Так вот что такое Гоби...

01 ноября 1978 года, 00:00

Фото А. Рогожкина

Возле юрты стоял старик. Он держал в руке ковшик и ложкой брызгал молоком на дорогу. Белые капли падали в желтую пыль. Старик провожал нас, как это делали монголы перед дальней дорогой испокон веков, задабривая злых духов, чтобы они не мешали в пути. Может быть, старик был знаком с Бавудоржем, первым секретарем ревсомола Гоби-Алтайского аймака, который ехал с нами, или Чойжамцой, шофером нашего «газика», а может, вышел проводить потому, что юрта его стояла на окраине городка Алтай и старый человек знал, что значит дорога через Шаргын-Гоби.

Выжженная желто-серая равнина была усеяна камнями. По обе стороны ее тянулись горы. Они то разбегались очень широко, и тогда равнина казалась необозримой, то сходились — машина пробиралась по неглубокому ущелью, и можно было рассмотреть вблизи пепельно-желтые каменистые склоны с красноватыми выходами земляной краски.

Солнце поднялось уже высоко, истаял бледный диск луны, долго державшийся в синем небе, а мы по-прежнему неслись по безлюдному простору, по желтым песчаным волнам, схваченным цепкими зарослями саксаула. И по-прежнему слева от дороги тянулся хребет Хантайшир, а справа — темный, напряженный, сильный, как спина молодого коня, хребет Хар-Азарга — «Черный жеребец».

Изредка пропылит навстречу машина, мелькнут белые точки овец на склоне или поднимет головы потревоженное стадо верблюдов — и снова никого, ничего.

У монголов существует легенда, что однажды верблюд выручил оленя: взял ненадолго его горбы, отдал свои рога, чтобы олень мог покрасоваться. С тех пор верблюд ждет обманщика и потому так пристально смотрит вдаль.

Фото А. Рогожкина

Тишина, простор, солнце, ветер, камни и пыльная твердая дорога...

Так вот что такое Гоби...

И вдруг Бавудорж запел. Когда машина подскакивала на камнях, голос его не вибрировал, а становился все сильнее, все шире. Даже не зная слов, можно было догадаться, что пел он про эту землю — песня была протяжной и просторной, как степь. Лицо его было задумчивым и отрешенным.

Я помнила другого Бавудоржа, который еще совсем недавно встречал нас в Алтае. Там он был по-городскому общителен, разговорчив и деловит; в его лице не было этой замкнутости — только приветливость и ослепительной белизны улыбка...

Мы прилетели в Гоби-Алтайский аймак из Улан-Батора после долгого разговора в Отделе охраны природы. Создан этот отдел был совсем недавно при Комитете по науке и технике Совета Министров Монгольской Народной Республики, и сам факт его создания говорил о многом. Намчин, исполняющий обязанности начальника отдела, и Бадам, сотрудник центрального Совета общества охотников МНР, нарисовали нам широкую картину природоохранного дела в стране. С 1972 года в Монголии начали принимать законы о воде, охоте, землепользовании, охране лесов. Страна стала членом Международного союза охраны природы и природных ресурсов. Было создано Монгольское общество охраны природы и окружающей среды, и первичные ячейки его есть сегодня в каждом аймаке, каждом сомоне, в каждой ревсомольской организации. Многотысячной армии друзей природы предстоит в шестой пятилетке помочь специалистам освоить более 600 миллионов тугриков, выделенных на расселение диких животных, строительство очистных сооружений, на выращивание новых пастбищ, садов и лесов, на создание заповедников.

Планы планами, но есть уже конкретные дела и конкретные успехи. Действует наше с Монголией межправительственное соглашение о рациональном использовании и охране водных ресурсов бассейна Селенги. В Монгольском университете с помощью ученых из Иркутска открыта кафедра охотоведения; биологи-охотоведы очень нужны сегодня народному хозяйству. Создан научно-производственный институт леса и охоты. В озере Хубсугул, на севере страны, акклиматизируют ондатру, омуля из Байкала, бобра. Разрабатывается Красная книга фауны Монголии.

