда буду шить, да чтобы непременно бригадиром». Упросили председателя, чтобы слово дал, и обратно к Якову. Тот согласился, а наутро опять в мастерскую не явился. И пошло... Днем Яков новое условие выторговывает, к вечеру соглашается, а с утра ставит новое. Все ему разрешили: шить карбас не в мастерской, а у себя в доме, за электроэнергию денег не платить, помощника пообещали, чтобы пятники строгал... А Якову все мало. И постепенно стало ясно, что все требования Якова — только лишь предлоги для того, чтобы потянуть время, так как по каким-то неясным пока нам причинам не решил он для себя окончательно: шить или не шить этот так неожиданно вставший на его пути карбас. А когда в конце концов прибавить денег за работу потребовал, председатель, уставший от переговоров, велел бухгалтеру расторгать договор, решив развязаться со всем этим делом. И слышать ничего не хотел.

Но тут звонки из Архангельска пошли. Интересовались из областной газеты, из обкома. Попросили изготовить макет шитого карбаса двухметровой величины для музея. Письма пошли с просьбой прислать приглашение на карбас посмотреть. Что тут было делать? И тогда и явился к председателю Федоровский.

— Давай я сошью, — говорит. — Я уже все обдумал, справлюсь. Только отпусти меня с бригадирства месяца на полтора, чтобы, кроме как с карбасом, мне больше ничем не заниматься. И давай-ка, я ученика возьму, заодно сделаю еще одного на селе хорошего карбасного мастера.

Вот так и появилась на колхозном горизонте новая восходящая звезда карбасных дел в лице Алексея Селиверстова. А Якову было предложено отправляться в лес, прорубать просеку для линии электропередачи. К новому назначению он отнесся спокойно, будто это вполне устраивало его, будто он этого и добивался. Во все времена он любил поспорить, порассуждать, а то и не согласиться, тут же в ответ — ни слова. И это поразило всех.

По селу сразу же пошли разговоры. Одни считали, что поделом ему, в жадности обвиняли. А вот Павел Истомин, честнейшей души человек, к которому меня определили на постой, сказал, что требуемая Яковом плата была не ахти уж какая.

— Чего тут, — говорил он. — Люди у нас стали жить богаче, в зарплате много больше прежнего имеют, такие деньги Яков заработает всюду и в любое время. Так какой тогда ему интерес с карбасом возиться? Дела он здесь не увидел. Вот что...

— А как вы думаете, — спросил я как бы между прочим, зная, что Федоровский за работу и тех денег не получит, что были предложены Якову. — Федоровский-то ради чего взялся строить этот карбас?

— Ясно, из-за чего. У нас все на селе говорят, что Геннадий взялся шить из-за славы. Только из-за нее. Что он получит-то напополам с учеником — курам на смех. Только из-за славы...

А сам Федоровский объяснял мне, почему он взялся за дело, так:

— В прежние годы лучшим мастером на селе был дядька мой, брат отца, Филипп Федоровский по прозвищу Сосунов. За что нам такое прозвище дали, знать не могу, потому что Сосуновыми нас кликали с тех пор, как я себя помню. И дед мой был хорошим карбасным мастером, но Филипп был всем мастерам мастер. У него сам Прялухин Иван-то Яковлевич в учениках ходил. А у меня любовь к ремеслу этому, должно быть, по наследству осталась, живет в крови. С детства больше всего на свете я любил наблюдать за работой Филиппа, когда он собирал во дворе свои карбасы. Как закладывал киль, как крепил, к нему первые нашвы и как они, одна к другой прирастая, создавали изогнутые, со скулою, развалистые борта. Это больше всего меня поражало: ровные доски, под определенным углом положенные одна на другую, создавали такую изогнутую и плавную красоту. И ведь не у каждого так получалось. Выйдешь на берег? посмотришь: один карбас похож на яйцо, разрезанное пополам, другой вовсе на ящик, а дядькин карбас с носа шхуну напоминал... Конечно же, я мечтал построить когда-нибудь карбас сам, но взяться за это решился, только когда вернулся после службы в армии домой.

