За облаками Каоланга

Фото автора

Дым над горами

Три коршуна, распластавшись на жаровне тропического неба, висели в восходящих потоках воздуха. С треском, словно рвалось через сушняк стадо буйволов, поднимался по склону над дорогой прозрачный огонь, поглощавший заросли бескожих эвкалиптов, переплетенного бамбука и ползучих кустов. Впереди пламени стлался синий дым, который чернел, уходя выше. Выстриженный под бокс человек, одетый в куцые — едва ниже колен — клеши и распахнутую на груди куртку с коваными пуговками, отгонял подальше табун мелких лошадок. Широченным ножом он стучал о деревянные лопатообразные ножны, и стук этот казался глухим и мягким.

Склон по другую сторону дороги, сплошь засыпанный пеплом, еще курился отдельными дымками, но по нему уже карабкалась шеренга женщин в черных юбках с красной вышивкой. Перемешивая золу и почву, они взмахивали мотыгами, будто подтягиваясь с их помощью вверх.

Это был перевал в нескольких километрах от городка Нганшон — ворота вьетнамского крайнего севера. Две известняковые скалы, заваливаясь в стороны, вздымались, пропуская дорогу; зелень на обочинах покрылась бархатом пыли.

На пестром воскресном базаре в городке Нгуенбинь можно встретить представителей народностей тхаи, мео, нунгов и ман.

Как разнились эти места с тем, к чему привыкаешь в долине реки Красной! Там — плоская, без единой морщины изумрудная скатерть рисовых полей, натянутая с прогибами меж ребер бесконечных дамб. Здесь же чем выше ввинчивался в небо грейдер, тем издерганнее, резче и жестче становился пейзаж. Еще через полкилометра с края пропасти открылось море тумана. Он лег сразу и кончился так же внезапно, оседая тяжелыми клубами. Обрыв за обочиной походил на берег, перед которым громоздились морские волны, наползая друг на друга и принимая фантастические образы замков, драконов и парусников. А сверху ярко светило солнце.

— Теперь пойдет ровнее, начинается плоскогорье, — сказал провожатый.

Грунтовка пошла вдоль русла реки, повинуясь ее изгибам и почти не меняясь по высоте. Мелькнула каменная тумба с указателем «Хюэ — 877 км», потом другая — «Хиенг Лыонг — 807 км» (1 Так называется мост через реку Бенхай, по которой до 1975 года проходила временная политическая граница, делившая Вьетнам на две части — северную и южную (примеч. авт.).). Впереди, севернее, оставался, последний вьетнамский город перед китайской границей — Каобанг.

В него мы въехали под вечер. Далеко внизу под узким мостом сверкнула застывшей ртутью река Банг Зианг. Миновали кинотеатр, сквер, где мерцали десятки крохотных коптилок над лотками уличных торговок чаем, и притормозили у здания гостиницы. Вокруг громоздились горы, отжимавшие город к реке. Малиновая полоска заката поднималась к их вершинам. Две-три сотни городских домиков выглядели горсткой камешков, рассыпанных вдоль Банг Зианг среди циклопических глыб.

— Тут у нас горы и горы, — сказал главный редактор газеты «Каоланг» Фан Туан, поджидавший нас в гостинице. — Наш вьетнамский, так сказать, крайний север. У нас и снег шел этой зимой. Пришлось потрудиться. Утепляли скотные дворы, главным образом, те, где содержатся буйволы. Крестьяне проявляли чудеса изобретательности, чтобы спасти поля с рисовыми посадками, кукурузой и овощами...

Он негромко и деликатно, как это принято у вьетнамцев в случаях, когда гостю приходится сообщать что-либо беспокоящее, посмеялся.

Мне не довелось увидеть своими глазами стихийное бедствие, обрушившееся на провинцию Каоланг и другие северные районы Вьетнама в январе 1977 года. Но газеты были полны сводок с противоборстве с внезапным шквалом холодного воздуха, пронесшегося с арктических просторов через китайскую территорию и вторгшегося в горные долины республики. Внезапный снег для людей, их пашен и скота — враг страшнее засухи. Снегу нужны не недели — достаточно часа, чтобы убить нежные побеги риса, обломать раскидистые кроны пальм, погубить теплолюбивый скот.

Фан Туану, как и большинству его соотечественников, было чуждо желание приукрасить свое повествование. Но и из сухих характеристик горцев складывался образ мужественных, стойких людей, сформировавшихся под влиянием трудной и коварной природы, тяжелых условий существования, непрерывной борьбы за жизнь, за свободу, за человеческое достоинство.