В 1975 году было принято решение об организации Большого гобийского заповедника, крупнейшего в Монголии.

— Наш первый заповедник — гора Богдула — был создан в начале прошлого века, — сказал Намчин. — Но священной она считалась уже много веков... На сорока тысячах гектаров была запрещена всякая охота! В Большом гобийском — четыре с половиной миллиона гектаров...

Вспомнились рыже-зеленые горы под Улан-Батором и стадо маралов, рассыпавшееся по склону. Мы приехали в заповедник Богдула к вечеру, когда малиновое ветреное солнце падало за темную, изломанную линию гор, когда зажигались огни в долине Толы и красные точки телевышки уже взметнулись в небо рядом с загнутыми на углах крышами монастыря Гандан. А В двух шагах от монастырской стены текла своя вечная жизнь... Маралы поднимались по склону, уходили за гребень, и вдруг то здесь, то там раздавался их рев. Была осень — время гона. Сначала голос оленя казался тонким, визгливым, потом он становился грубее, ощутимее, тяжелее, и вскоре трубный глас наполнял горы...

— Большой гобийский заповедник, — объяснял Намчин, — уникальный природный эталон редких и редчайших животных, а также растений пустынь Заалтайской и Джунгарской Гоби. Однако, чтобы увидеть этих животных, вам надо побывать, пожалуй, не в самом заповеднике. Знаете, звери не выйдут вас встречать в день приезда — работники заповедника, и те месяцами выслеживают их... Вы поезжайте в Гоби-Алтайский аймак, в Халиун-сомон: там дирекция нового заповедника, биостанция и еще — первый в Монголии зоопарк, который создали сотрудники заповедника. У нас множество животных: аргали — горный баран, горный козел, джейран, косуля, кабарга, кулан, манул — дикий кот, хаптагай — дикий верблюд, росомаха, снежный барс, медведь-пищухоед, тарбаган...

Да всех не перечислишь — Монголию не зря называют «музеем редких животных». И чтобы он не обеднел, надо постоянно охранять и восстанавливать численность редких видов. Это важно для нашей природы и, если хотите, для природы всего мира в целом. Не случайно международные организации тоже выделили средства на работу Большого гобийского заповедника. Так мы поехали в Халиун-сомон.

Бавудорж все тянет песню. Вдруг голос его обрывается:

— Смотри!

На краю просторного поля, у самой кромки горизонта, темнеют два пятнышка.

— Джейраны... Чернохвостики... — почему-то шепотом говорит Анатолий Рогожкин, мой спутник, журналист и охотовед.

Бавудорж с удивлением смотрит на Анатолия: так далеко, а рассмотрел, узнал... видно, хороший охотник.

— Вот бы сфотографировать, — вздыхает Анатолий.

В глазах Бавудоржа прыгает огонек.

— Чойжамца, — только успевает выдохнуть он, как машина резко сворачивает с дороги и мчится через поле напрямую к темнеющем точкам.

Теперь и я могу разглядеть изящные силуэты животных, их черные короткие хвосты. Джейраны мирно щиплют траву, и вдруг — только подняли головы — животных словно ветром сдуло. Легко выбрасывая ноги, они бегут по склону горы.

— Давай влево, жми на гору! — Бавудорж весь как пружина, глаза прищурены, губы пересохли от волнения.

«Газик» карабкается на склон, мелькают черные россыпи камней с пучками красной сухой травы, отвесные склоны, пересохшие русла рек — джейраны уходят. Ненова камни, отвесы, перевернутое небо, черные марсианские россыпи... Джейраны уже на другом склоне, они бегут, по-прежнему легко перебирая ногами...

Шофер устало сел на камень. Бавудорж лег на землю, широко раскинув руки. Охотничий азарт, напряжение погони медленно покидает его.