Фото автора

«...Карбас сшить хочу, — сказал Филиппу. — Как думаешь, смогу?» — «Попробуй, — тот отвечает, — может, и сможешь». Он тогда уже старый был, ходил с палкой, все сидел на солнышке, грелся. Я у него «быки» попросил, с помощью которых карбасу задуманный вид придают, выводят эту самую скулу. С помощью такого быка можно, не ломая себе головы, строить карбасы, похожие один на другой, как по чертежам. «Бери», — говорит. Искали, искали их, так и не нашли. То ли их жена сожгла, то ли ребята забросили куда. Сделал я сам быки, да вместо одного, когда строить начал, два заложил. И вывел скулы не только в носу, но и на корме. Филипп глазам не поверил, когда я его позвал посмотреть, ощупал, опробовал, палкой обстучал. «Делай второй, — говорит, — если сделаешь — мастер». Но не довелось ему дождаться этого дня, умер он. А я заниматься карбасным ремеслом и не помышлял. В молодости-то всегда хочется настоящим делом заняться. А особенно мне нравилось рубить дома. Вот это было настоящее дело. Им я и занимался, а за карбасы брался, когда накатывало желание. Делал сам, либо помогал кому-то. Одним словом, в любителях пребывал. На том и решил остановиться. Мне казалось, что я всему научился, сравнялся с Филиппом. И просто делать карбасы было уже неинтересно. Уж если делать, думалось, то такой, какого еще никогда не было... И вот, когда приехал Николаевский, я почувствовал, что это как раз тот карбас, который мне интересно будет сделать, — не строил я так еще никогда.

Возьмись шить Яков, я бы ему с удовольствием помогал, возьмись шить кто-то другой — тоже бы пришел помочь, потому что и в этом случае было бы для меня интересно. Но, когда понял, что, кроме меня, некому на селе на это дело взяться, я сказал себе: «Ну, Федорыч, не осрами деда и дядьку своего Филиппа, давай...»

Мне нравилось сидеть у Федоровского в мастерской. Иногда я проводил здесь целые дни, наблюдая за неспешной работой мастеров. Частенько сюда заходили мужички покурить. Вспоминали, что под парусами в их селе ходили не так уж давно, всего лишь лет двадцать назад. Еще в пятидесятых годах на больших белушьих карбасах возили из Мезени почту и пассажиров. Парусные карбасы не признавали непогоды. В такой ветер, когда остальные суда предпочитали отстаиваться в устьях рек, они отправлялись в дорогу, и никакой портнадзор не останавливал их, потому что карбасы в сильный ветер чувствовали себя в море как рыбы в воде. Связь с Мезенью в то время осуществлялась с такой регулярностью, что нынешней авиации об этом можно лишь мечтать.

Но вспоминали и то, с какой опасностью сталкивались ходившие на парусах в осеннюю пору, когда разыгрывались шторма и опускались плотные туманы. «Кто в море шторма не видал,— бытовала тогда поморская поговорка, — тот истово богу молиться не будет». Сколько старинных крестов стоит по берегам Белого моря, воздвигаемых обычно в тех местах, где гибли, наткнувшись на кошки или на луды, суда поморов. Самым сложным для плавания считают Белое море моряки, особенно Мезенскую губу, где вода при отливах спадает на шесть-девять метров, где по нескольку раз в сутки выплывают из воды и тонут острова. Все рассказчики, ходившие на Канин когда-то на парусах, обычно в один голос заявляли, что. ходить под парусом хорошо, когда ветер попутный, но без мотора лучше все-таки не ходить.

...Однажды в дверь мастерской как-то бочком протиснулся невысокого роста человек с бородой. Представился; художник, из академии, рассказал, что рисовать любит только людей и больше портреты. Там, в академии, люди на картинах у него получались все какие-то чистые, прекрасные, одухотворенные.

Даже когда он пытался изобразить себя, маленького и толстого, то у него получался стройный, высокий юноша с бородой, играющий на свирели, и профессора посоветовали ему съездить на Север, посмотреть и порисовать людей, которые от природы суровы, мужественны и просты.

Он не скрывал, что в восторге от всего, что здесь увидел, и люди здесь были совсем не такие, какие ему встречались до сих пор там, в академии. «Можно, — попросил он у Федоровского, — я нарисую вас, мастеров». Федоровский не сопротивлялся. И художник раскрыл папку, стал приглядываться из глубины.