Спустя несколько дней, когда мы осматривали музей в Пакбо, Фан Туан обратил мое внимание на блокноты, страницы которых испятнаны отпечатками крестьянских пальцев. Все они поставлены под одной надписью, сделанной китайскими иероглифами: «Если не заплатить взятое взаймы к четвертому лунному месяцу, в погашение пойдет все имущество». Еще тридцать лет назад людей здесь отдавали в рабство. Дикие суеверия, вопиющая несправедливость и жестокость царили в горах, усугубляемые тем, что, кроме киней — собственно вьетнамцев, — в Каоланге живет около десяти национальных меньшинств — белые и черные тхаи, мео, ман, нунги и другие. В прошлом их подвергали особенно бесчеловечному угнетению феодалы, торговцы, ростовщики и иностранные концессионеры. Но в музее мы узнали и то, что в этом же краю зародилась одна из первых ячеек Вьетнамской компартии — в 1929 году, за год до того, как партия оформилась организационно. Секретарь этой подпольной группы Хоанг Динь Донг, по национальности тхаи, участвовал в учредительном съезде, проходившем в Макао. Другой коммунист, тоже тхаи, Хоанг Ван Нон, добрался в 1935 году до Москвы, был делегатом VIII конгресса Коминтерна. Здесь, в Каоланге, создавался и первый нерушимый бастион народной войны — антифранцузского Сопротивления.

На пестром воскресном базаре в городке Нгуенбинь можно встретить представителей народностей тхаи, мео, нунгов и ман.

Каолангский вавилон

В Каоланге живет восемьсот сорок тысяч человек. Плотность населения на квадратный километр составляет в ней от шести до двадцати пяти человек. Если сравнивать с Тхайбинем, например, в дельте реки Красной, где этот показатель больше полутора тысяч человек, а на один гектар возделываемой земли приходится по пятнадцать жителей, то север покажется просто малолюдным. Однако девяносто процентов территории Каоланга занимают горы. Для рисоводства же, основного занятия вьетнамцев, склоны гор очень неудобны. Впрочем, возделывают и склоны. Я проехал не одну сотню километров по дорогам вьетнамского северо-востока, и всюду видел затопленные террасы рисовых чеков, лежавшие словно гигантские зеркала, отражающие небо, на уступах гор. Кажется, прорвись земляной вал на краю одного из прилепленных, как ласточкины гнезда к горам, полей, и заскачут тонны воды по земляным ступеням, сметая бамбуковые водопроводы, колеса подъемников, хижины, размывая дороги. Какие только хитроумные сооружения не возводят здесь, чтобы уравновесить этот грозный потенциал стихии! Проводят даже водоводы над ущельями с помощью долбленных из дерева корыт, плотно соединенных торцами. Глазомер, верный расчет собственных сил и умение выжать максимум из имеющихся условий существования невольно вызывают чувство восхищения.

Ирригационное рисоводство на склонах ведут в Каоланге в основном белые и черные тхаи — больше трети жителей провинции. Судя по некоторым чертам жизни, тхаи в прошлом жили в долинах, откуда их постепенно выжили оползни, вызываемые интенсивным рытьем каналов. Отличают белых тхаи от черных по женским нарядам. Они белые у одних и темно-синие у других. Есть между ними и небольшие языковые различия. Среди белых тхаи нередко встретишь суховатых людей, тогда как обычно тхаи несколько тяжеловаты и грузны.

Начиная с крайнего северо-востока Вьетнама, тянутся по горам примерно на высоте тысячи двухсот метров отдельные хутора и поселки другого национального меньшинства — мео. Чем дальше к лаосской границе, тем многонациональнее становятся мео, вместе с ман составляющие там основную массу населения.

На пестром воскресном рынке в городке Нгуенбинь глаза разбегались от нарядов женщин и девушек — тхаи, мео, нунгов и ман: каждое серебряное ожерелье, набор браслетов, чеканные мониста, огромные перстни составили бы честь коллекции любого музея. Проводник Дан переводил мне рассказ бабушки, торговавшей бухтами джутовой веревки.

— Вы спрашиваете про красные шерстяные помпоны, висящие ожерельем вокруг шеи? Это значит, что я зяо...