Как легко молчать здесь, в степи, среди этих просторов... Как естественно петь здесь... Скакать на быстрой лошади, подставляя лицо ветру... Простор — душа Монголии, и безбрежность этой земли, ее вольность, ее суровое и неторопливое течение — все, кажется, отпечаталось в несуетном, но азартном, молчаливом и сильном характере живущих здесь людей. Эти просторы — их дом, и неудивительно, что с давних времен в стране существуют традиции, оберегающие богатство и чистоту ее природы. Нам рассказывали, что место, где стояла юрта, где было кочевье, всегда оставляли чистым; не трогали молодой лес; если встречали в степи птичье гнездо, старались обойти его, чтобы тень не упала на яйцо, иначе, говорили, птица-мать не вернется к гнезду.

— Бавудорж, а почему старики говорили, что лить молоко в воду, мыть посуду в реке — грех?

— Вы видели юрты в степи? Они все белые, в цвет молока. А молоко монголы издавна связывали с душой человека. Вот почему и считали раньше, что нельзя его смешивать с черной водой. Традиция такая... Теперь появляются и новые традиции в охране природы.

Бавудорж сам — заместитель председателя аймачного комитета по охране природы и то, что делают ревсомольцы на земле аймака, треть которого занимает пустыня, населенная лишь дикими животными, знает отлично.

Они собирают семена многолетних трав и высеивают их в кормовом хозяйстве и во всех семнадцати сомонах аймака, чтобы обеспечить скот кормами. Сажают саксаул, деревья и фруктовые сады в центрах сомонов; только в Алтае посажено тридцать шесть тысяч саженцев... Помогают искать воду в пустыне и рыть колодцы, потому что, чтобы жить здесь оседло, надо эту землю обводнять и озеленять. Они участвовали в строительстве биостанции в Халнуне, готовят корма для животных в вольерах биостанции. Они патрулируют в степи, в горах, борясь с браконьерами, завозят корм и солонцы, чтобы те редкие виды животных, что водятся на территории аймака, остались здесь навсегда; со временем их будут расселять в другие, подходящие для них места, обогащая природу аймака.

Бавудорж кончил рассказывать, поднял с земли птичье перо, вставил его за ленту шляпы:

— По коням!

Серая грива песка и пыли разметалась по улицам Халиуна, исхлестала беленые стены домов, покружилась вокруг юрт и осела в желтой листве тополей и берез небольшого садика напротив гостиницы. Всадник-ветер умчался в степь, к синеющим на горизонте горам.

Этот сад, выросший на сухой безводной земле, и крупные сладкие яблоки, которыми нас угостили, — не об этом ли говорил недавно Бавудорж? Еще семнадцать лет назад здесь не было ничего. Сейчас по главной улице поселка шли школьницы, и каждая из них несла на голове четыре огромных банта — два красных, два синих; а за юртами, на просторном поле, с гиканьем гоняли низкорослых черногривых монгольских лошадей лихие наездники-мальчишки...

Директор Большого гобийского заповедника, начальник биостанции Гомбын Базар повел нас осматривать вольеры. Толпа ребятишек следовала по пятам.

На окраине поселка заблистал синевой небольшой пруд. И неожидан и радостен был его освежающий блеск здесь, в песках...

— Мы вырыли его для перелетных птиц, — заметил Базар. — Посадочная площадка, так сказать.

Директор открыл ворота, и мы вошли на территорию зверинца. Базар покосился на ораву ребятишек, подмигнул нам: помощники! Мы шли вдоль клеток, и директор объяснял:

— Этого снежного барса поймал чабан... Корсака добыли, благодаря опытному охотнику, он лисью нору указал.... Черного орла я взял сам, в гнезде, на высоте четырех тысяч... А там, — Базар махнул рукой на желто-зеленое поле, — пасутся сайгаки, куланы, джейраны... Зоопарк наш, конечно, будет расширяться, это только начало, еще не хватает многих животных, живущих в Большом гобийском заповеднике. Поговаривают, что на базе нашего зверинца создадут зоопарк в Алтае, а может быть, и в Улан-Баторе.

