Сифаки и люди

01 ноября 1978 года, 00:00

Сифаки и люди

Не ищи иголку, Вазаха!

Больше всего мне повезло на Мадагаскаре, когда я встретил Андри, молодого агронома, учившегося у нас и в ГДР. Андри как раз собирался в инспекционную поездку по мальгашским деревням и предложил мне поехать с ним. Так я попал в Андрофари — лесное селение из восемнадцати хижин, в которых живет семьдесят семь человек.

Находимся мы здесь уже четвертый день. Раз в неделю, по пятницам, мимо Андрофари проходит грузовик, и мы сможем на нем уехать.

Меня эта задержка, давшая возможность заглянуть в будни лесной деревеньки, обрадовала. Когда же, в хижину, где нас поселили, начал наведываться старый Р., привлеченный звуками маленького транзистора, жизнь в Андрофари стала просто интересной. (Я называю обитателей деревни только первой буквой их имен по причинам, о которых вы узнаете позже.) Р. оказался подлинным кладезем мудрости. Он знал все, но не мог понять лишь одного: зачем и почему мой транзистор говорит и поет по-мальгашски, в то время как его хозяин явно предпочитает говорить на других языках. — А знаешь ли ты, вазаха (1 Вазаха (мальгаш.) — «белый», обращение к европейцу. — Примеч. авт.), зачем петух кричит по утрам? — спрашивает он, усаживаясь на окне.

— Чтобы мешать мне спать.

— Совсем даже нет, вазаха. Петух умный и раньше жил не на земле, а на небе вместе с красавицей цесаркой. Однажды они вместе пили пальмовое вино — туаку. Когда же вся выпивка кончилась, цесарка послала петуха принести еще. «Нет, цесарка, ты моложе, тебе и идти», — ответил петух. Спорили они, спорили и попросили рассудить их Солнце. «Спуститесь на Землю, — сказало им Солнце. — Тот, кто первым увидит, как я взойду из-за океана, тот, значит, умнее и старше». Цесарка, чтобы выйти победительницей из спора, пошла пробираться через лес поближе к морю. А петух проспал всю ночь, а перед самым восходом залез на дерево, увидел восходящее солнце и закукарекал. С тех пор он и кукарекает каждый день, напоминая всем, что он старше и умнее.

А раздосадованная цесарка так расстроилась, что спряталась в поле. Так она стала дикой, хотя раньше жила с петухом и даже пила туаку. А ты, вазаха, пьешь по утрам туаку? — неожиданно спрашивает Р.

— Нет, ранхаги (1 Ранхаги (мальгаш.) господин. — Примеч. авт.), по утрам я пью сок.

— Это хорошо, вазаха, — глубокомысленно говорит старик и, резво спрыгнув с окна, удаляется.

Я закрываю глаза, потягиваюсь на свежей, еще пахнущей листвой циновке и вновь бросаю взгляд на мир.

На окне вместо Р. уже сидит большой белый лемур и своими огромными немигающими глазами, занимающими две трети его кроткой морды, смотрит вперед — то ли на меня, то ли на транзистор.

Произойди эта встреча в лесу, без свидетелей, я бы не испугался, поскольку нет в мире создания более кроткого и безобидного, чем лемур. Но отношение мальгашей к лемурам очень своеобразно, их то чтят, то боятся, и поэтому, как будет принято явление лемура ко мне, я не знаю. Если он плохой, то меня обязательно обвинят в приваживании злого лемура с помощью транзистора и, чего доброго, выгонят из деревни.

Поэтому я ретируюсь от греха подальше. Сажусь на гнилое бревно, валяющееся у хижины, и с независимым видом смотрю в сторону приближающегося Р. Старик тащит мне большую бутылку с соком.

— «Кажу». Сок кажу с утра придает силы на весь день, — говорит он и протягивает мне бутылку. Но в этот момент старик замечает лемура и, расплывшись в улыбке, направляется к нему. — Здравствуй, сифака (1 Сифака — мальгашское название лемуров из рода хохлаток индри, или пропитеков, ведущих дневной образ жизни. — Примеч. авт.), — кланяется старик лемуру. — Здравствуй, хороший наш сифака, спасибо, что посетил нашу деревню с самого утра. Угостись соком, тебе весь день будет хорошо.