У бабушки бритая голова, а на макушке водружена богато расшитая красным шляпа, скрученная из широкой ленты наподобие того, как свертывают солдаты по команде «Отбой!» поясные ремни. На черном халате ярко выделялась красно-белая манишка, которая продолжалась за спину вроде матросского воротника. Две-три девушки пристально, не скрываясь, рассматривали нас. (Любая вьетнамка на равнине сочла бы такое поведение нескромным.) У девушек «скруток» на головах не было, только матерчатые скуфейки, и это значило, что они еще не замужем.

— Зяо, — говорил Дан, — входят в многочисленную группу племен ман. Различают их только по одежде. В общем-то зяо — это не обозначение национальности, а как бы прозвище племени. Если перевести дословно, то «зяо» значит «с ножом»...

Много еще темных пятен и в наших знаниях, и в сведениях самих вьетнамских этнографов о национальных меньшинствах гор. До сих пор, например, не существует достаточно обоснованного объяснения, почему мео, тхаи, нунги и другие живут не отдельными обособленными конгломератами, а «поэтажно»: весь вьетнамский север заселен слоями — внизу, на малых высотах, живут тхаи, выше нунги, затем мео. Распространено, правда, мнение, что более поздние пришельцы вытесняли предшественников вверх, но проверить его достоверность трудно. Известно лишь, что в отличие от горцев южных вьетнамских провинций Центрального плато — самых древних жителей Индокитая — горцы Каоланга, Хатиена и Лайтяу — сравнительно недавние пришельцы с севера.

Некоторые исторические данные об отдельных племенах нашлись в архивах вьетнамского королевского двора в Хюэ. Но сведения эти не отличаются точностью, ибо вьетнамские феодалы относились к горным племенам с презрением. Имеется, скажем, среди тхаи многочисленная группа «зео». Зео Ван Ту, купец-вьетнамец, торговал с восточными племенами тхаи, у которых он закупал популярный в прошлом веке сорт чая «1-4-1 Панг», а также и опиум, которые выращивали мео и хо. Вьючные караваны Ту несли большие потери от грабителей, против которых не помогал даже вооруженный эскорт. В середине прошлого века Каоланг являл собой пеструю картину полунезависимых феодальных уделов, формально подчинявшихся двору в Хюэ,. но отказывавшихся платить дань. Ту предложил королю Тху Дыку вносить за горцев ежегодные платежи в обмен на право представлять государственную власть в непокорных и разбойничьих горах. Таковое право — инвестура — было дано. Мандарин двора, составлявший соответствующий документ, не ломая долго голову, обозначил население района концессии в грамоте «Люди господина Зео».

Один из первых европейских путешественников, побывавших в Индокитае, записал в своем дневнике: «Вьетнамцы — это те, кто живет на воде или на иле». В общем-то это верно и сегодня. Вьетнамцы, или кини, составляющие девять десятых из пятидесяти миллионов граждан СРВ, живут в основном в дельтах рек Красной и Меконга, а также вдоль морского побережья. Они занимают те районы, которые принято называть северной и южной «корзинами», и узкий перешеек центрального Вьетнама. Остальные, примерно пять миллионов человек, относятся к шестидесяти народностям и заселяют горы и предгорья. Меньшинства, живущие в северных провинциях, давно забыли о бесправии, неграмотности, нужде и гонениях, но для горцев Центрального плато только весной 1975 года открылась эпоха коренной перестройки жизни.

Каоланг в силу многих географических и исторических причин был и остается как бы тиглем, в котором продолжается сложный процесс переплавки и выплавки национальных характеров; все еще не завершилось обживание занятых мест. О северном происхождении мео, например, свидетельствует то, что они не переносят жары и спускаются при необходимости в города и поселки, расположенные в долинах, главным образом по ночам или на рассвете. Известно, что в сказаниях мео говорится о том, что их народ некогда жил в стране, где день и ночь длятся шесть месяцев поочередно. Где? Может быть, на далеком севере?

Предположения, предположения...

На пестром воскресном базаре в городке Нгуенбинь можно встретить представителей народностей тхаи, мео, нунгов и ман.

Воскресный рынок

В воскресенье в городе Каобанге, административном центре провинций Каоланг, над рекой, собирается с рассветом огромный, многотысячный базар, а вдоль дорог, на склонах гор, над пропастями, всюду, где есть трава и сочные кусты, появляются сотни пасущихся буйволов. В другие дни этих животных встретишь только в упряжке или на полевых работах.