— Ведь это же произведение искусства, — сказал он неожиданно о карбасе. — Его можно было бы поставить в музей, и люди бы ходили любоваться им. А вот здесь, на корме, нужно вырезать инициалы: карбас делали мастера такие-то, чтобы имена ваши остались навечно, как имена художников. Обязательно!

Федоровский рассмеялся, сказал, что карбас строится не для музея, а будет вручен заказчику и тот поплывет на нем в Москву. «И будет плавать по Клязьминскому водохранилищу, — подсказал художник, — по воскресеньям ваш заказчик будет катать на нем друзей да приятелей». Он перестал рисовать, захлопнул этюдник и пошел к двери. Я успел заметить, что набросал он на листе лишь контуры карбаса, а мастеров отчего-то рисовать не стал...

По правде, и меня не раз смущала эта дорога, уготованная шитику. Художник оказался человеком проницательным. Конечно, не для этого надо строить такой карбас: ему бы отправляться путями поморов, открывать земли Сибири. Об этом мы не раз говорили с Николаевским, но всегда приходили к мысли, что для этого надо и родиться помором. И все, что смогли бы мы, городские уже не в первом поколении любители, пройти через Белое море до Кеми. На мой взгляд, это не меняло дела и в общем-то «дачной» судьбы нашего карбаса, но я успокаивал теперь себя тем, что главная цель, поставленная нами, достигнута. На селе вспомнили и восстановили забытый способ шитья судов. Видевшие сейчас, как это делается, запомнят его на долгие годы, пронесут дальше и смогут, во всяком случае, попытаются, сделать то же, когда это понадобится новым исследователям. Ну а что касается музея, то макет шитого карбаса размером в два метра Федоровский пообещал сделать зимою. Теперь это труда ему не составит...

Через несколько дней явился Николаевский со своими товарищами, и, как и говорил Федоровский, все завертелось вверх тормашками. Напрасно Федоровский объяснял, что не пришит планшир, не пробито днище пятниками, что карбас с той и другой стороны надо смолить, ждать, когда смола высохнет, делать руль, мачты, весла... Николаевский же стоял на своем: пятнадцатого спуск — и баста. «Ну, раз так, — сказал Федоровский, — спустим пятнадцатого». И он взялся работать как лошадь, которую нахлестали кнутом. Ломались сверла, что раньше случалось довольно редко, много раз, отесывая на карбасе киль, приделывая кренки, он забывался и, разогнувшись, ударялся о потолок головой, да так, что однажды едва сполз, добрался до кресла и сидел долго, закрывшись рукой.

Каждый день он работал без обеда до вечера, пока из дома не начинала звонить недовольная жена или за ним приходил сын, напоминая, что пора идти ужинать. В последний день перед спуском он засиделся до глубокой ночи. В какой-то лихорадке, думая только о том, чтобы уложиться в срок, выставили карбас из мастерской на двор. «А какой день-то сегодня? — спросил Федоровский и, узнав, сплюнул. — Никогда поморы не выставляли суда по понедельникам». Но тут уж он был ни при чем. С делом своим Федоровский справился в срок. Он сделал все. Единственное, чего он не мог, что было не в его силах, — высушить смолу, липшую к рукам.

— Липки гони, — сказал он Николаевскому.

— Чего-чего? — не понял тот.

— Вина неси, да самого лучшего, по рюмочке выпьем за окончание работы, так по обычаю всегда поступал лучший мастер на селе, ныне покойник, Федоровский Филипп, царство ему небесное, научивший меня этому ремеслу.

— Может, водки? — сказал Саша. — У меня есть столичная.

— Нет, нет, — сказал Федоровский. — Водки он никогда не пил.

Подвел нас Дедка, 74-летний парусный мастер. У него была специальная машинка, книжка о шитье парусов со схемами выкроек и шведская старинная игла, которой дед очень гордился.

В очках, шапке с опущенными ушами, сидевшей на его голове вечно как-то набекрень, вельветовой безрукавке, штанах с заплатами и галошах поверх шерстяных носков, в своей комнате-мастерской, где лежали паруса, валялись разрезанные валенки, а на стене зачем-то висело сразу трое часов-ходиков с гирями, он напоминал доброго старого кукольника.