Старик наливает на ладонь сок, обмазывает им горлышко бутылки и наклоняет ее к лемуру. Тот умиленно смотрит на старика, осторожно лижет горлышко и, убедившись, что ему предлагают стоящее питье, принимается сосать его прямо из бутылки.

— Спасибо тебе, — продолжает старик. — Сифака очень хорошее фади, и то, что он пришел в твой дом, вазаха, говорит, что и ты хороший человек. На, попей кажу.

Я допиваю оставленный мне лемуром сок и пользуюсь случаем, чтобы выяснить уже давно интересующий меня вопрос.

— Ранхаги Р., а почему сифака — хорошее предзнаменование?

— Почему? — удивился старик. — «Лемур» — значит «дух усопшего»; в них переселяются умершие или те, кто когда-то покинул людей и ушел жить в лес. Посмотри на этого сифаку повнимательнее, и ты сам все поймешь. Он очень похож на человека и никому не делает никакого вреда. Поэтому сифака — очень хорошее фади. А если он хорошее фади, обижать его — грех.

Меж тем сифака и впрямь вел себя вполне по-человечески. Смело спрыгнув в комнату, он сначала уничтожил с полдюжины бананов; а затем опорожнил недопитую банку пива. После этого сифака заметно окосел, потерял всякий интерес к жизни и, прислонившись к стенке, задремал.

— Все мы пьем, — философски заметил Р. — Раньше плохие люди ставили под деревья, где живут лемуры, плошки с кокосовым вином. Те напивались и без труда давали поймать себя. Плохие люди продавали их в город вазахам подобно тому, как раньше продавали людей в рабство. Но мы никогда не разрешали таким людям охотиться на наших землях.

Р. подошел к лемуру и, ласково погладив его по шелковистой оранжеватой спине, взял на руки.

— Когда кто-нибудь напьется у соседа, друзья должны отвести подгулявшего домой, — сказал он. — Подымайся и давай отнесем сифаку в лес.

Не вызвав ни у кого ни малейшего любопытства, мы прошли через деревню и по еле заметной тропке-туннелю углубились в заросли. Старик шел уверенно, несколько раз сворачивал и наконец вышел к старому, заброшенному полю. Посреди него, став на задние лапы и занятно растопырив передние, стояло целое семейство сифак: пятеро взрослых и трое малышей.

— Они наслаждаются утренним солнцем? — догадался я.

— Они молятся солнцу, вазаха, — вздохнул моей неосведомленности Р.

При виде нас лемуры, очевидно, полностью поверившие тому, что в этих местах им нечего опасаться человека, и не подумали прерывать свою утреннюю молитву. Однако, когда Р. положил нашего пьяницу на землю и тот недовольно застонал, сифаки пришли в неописуемое возбуждение. Малыши моментально вскочили на деревья и подняли визг, похожий на плач грудного ребенка. Взрослые, изящной комплекции лемуры, скорее всего самки, оставшись на прежних местах, издавали жалобное, протяжное завывание, прерываемое чем-то вроде собачьего лая. Что же касается самого большого сифаки, то тот, недовольно урча, без всякого страха несколькими прыжками приблизился к нам, обнюхал выпивоху и, успокоившись, уселся рядом с ним. Пройдя несколько шагов, я вновь начал приставать к Р. с вопросами.

— Ранхаги, а о чем молились лемуры на старом поле?

— Лемуры живут рядом с нами, знают все наши нужды и просят о наших заботах.

— Откуда же известно, что они просят об этом?

— А о чем же им еще просить? Рассуди сам, вазаха. Недавно у меня очень долго болела жена, кричала и стонала от боли. Мы несколько раз просили, чтобы к ней из Анталахи прислали доктора, но он долго не приезжал. И тут как-то вечером у моей хижины появился валуви — очень редкий лемур, который живет ночью и за всю мою жизнь попался мне на глаза всего третий раз. Валуви держал в лапе неведомый нам корешок. Сначала он сосал этот корешок сам, затем зашел в хижину, взял лежавший рядом с женой кусок манго, а жене положил корень. Мы решили, что это духи предков прислали жене из леса редкое лекарство, заварили корень и дали пить больной. Через неделю она поправилась.

— А доктор так и не приехал?