Рынок, частью крытый, частью огороженный только забором под открытым небом, несуетлив, некриклив, степенен и деловит. Народ тут собирается трудовой, серьезный — крестьяне, шахтеры с рудников, старатели или охотники. Суетливость, подсидки, шумный торг и быстрая уступчивость здесь не в почете. Товары, предлагаемые на продажу, сплошь собственного производства. У ворот сидят продавцы железных ножей, медных и оловянных кастрюль, чайников, плошек и другого скобяного хозяйства. За ними — яркие вышитые покрывала, куски домотканой материи, шерсть. Потом рыба, от которой несет йодистой тиной. Дальше мясные ряды: черные поросята, живьем вплетенные в корзины, куски свинины, буйволятины, мясо козуль, медвежатина. Знахари предлагают снадобья в пакетиках, на которых по старинке обозначения проставлены иероглифами — «внутреннее», «от стариковских слабостей», «цветение молодости». У маленьких столиков и днем горят коптилочки самодельного стекла. Присев на низенькую табуретку так, что колени торчат выше головы, можно попить зеленого чайку, выкурить бамбуковую трубку местного самосада, щепотка которого, заряженная в крохотную воронку, прогорает за минуту, едва успеешь сделать четыре-пять затяжек. Подлинные знатоки и ценители потом еще минуты две понемногу выпускают из легких дымок. Среди курильщиков топтался парень в стальной каске, судя по припаянному на ее макушке гребню — французской, времен первой мировой войны. Длинный самодельный самопал и сумка, с которой свисала шерсть, держались на сыромятных ремнях, переброшенных крест-накрест через плечи. К поясу рядом с флягой и ножом прикреплена была роговая пороховница. Одна из торговок приценивалась к шкуре какого-то неведомого мне зверя, лежавшей у ног парня.

— Охотник мео, — пояснил Хоанг Туан Нам, заведующий отделом пропаганды Каобангского горкома партии, вызвавшийся сопровождать меня.

— А почему в каске?

Последовал короткий разговор, и парень протянул нам свой головной убор. Внутри каску выстилала травяная прокладка сухого и мягкого плетения. Каска, оказывается, сохранилась у охотника со службы в отряде самообороны в недавние времена бомбардировок. Она вполне устраивает его как шляпа, износу ей нет, потому и носит. Заодно посмотрели ружье и порох. Самопал заряжался с дула, порох был черный, самодельный, пачкавший руки, как сажа. Пришел парень в город пешком из Хазианга, в ста тридцати километрах по прямой от Каобанга, что, принимая во внимание труднопроходимые горы, на деле составило расстояние в два-три раза большее.

—: Усталость людям мео незнакома, — сказал Хоанг Туан Нам. — В годы антифранцузского Сопротивления они считались лучшими носильщиками в партизанских отрядах, связными и разведчиками. Единственно, что трудно им дается, это дисциплина. Они все неисправимые фантазеры. Мео не задумается в одиночку отправиться в далекий путь без видимой причины. Захватив ружье, без горсти риса, он идет от перевала к перевалу, всегда следуя местами, где живут его соплеменники. В любом месте и в любое время он заходит в первую же попавшуюся хижину. Знают его, не знают — еда обеспечена. Никто ни о чем не спрашивает. Так же молча, не сказав ни слова, закончив трапезу, он уходит дальше...

Хитроумные плотины, водоводы, валы — веками создавалась система рисовых чеков в горах Каоланга.

Тиньтук

Тысячелетия противоборства человека с природой, борьба за каждый квадратный метр ровной почвы под рис придали дикому краю обжитой вид. Освоив долины, человек принимается за горы. Строительные отряды нивелируют склоны, и во многих местах Видишь, как гигантские ступени рисовых чеков поднимаются террасами вверх там, где оказалось под силу этого добиться.

Как прозрачны ручьи! Легко, весело бегут они от порога к порогу, как резвящийся ребенок.

На привале я сбросил ботинки и вошел в воду. Она была теплой и прозрачной близ берега, затем синей чуть дальше и совсем зеленой под прибрежными кустами. Разомлевшая рыба, пригревшаяся на солнце, медленно оттолкнувшись хвостом, лишь давала течению нести себя в сторону. Ребристое русло резало ступни.

— Знаете, как называется у нас такое дно? — крикнул мне провожатый, заметив, что я едва плетусь обратно. — Кошачьи когти...