Ребята молча и внимательно слушали Базара; они не отшатнулись от клетки, когда огромный барс, оскалив клыки, рыча, бросился на сетку, а нахохлившийся орел, полуприкрыв холодные глаза, разразился злобным коротким клокотаньем.

Потом мы сидели с Базаром в прохладном доме биологической станции.

— Организация заповедника, — говорил Базар, — дело сложное, длительное, рассчитанное не на один год... С одной стороны, наша задача — охрана и восстановление численности редких видов — чисто практическая. Отремонтируй родники, сделай колодец, подбрось зимой корма на самолете (сам заповедник — у южных границ страны, несколько сот километров от Халиуна), высей травы... Все это мы делаем. Чтобы животные чувствовали себя как дома и не покидали этих мест. Заповедник разбит на двенадцать участков, и двенадцать человек там живут и работают. Хорошо, что, скоро будет радиосвязь... С другой стороны — надо исследовать биологию, жизненный цикл животных. Иначе трудно говорить о расширении ареала и практической пользе нашей научной работы. Один наш молодой сотрудник, Доцжараа, изучает хаптагая — дикого верблюда; другой, Дуламсурэн, — бобров. Не удивляйтесь: рек у нас хоть и мало, но все-таки есть, и мы занимаемся переселением бобров. Моя тема — гибридизация. «Капра монголика» и «капра доместика», то есть дикий горный козел и коза монгольской породы. Цель скрещивания — улучшение породы местных коз, выведение более мясных пород...

Базар порылся на столе среди бумаг, вытащил тоненькую брошюрку, протянул мне. Это был автореферат его кандидатской диссертации.

— Защищал в Софии. Несколько лет назад, — сказал он и тут же, словно смутившись, поспешно добавил: — Сейчас отправляемся в горы. Надо посмотреть поголовье горных козлов в этом районе. Сравнить с заповедным стадом... Едем с нами?

И снова дорога. Белая пыльная земля, желто-зеленые факелы саксаула, отсвет далеких несуществующих озер — то блестит земля, усыпанная черным камнем... Где-то далеко впереди нас ждут горы Бурхан-Буудай и речка Уст-Чацрант. Там ученые и охотники (они тоже едут с нами, сейчас самый сезон охоты) разобьют лагерь.

Первый худон — стоянка скотоводов на нашем пути — несколько юрт у русла высохшего ручья. Жена чабана, молодая женщина в темном дэли, выносит ведро тара-га и стопку пиал. Мы пьем тараг — освежающий сытный напиток из овечьего молока, похожий то ли на кефир, то ли на сметану, и ведем неторопливый разговор с хозяевами о детях, которые уехали в интернат, о недавних скачках перед первым сентября, о воде, которую ищут здесь геологи...

Темнеет. Сейчас мы двинемся дальше, а хозяева юрты останутся среди этой ночной степи под бездонным звездным небом. Но, кажется, чабанам незнакомо чувство одиночества, затерянности среди просторов. Это дом, здесь все свое...

Бавудорж заметил движущийся огонек у горизонта. Огонек приближался, уже был виден сноп света от фар, слышно тарахтенье мотоцикла.

— Это Доржараа, — сказал Базар. — Он возвращается из заповедника.

Да, это был Доржараа, молодой красивый парень, легкий и мускулистый. Похоже, ему тоже незнакома боязнь безлюдного пространства: несколько сот километров по степи, где нет настоящих дорог и где троп так много, что легко заблудиться...

Теперь фары мотоцикла Доржараа освещали дорогу: он ехал перед нами в горы. Свет перебегал с одного каменного завала на другой, скользил по отвесным склонам, выхватывал из тьмы белопенные броды. Река шумела все сильнее, камней становилось все больше, а мы поднимались и поднимались. Наконец фары погасли, и нам открылась широкая долина, залитая лунным светом. Звезды спускались, казалось, до самой земли, ковш Большой Медведицы зачерпнул вершину горы...