— Добрый валуви позвал и доктора. Тот приехал на следующее утро после визита лемура и тоже оставил жене какие-то лекарства.

— Неужели же среди множества лемуров нет плохих фади? — усомнился я.

— Вазаха, вазаха, не ищи иголку в сухой траве! — покачал головой Р. — Во-первых, в каждой деревне, у каждого рода свои фади. В соседней Антакофако, например, валуви боятся и считают плохим фади. А почему? Потому что ни один валуви даже на памяти стариков в деревню эту никогда не показывался. А тут — дело было лет тридцать тому назад — пришел среди ночи и остался на деревне на целый день. А вскоре — тоже впервые за жизнь стариков — в деревню нагрянули французские солдаты, убили трех юношей, сожгли хижины и...

Коричневый зверек с длинным хвостом выскочил прямо из-под наших ног и, издав отрывистый звук, ловко побежал по отвесной ветке. Я отскочил в сторону, чуть было не сбив Р., но тут же в сердцах рассердился собственной пугливости. То была фосса, эндемичный мадагаскарский хищник, который, хотя и слывет крупнейшим зверем великого острова, не представляет никакой опасности для человека.

Р. же, напротив, с тропинки никуда не отскакивал, но от встречи с фоссой, видимо, расстроился.

— Вот тебе, ранхаги, плохое фади, — несколько успокоившись, вновь заговорил он. — Главный враг добрых лемуров — по ночам нападает на них прямо на деревьях. Душит кур, загрызает поросят и всегда больше, чем сможет съесть сам. Плохой зверь. Надо поворачивать домой. Нельзя пересекать тропинку, по которой пробежало такое плохое фади...

Было это так давно, — произнес Р., успокоившись, — что даже мои прадеды и прапрадеды не помнили того времени. Помнили они только то, что жила в наших лесах женщина по имени Рамарцанака, и было у нее двое детей: дочь Итунамбула и сын Икутукели. Пошла как-то мать к реке Сакафихитре раков ловить. Ждали ее дети, ждали и соскучились. Решил тогда сын пойти к берегу реки. Пожал своей сестре руку на прощание и ушел. Углубился в лес, сбился с дороги и начал кричать: «О, мама! О, мама!»

Услышала его большая толстая фосса с красными глазами и прорычала: «Ау-у-у-у! Ау-у-у-у!» Решил Икутукели, что это мать ему отвечает, и пошел на голос из леса. «О, мама!» — время от времени кричал мальчик. «Ау-у-у-у!» — рычала фосса, заманивая ребенка в чащу.

Наконец, когда мальчишка совсем выбился из сил, красноглазая фосса спрыгнула с дерева, схватила сына Рамарцанаки и отнесла на гору, в свою пещеру. Там она закопала Икутукели в песок, оставив наружу лишь одну голову, и дала ему много еды. Фосса решила откормить мальчика пожирнее, а затем съесть.

Шли дни за днями, мальчик толстел в яме, куда его закопала фосса, ему делалось все теснее, камни и песок впивались в его мягкое тело, и от боли он кричал. Рамарцанака слышала эти крики, просила соседей помочь освободить ее сына. Но люди не хотели идти на гору, которая считалась священной, и не хотели связываться с большой красноглазой фоссой, которую боялись.

Но однажды услышал крики Икутукели великий бог Занахари. Узнав от мальчика его судьбу, он превратил кровожадную фоссу в пиявку, равнодушных людей — в лемуров-бабакутов, а мальчика освободил. Икутукели вернулся в свою деревню, но с тех пор наши люди никогда не разрешают брату пожимать руку своей сестре.

— Это почему же? — удивился я.

— О, вазаха... Разве не тебе я только что рассказал историю Икутукели? И разве не началась вся эта история с того, что, уходя из дома, брат пожал руку своей сестре. Ведь все в этом мире хасина!

— Хасина? — переспросил я. — Что такое хасина?

Р. посмотрел на меня не то удивленно, не то с негодованием и промолчал.

Заколдованный круг

Андри, когда я спросил его о причинах подобной реакции Р. на мой интерес к заинтриговавшему меня слову «хасина», поморщился.

— Ох, уж эти мне фади. Для вас, конечно, это безобидное чудачество, эдакая экзотическая черта мальгашского бытия. А для нашей республики сейчас фади делаются одним из главных тормозов на пути прогресса, равно как и всяческие ограничения, связанные с винтаной.