Ручей уходил дальше, а дорога отклонялась от него по круче вверх. Долина кончалась. Где-то впереди были пропасть и перевал, путь по обрыву над другим ручьем, грызущим внизу граниты, а затем и новая долина.

Эти пятна ровной земли, рассеянные среди гор Каоланга, — подлинная кладовая сокровищ. В их недрах есть цинк, железо, свинец, серебро, вольфрам и олово, больше всего олова. При этом в касситерите, или оловянном камне, то есть породе, из которой добывают этот ценный металл, содержится и золото. Женщины тхаи, мео, нунгов и других горных народностей буквально обвешивают себя серебром, но поделки из золота не носят. Золото полностью идет на продажу. Оно на севере и рассыпное и коренное. Как ни строг государственный контроль, шайки «диких» старателей, порою проникающих из-за китайской границы, моют драгоценный металл, берут не только песок, но и самородки. Натыкаясь на патрули народной полиции или пограничников, «дикие» не уклоняются от боя...

Дикие старатели — в общем-то, мошкара по сравнению с теми крупными грабителями, которые действовали здесь до победы революции. Крупнейшими из них были «Сосьете дэз этэн э вольфрам дю Тонкэн» и «Сосьете де мин д'этэн дю О Тонкэн», созданные около 1918 года. В 1921 году они начали разработку касситеритовых отвалов в шестидесяти километрах от города Каобанга, в Тиньтуке.

Туда и лежал наш дальнейший путь.

Доходы горных колониальных компаний в прошлом были настолько огромны (никаких налогов, шахтеры-кули почти бесплатно), что даже в кризисный период кануна 30-х годов добыча и вывоз росли беспрерывно. К району Хахиеу компании сумели доставить по частям драгу и пустить ее по золотоносному ручью. Чтобы отвлечь доморощенных старателей из местных национальных меньшинств от их занятия, стали приучать тхаи, мео и других к культивированию опиумного мака. Продажа его приносила изрядные выгоды князькам горных племен.

В 1939 году, воспользовавшись поражением Франции во второй мировой войне, ее оттеснили японцы. Вплоть до 1945 года разработкой полезных ископаемых в Каоланге занималась так называемая «Императорская геологическая миссия Японии». Ни французы, ни японцы, естественно, никакой документации после себя не оставили...

В тот день мы встретили по дороге в Тиньтук геологов, и среди них советского специалиста Бориса Галиулина из Башкирии. Это была одна из тех многочисленных групп, что заняты в Каоланге восстановлением геологической карты края. Работы по учету горных богатств продвигаются успешно, хотя для полного их завершения требуется еще время и время.

Грейдер к карьерам Тиньтука из города Каобанга мечется между краями ущелья. Полицейский сержант, проголосовавший на одном из поворотов, предупредил:

— Сейчас начнется спуск. Будьте внимательны, дальше край дороги осыпался...

Вылетаем на спуске за поворот и видим эту осыпь. Над ней пятеро всадников сдерживают лошадок, потревоженных нашей машиной. Лошади прянули к пропасти, и всадники вдруг исчезают. Проскакиваем над пропастью в клубах пыли, удерживаясь на полуобвалившемся карнизе дороги только по инерции. С тревогой свешиваюсь на ходу из УАЗа, чтобы посмотреть, что же сталось с «кавалеристами». Всадники еле держались на узкой тропинке, проложенной в последние дни пешеходами чуть ниже дороги. Из пропасти дохнуло, как из кондиционера, прохладным и сухим воздухом. Далеко внизу, под кручей, амфитеатром шли террасы затопленных полей. Три-четыре десятка буйволов, впряженных в сохи и развернувшихся в одну линию, брели, взбаламучивая серую густую жижу.

На следующем витке спуска, едва не царапнувшись бортами, мы разминулись с грузовиком и вдруг оказались на широкой асфальтовой площадке. Над ней по склону стояли двухэтажные дома. Внизу бурлила мутноватая речушка, вдоль которой тянулись огороды, отделенные аккуратными кучками валунов. На противоположном берегу поднимались горы, горы, сплошь рыжие от кустарника.

Собственно улицы в поселке Тиньтук нет. Чуть пошире стала дорога, заасфальтированная в нескольких местах. Над ней несколько десятков домов.

К дирекции рудника пришлось карабкаться метров пятьдесят по крутой лестнице. Впереди поднималась по ней лошадка под седлом, но без всадника. Останавливаясь у кустов, она обгладывала листву. Неизвестно откуда собралась несметная толпа мальчишек, одетых в короткие курточки с застежками, вроде старинных венгерок.