Но вскоре наш мир сузился до огороженного темнотой пятачка костра. Кизячный дым аргала ел глаза, но никто не отходил от костра: ждали чай и грелись, подставляя огню то один, то другой бок. Неутомимый Чойжамца разделывал мясо, вскоре и оно варилось в огромном тазу, и чтоб варилось быстрее, Чойжамца бросал туда раскаленные камни.

— Он замечательный охотник и будет замечательным ученым. — Широкое доброе лицо Базара поворачивается к Доржараа.

Доржараа отодвигается в тень, но через минуту на него уже никто не смотрит, и тогда он рассказывает нам:

— Я, как кончил университет в Улан-Баторе, работал в школе учителем биологии. Когда создали заповедник — сразу сюда. Знал: здесь водится хаптагай, малоисследованное животное. Часто езжу в заповедник — надо знать, где он водится, сколько их там. Но чтобы наблюдать за ними, надо было отловить месячных верблюжат. Долго выслеживали, гоняли на машине, у скалы одной, когда им уже некуда было бежать, заарканили. Растут теперь мои верблюжата...

— У нашего охотника, — вступает в разговор Бавудорж, — никогда не поднимется рука на детеныша зверя, на беременную матку. Охотники — они, знаете, самые ревностные охранители природы... Нет, это не парадокс, не игра слов, — протестует Бавудорж, заметив мой недоверчивый взгляд. — Это необходимость...

Бавудорж говорит, что иначе и быть не может, потому что охота кормит в аймаке многих, а какой хозяин будет снимать урожай раньше времени? Много диких козлов, волков, лис, тарбаганов сдают государству охотники Гоби-Алтайского аймака; есть даже почетное звание «Государственный охотник», и ревсомол, сказал Бавудорж, уделяет большое внимание подрастающим молодым охотникам.

— Наш аймак, — закончил он свою неожиданную речь, — самый богатый в стране редкими видами животных. К нам приезжают охотиться из многих стран. Так как же нам не заботиться, чтобы богатство наше не оскудевало?

Охотники молча подняли пиалы с архи и в знак уважения и почтения легко прикоснулись ими ко дну пиалы Бавудоржа.

Было еще совсем рано, когда, отдернув полог палатки, я увидела поднимающихся по склону всадников. Темные лошади, желтые горы, синее небо — тремя яркими, без переходов, красками врезался в память этот утренний пейзаж. В первом всаднике я узнала грузного Базара, за ним, легко и прямо сидя в седле, ехал Доржараа; последним был Бавудорж — перышко на шляпе отчетливо виднелось.

Они вернулись только к полудню, после охотников. Устало слезли с коней и, не притронувшись к воде, которую мы вместе со стариком охотником принесли из источника, бившего на берегу речки, сели к костру. Старик развел огонь под кастрюлей с утренним чаем. Потом принес печенку только что освежеванного козла, добытого охотниками, насадил ее на шампур, перевил лентой сала, вырезанной из тела животного, и сунул шампур в огонь...

Никто не начинал разговора.

После первой пиалы Базар достал из нагрудного кармана штормовки записную книжку, карандаш.

— Сколько? — спросил он Доржараа.

— Сто двадцать...

— А ты? — это был вопрос к Бавудоржу.

— Двадцать.

— И я двадцать, — сказал Базар. — Значит, всего мы видели...

Старик охотник неожиданно дернул меня за рукав и показал глазами на гору. Там, цепочкой, четко вырисовываясь на фоне неба, двигались горные козлы. Они шли по самому гребню крутого, почти отвесного спуска...

Базар удовлетворенно хмыкнул. И весело переглянулись Бавудорж с Доржараа.

Так вот, значит, что такое Гоби...

Улан-Батор — Гоби — Москва

Л.Чешкова, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6933