— С чем, с чем? — перебил его я.

— С винтаной, — досадливо махнул рукой Андри. — По вторникам и четвергам здесь нельзя людям работать на рисовых полях. В понедельник и среду люди вроде бы и готовы взяться за дело, но в эти дни нельзя впрягать в плуг буйвола, потому что, видите ли, в буйволов переселился дух какого-то дедушки Ракото, а тому запрещалось работать именно в эти дни. Итого выпадают уже четыре дня, а воскресенье — официальный выходной... Получается какой-то заколдованный круг: люди руководствуются предписаниями винтаны, винтана рождает фади, а фади нельзя нарушить, потому что все вокруг — хасина.

Хасина... — задумался Андри. — Я думаю, что это такое — нечто загадочное, таинственное, непонятное, доставшееся нам в наследство от предков и поэтому внушающее страх. Как бы вам это объяснить? Все здесь верят в существование некой мистической силы, которой обладает вся живая природа и которая связывает неразрывной судьбой в единый мир людей, животных и растения, с одной стороны, и планеты — с другой.

— Иными словами, Андри, это привезенная еще первыми пришельцами из Полинезии или Меланезии вера в существование «маны», — попытался уточнить я. — «Маны», под которой жители далеких тихоокеанских островов понимают некую вездесущую силу, которой наделено все живое и которая предопределяет их поступки и судьбы.

— Да, пожалуй, — кивнул головой Андри.

— А фади в таком случае — это малагасийский вариант полинезийского табу — запрета, нарушение которого неминуемо карается сверхъестественными силами, от которых обычно и исходит фади — предзнаменования и запреты. А силами этими мальгаши чаще всего считают своих предков — разана.

— В предках, вернее, в их повсеместно присутствующих душах — вся загвоздка, — сокрушенно вздохнул Андри. — Вы даже представить себе не можете, какое огромное количество запретов и ограничений существует в мире, окружающем мальгашей.

— Чтобы не показаться голословным, приведу вам, самый свежий пример, — продолжал Андри. — Как раз сегодня я обсуждал со старейшинами важный практический вопрос. Сейчас в Андрофари и глубинных лесных селениях сахарный тростник сажают вдоль второй и третьей террасы реки Сакафихитры, на сухих, почти бесплодных землях. Я же предложил начать осваивать пойму, где на жирных почвах можно снимать урожай раза в два-три богаче.

— Ну и что же? — заинтересовался я.

— Старики твердили мне примерно следующее. «Те земли, которые ты предлагаешь расчистить под сахарный тростник, предки никогда не обрабатывали. Наверное, они считали их предназначенными для разана и поэтому объявили их фади. Мы не знаем, Андри, чему ты научился за границей, но мы видим, что ты разучился чтить наши обычаи и мыслить по-нашему. Душа и жизнь — вещи различные, не зависящие друг от друга. Наши предки умерли, но души их переселились в лемуров или существуют сами по себе. Когда наши предки были живы, они ходили в заросли, которые, как ты говоришь, надо нам расчистить, и собирали там дикие плоды, орехи и коренья, которые употребляли в пищу. Теперь предки умерли, но душа их жива и, чтобы существовать, должна питаться. Их души живут в зарослях и там едят хасину растений, которые ты хочешь уничтожить. Поэтому мы против твоих предложений. Что же такого, что сейчас мы собираем тростника в два-три раза меньше, чем могли бы? Зато, когда мы умрем, наши души без труда найдут себе пищу».

— Таким образом, Андри, фади пока что оказались сильнее ваших передовых идей?

— Ну, это мы еще посмотрим, — задорно улыбнувшись, ответил агроном. — Конечно, бороться с суевериями трудно, особенно если нет возможности сразу же показать и доказать, что отказ от соблюдения того или иного фади не только ничем не грозит, но приносит видимые выгоды. Уж коли мы застряли в Андрофари, надо провести эти дни с пользой. Завтра у нас в хижине соберутся здешние активисты и молодежь. Мы обсудим кое-какие мои планы, а на следующий день проведем «кабари» — собрание жителей всей деревни. На нем окончательно и решим: довольствоваться крестьянам плохими урожаями и продолжать нищенствовать или попробовать жить получше.