«Вы шили паруса?» — спросил его Николаевский. Дедка, склонив голову, как птица, посмотрел с удивлением на него сквозь мощные линзы очков. Саша взял материал, растянул в руках и дунул. «Слабоват, не кажется ли вам, что он не очень плотный?» Дедка откинулся к стене: «Намокнет, что доска будет». Но Николаевскому материал не понравился, и с этого у них все пошло наперекос. Вежливый Николаевский попросил его сходить на склад, поменять материал для парусов и прежде, чем шить парус, обязательно посмотреть карбас. «Да что, я карбаса не видел, — удивился Дедка. — Я в 1932 году вместе с Буториным около Диксона на карбасах белух ловил, невод ставил...» Но оделся, взял палку и пошел смотреть карбас. Там было много людей, но все были заняты делом, готовили карбас к спуску. Дедка похвалил карбас и хотел было рассказать, как однажды в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, когда ловили белух у Диксона, он, ударив зверя кротилом, не удержался и упал в воду, стал тонуть, но подоспели товарищи, вытянули, и с тех пор его мучает радикулит, но Николаевский вежливо напомнил ему, чтобы он постарался к утру пятнадцатого сшить парус. И Дедка выскользнул виновато за дверь.

Может, оттого, что он прошел до мастерской и обратно, Дедка заболел.

Большой парус он так и не сшил, а маленький, носовой, вышел какой-то сморщенный, похожий на половую тряпку. Но, куда денешься, решили спускать карбас с одним парусом. Карбас поставили на сани, трактор дотащил их до реки и задним ходом подал в воду, карбас заколыхался на волне. Разлили бутылку шампанского, мастера выпили по кружке, весла спустили на воду... И ветра не стало. Облака покойно отражались в гладкой как зеркало воде реки. И пришлось выпить по второй, чтобы хоть немного подуло.

— С таким парусом, — сказала одна из стоявших на горке бабуль, — сколько ни пей, ветра не вызовешь. Только напьетесь да упадете.

<img=1978121701.jpg

Она сходила в дом и принесла паруса со своего карбаса. Паруса были старые, выцветшие, выгоревшие на солнце и отбеленные соленой морской волной. Немало, должно быть, они успели послужить своим хозяевам. Когда их развернули, то оказалось, что они все в круглых дырках. Паруса лежали в амбаре много лет, и их проели мыши. Но бабка сказала, чтобы, как сплавают, паруса обратно ей принесли, а не то дед ее прибьет за них. И ей сказали спасибо, и обещали принести обязательно.

Едва натянули бабкины паруса, как тут же подул ветерок. Паруса надулись, сверкнули в них дырки, проделанные мышами, но карбас вздрогнул, легко тронулся с места и побежал вдоль берега, где покачивались на воде, лежали вытянутыми на берег десятки лодок, карбасов, катеров.

...И среди них, выделяясь лишь парусами, шитик уже не казался судном уникальным, достойным музея. На воде он приобрел сразу же какой-то обыденный, простецкий вид. Став сразу таким же рабочим судном, как и все остальные покачивающиеся на волне и покоящиеся на берегу, на которых возили сено, дрова, селедку и другую рыбу, а иногда и уходили далеко, куда манила мечта.

Я припомнил, что при спуске шитика не говорили речей, не кричали «семь футов под килем» и вскоре все разошлись, потому что к берегу подошло колхозное судно с грузами для села из Архангельска и люди пошли его встречать. Николаевский с товарищами поплавал часа два, опробовав карбас, улетел в тот же день.

А Федоровский, чуть захмелев, стоял на берегу и жаловался:

— Просто не знаю, что делать. Как будто в жизни у меня что-то ушло. Может, насовсем в карбасные определиться?

— Никаких, — отвечал ему председатель Арсений Петрович Нечаев. — Крыша на электростанции не сделана? Не сделана. Так что с завтрашнего дня чтоб возвращался в бригадиры. И никаких разговоров.

— Запишите это, товарищ Орлов, — махнул рукой Федоровский. — Вот и Зинка, жена Алексея, тоже говорит ему: «И думать не моги больше, носа не кажи в мастерскую. Делом заниматься надо».

В. Орлов, наш спец. корр., фото автора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6538