Рудник Тиньтук — одно из тех немногих работающих и сегодня вьетнамских предприятий, которые были созданы еще до августовской революции 1945 года. Дело в том, что, начав войну первого Сопротивления, патриоты, покидая населенные пункты под давлением превосходящих сил врага, оставляли после себя «мертвую землю». Такова была суровая и беспощадная необходимость. А позже, убираясь с вьетнамской земли, колониальная армия вывезла все промышленное оборудование, которое могла захватить. Крупногабаритные и тяжелые конструкции грузили в Хайфоне на баржи и затем сбрасывали в море. Горы Каоланга не позволили проделать такую операцию с тем небольшим оборудованием, которое имелось в Тинь-туке.

Подвесная дорога на руднике Тиньтук.

Работа здесь началась в 1949 году и велась полностью вручную, без каких-либо определенных планов; по старинке. Шла война, сотни рабочих ушли на фронт... На всем лежал отпечаток разрухи и запустения. В касситерите порой ковырялись даже не ради олова — из него выбирали золотинки. На шестьдесят тонн концентрата приходится килограмм золота...

Еще в 1955 году, когда Вьетнам лежал в руинах и в Каоланге не существовало даже тех грейдерных дорог, по которым мы ехали, до Тиньтука добрался первый советский специалист. Затем приехала целая бригада, которая стала брать геологические пробы, изучать перспективы месторождения. Тогда велось много споров. Достаточно ли еще остается касситерита в отвалах Тиньтука? Стоит ли вкладывать средства в оборудование, его доставку, строительство модернизированной обогатительной фабрики и системы дорог?

Шли годы. В начале 70-х обозначилась тревожная тенденция: все меньше породы вывозили самосвалы из карьера к вагонеткам, которые зачастую уходили на обогатительную фабрику недогруженными. Тиньтук иссякал. Это снова ставило под сомнение будущее рудника. Начался кропотливый поиск. Как большой праздник встретил коллектив тот день, когда геологические керны дали неоспоримые свидетельства того, что оловянный промышленный минерал в этом районе еще есть.

Утопая по колено в темно-бурой пыли, мы добрались до карьера. Загораживая не только горизонт, но, казалось, и небо, поднималась перед нами гора, округлая вершина которой походила на шлем воина. Перед ней, ощетинив поросший лесом и кустарником гребень, залег гигантской рептилией кряж, в складках которого ползали грузовики и копошились люди. У подножия его, на дне котлована, посверкивало зеленоватым зеркалом озеро — сточные воды.

Мы ушли с солнцепека под навес над электромотором лебедки. Обжигающий чай утолял жажду и унимал сухость в горле от подвешенной в воздухе легкой пыли, взбиваемой самосвалами на дороге. Три тысячи человек работают в Тиньтуке, и среди них люди восьми национальностей: кини, а также тхаи, мыонги, нунги, те, кого вьетнамские феодалы называли когда-то презрительно «нгой-мой» — дикари.

Оловянный рудник в Тиньтуке — главное промышленное предприятие провинции Каоланг.

Обширен Тиньтук. Технологическая линия — карьер, где берется минерал и засыпается в самосвалы, которые затем везут его к вагонеткам, очистительный цех, огромные плавильные печи и, наконец, склады готовой продукции — вытянулась на километры. А по площади он составляет целый район, панораму которого невозможно охватить одним взглядом, даже стоя на его самой верхней точке. Но и Тиньтук покажется точкой на карте Каоланга. Как же сказочно должен быть богат этот край, какие возможности заложены в его не исследованных еще районах!

В здании дирекции рудника на стене висела картина, изображавшая общий вид Тиньтука. Я заметил, что многие цехи комбината на ней отсутствуют.

— Картину писали давно, — пояснили мне. — Хотели было заказывать новую, да после правительственного решения о реконструкции предприятия отложили это дело. Любая картина, даже если ее создавать по воображению, на основе технического проекта, боюсь, устареет еще до завершения...

Хватаясь за поручни металлического трапа, мы спустились (комбинат расположен на склоне горы, идет уступами) в обогатительный цех. У печей лежали готовые двадцатипятикилограммовые слитки чуть золотистого цвета — олово. Крупными буквами на каждом брикете выбито слово «Вьетнам».

Валериан Скворцов

Каобанг — Ханой — Москва

 
# Вопрос-Ответ