Лемуры голосуют «за»

Учитывая деликатную тему, которую обсуждали «заговорщики», я ушел из хижины бродить по лесу. Однако на следующий день, когда все семьдесят семь обитателей Андрофари собрались под развесистым деревом кэшью на собрание, я по достоинству оценил сценарий, разработанный Андри.

Первым выступал мужчина лет тридцати, проведший, как мне рассказал Андри, при колониальном режиме три года в тюрьме за «большевизм».

— Друзья мои, — сказал он. — Сегодня сюда пришли все, кто есть сейчас в Андрофари. Но пусть каждый посмотрит на остальных. Он увидит лишь стариков, женщин и детей. Не мне вам рассказывать, где все наши мужчины. Они в Анталахе, зарабатывают деньги, собирая ваниль и гвоздику. Раньше, до независимости, они работали там на французов. Теперь основная часть пряностей Мадагаскара выращивается на полях мальгашей, таких же, как и мы с вами. Так почему же наши мужчины уходят в Анталаху работать на других, а не выращивают ваниль сами? Почему?

Сифаки и люди

— Потому что выращивать ваниль — фади, — ответил кто-то из молодых.

— Правильно, фади, — продолжал оратор. — А как оно возникло? Пусть кто-нибудь из уважаемых односельчан, препятствующих нам сажать ваниль, расскажет, как возникло это фади.

Встал почтенный дородный старец, вокруг которого группировалось все пожилое население деревни.

— Когда многих из здесь сидящих еще не было на свете, мы тоже начали сажать ваниль. Вернее, сажать ее заставили нас французы. Мороки с ней было так много, что ваши деды и прадеды даже забросили свои поля. Мы вырастили хороший урожай ванили. Но французы отобрали его у нас, заплатив жалкие гроши. А те, кто забросил свои поля из-за этих стручков, остались с пустыми амбарами. Начались болезни. Почти каждую хижину навестила смерть. Никогда в нашей деревне не было такого до тех пор, пока в ней не появилась ваниль. Она была всему причиной. И мы объявили ее нашим фади.

Было видно, что собравшиеся начинают раскалываться на два лагеря. Молодежь и женщины что-то недовольно закричали. Не теряя самообладания, Андри встал и подчеркнуто вежливо поклонился своему оппоненту.

— Я был бы очень признателен, ранхаги, если бы вы рассказали молодым о причинах некоторых фади. Но поскольку я человек приезжий, то, прежде чем начинать наш разговор, давайте сначала познакомимся. Меня зовут Андрианарананацифера, но можно просто — Андри. А как ваше имя, ранхаги?

Старец неожиданно покраснел и, смешно надув щеки, сжал губы. Молодежь захихикала, ортодоксы зашептались. Затем все притихли.

— Как же вас величать, ранхаги? — нарочито медленно спросил Андри.

Старец обернулся к своей группировке, явно надеясь найти поддержку.

— Ранхаги зовут Б., — сказал кто-то из стариков. — Ранхаги Б. не может произносить свое имя. Для него это — фади.

— Ах, фади, — удивленно произнес Андри. — А я и не знал. Тогда, может быть, ранхаги Б. объяснит нам происхождение этого запрета?

Старец покраснел еще больше, и его кряжистая, посаженная на неестественно толстые ноги фигура как-то осела, сникла.

— Это мое фади, — громко, но без былой уверенности произнес он. — Его завещал мне еще отец. В нашей семье мужчины никогда не произносят свои имена.

— Но ведь, как ты говоришь, у каждого фади есть своя веская причина, — вмешался мужчина, выступавший первым. — Почему же ты, ранхаги Б., прожив целых семь десятков лет, ни разу не произнес свое имя. Ведь это так неудобно: знакомясь с человеком, ждать, чтобы подошел кто-нибудь третий и сказал за тебя. Объясни нам, что случится, если ты произнесешь это слово сам.

Б. собрался было что-то ответить, но потом гордо выпрямился, сплюнул и направился на свое место. Старцы притихли. Молодежь и женщины ликовали.

— Значит, есть все-таки глупые фади, смысл которых не могут объяснить нам даже люди, которых мы должны уважать и слушаться, — произнес Андри, когда собравшиеся успокоились. — Что же касается моих поступков, которые Б. назвал необоснованными, то я хоть и молод, но могу их объяснить. Да и не только я. Все в Андрофари, кто выступает против некоторых фади, хотят, чтобы деревня жила лучше, чтобы мужчины не уезжали в Анталаху, чтобы у женщин были мужья, чтобы вы все вместе сажали ваниль и получили от нее доходы. Еще большие доходы можно получить, если сообща поднять новые земли, увеличить посадки сахарного тростника, перенести их с сухих земель на плодородные. Нам всем пора думать не только о разана и о лемурах, но и о своих интересах, об интересах нашей родины и ее будущем, в котором будут жить наши дети.

Андри замолчал, как бы дав собравшимся продумать сказанное им. Его слова попали в цель, ретрограды явно готовились к обороне, а молодежь переходила в наступление.

— Ты, товарищ Андри, сказал о детях, — робко начала девушка из заднего ряда. — Я учительница, школа расположена не здесь, а в соседней деревне. По прямой до нее километров шесть. В последнее время я стала замечать, что многие ученики опаздывают, другие не приходят вовсе. Поинтересовалась причиной; говорят, что некоторые родители объявили дорогу фади, чтобы не беспокоить лемуров, А дорога в обход — почти в три раза длиннее, по камням, корягам. Вот ребята и опаздывают, сбивают ноги, болеют. Об этом тоже надо было бы поговорить.

Андри вновь обратился к Б., в его голосе по-прежнему звучали уважительные нотки.

— Почтенный ранхаги только что сказал, что он стоит на страже фади в интересах духов предков. Он считает также, что многие из этих духов переселились в лемуров. Так не рассудят ли нас сами добрые сифаки? Почему бы нам всей деревней не попробовать позвать их из лесу? Если наш сегодняшний разговор не обидел разана, то они, наверное, откликнутся на наш зов. И тогда вместе с ними мы отменим те фади, которые мешают нам жить лучше.

Кабари начинало заметно походить на игру с предрешенным концом. Наверное, не мне одному было ясно, что Андри никогда не сделал бы подобного предложения, если бы не был уверен в поддержке лемуров. Однако устраивающая стариков мистическая форма отказа от фади была соблюдена, и любому ортодоксу, заподозрившему подвох со стороны молодежи, можно было всегда ответить: «Хорошо, пусть даже друзья Андри заранее приманили лемуров.

Но если бы те были против их затеи, они могли бы убежать в лес и не участвовать в кабари».

Старики посовещались и передали Андри свое благосклонное согласие. Женщины затянули монотонную песню, а несколько юношей из тех, что собирались вчера в нашей хижине, бросились в лес. Не заставив себя долго ждать, они вскоре вернулись в сопровождении моего мудрого знакомца ранхаги Р. На плече у каждого сидело по сифаке.

— Я надеюсь, что почтенный ранхаги Б. согласится с тем, что, откликнувшись на приглашение молодежи пожаловать в гости, сифаки дали понять, что не в обиде на нас? — спросил поддерживавший Андри мужчина — секретарь собрания.

Ранхаги Б. слегка кивнул головой. Другие старики последовали его примеру.

Затем жители Андрофари проголосовали за отмену фади на выращивание ванили, ношение сандалий детям и юношам, использование тропинки, над которой отдыхают бабакуты, и обработку земель, которых не возделывали разана. Секретарь собрания почему-то сначала спросил, кто будет против подобной отмены, но таковых не оказалось. Старики от голосования воздержались, а молодежь, женщины и мудрый Р. проголосовали «за». В сгущавшихся сумерках мне даже показалось, что сифаки, глядя на людей, радостно тянущих вверх руки, тоже подняли свои белые лапы.

Когда следующим утром мы уезжали на грузовике в Анталаху, попадавшиеся нам по пути мальчишки шли в школу по еще вчера запретной дороге в сандалиях, сплетенных из волокна пальмы — рафии. Я поздравил Андри с завершением успешной кампании борьбы против суеверий. Он смущенно улыбнулся. «Чтобы покончить здесь со всеми фади, — сказал он, — придется провести еще не одно кабари. И может быть, потруднее сегодняшнего...»

Остров Мадагаскар

Сергей Кулик

Ключевые слова: лемуры
Просмотров: 5659