«Скорбный дождь» над красной сосной

01 ноября 1978 года, 00:00

«Скорбный дождь» над красной сосной

Как правило, первые слова канадского радио, сообщающего прогноз погоды, связаны с Ванкувером — крупнейшим городом провинции Британская Колумбия. И почти всегда диктор произносит одно и то же: «Дождь...» В том, что метеосводка соответствует действительности, я убедился сам. Над этим городом-гигантом, расположенным в дельте полноводной реки Фрейзер, большую часть года роятся грязно-серые дождевые тучи, очень похожие на обрывки ваты, которой хозяйки конопатили на зиму щели между рамами. Ванкуверцу выйти из дома без зонта — все равно что отправиться на работу босиком.

Дождь утром, дождь в полдень, дождь вечером и ночью. То сильный ливень, когда тяжелые капли, обрушиваясь вниз, сливаются в толстые сверкающие нити, то мелкая морось, оседающая липкой влажной пылью на лице, на стеклах, превращающая зажженные по вечерам фонари в радужные шары, — такой дождь называют здесь «скорбным».

— Поживите в Ванкувере с десяток лет безвыездно — и ваши ноги превратятся в перепончатые лапы, как у гусей, — шутят старожилы.

Приехав в Ванкувер в феврале из заснеженной Оттавы, я был несказанно поражен, увидев изумрудные краски уличных газонов и многочисленных городских парков. Набухшие бутоны рододендронов и «лампочки» маков являли собой фантастическое зрелище — по календарю-то зима! Головки цветов, словно живые, качались от мерных ударов дождевых капель. Казавшаяся ранее неправдоподобной цифра, будто бы в Британской Колумбии в среднем выпадает ежедневно почти 4 миллиона литров влаги, обрела для меня вполне реальное значение.

Я посетовал на непрекращающийся дождь портье моей гостиницы.

— Это пустяки, а не дождь! — рассмеялся он. — Однажды — случилось это года полтора назад — я подсчитал, что небесные хляби были разверсты 39 дней и 39 ночей. Признаться, нескончаемый поток поверг меня в немалое смятение. Шутка ли, в библии о великом потопе сказано: вода лила не переставая 40 дней и 40 ночей. Одного дня не хватило до потопа. Вот то был дождь! Сейчас же это морось, которая, впрочем, скоро прекратится...

Поваленные, разбитые тотемы часто можно встретить в лесах, где прошлись мощные трелевочные тракторы.

Портье оказался прав. На третий или четвертый день упрямое солнце пробило своими лучами густую пелену облаков, а легкий ветер, дувший с берега, погнал их к океану. Словно на фотобумаге, опущенной в проявитель, все отчетливей проступали очертания гор, окружающих ванкуверский порт. Вдруг ожили краски: снежные вершины хребтов, пестрота городских строений, густая зелень окрестных лесов, свинцово-изумрудная гладь океана. Глядя на панораму города, озаренного нежными февральскими лучами солнца, я понял, почему на номерных знаках автомашин, разъезжающих по Ванкуверу, да и по всей провинции, начертано: «Бьютифул Бритиш Коламбиа» — «Прелестная Британская Колумбия».

Трудолюбивые канадские дровосеки, фермеры, рыбаки и рабочие приложили много сил, чтобы превратить этот далекий от канадской столицы край в одну из богатейших провинций Страны кленового листа. Выходцы из Европы добирались до Британской Колумбии из восточной Канады. Только сильные способны были выдержать далекое и изобилующее опасностями путешествие.

Когда я собирался в Ванкувер, то поделился намерениями с моими знакомыми, всю жизнь прожившими в Оттаве. Они немедленно принялись отговаривать меня, заявляя с пренебрежением: «Что толку тратиться на такое далекое путешествие! Выкладывать четыре сотни долларов на авиабилет — и только для того, чтобы увидеть пустые скалы, дремучие леса и воду кругом?!» Мои знакомые, видимо, забыли, что «пустые скалы» таят в себе неисчислимые минеральные сокровища, «дремучие леса» питают промышленность, производящую древесину, целлюлозу, бумагу, а та же «вода кругом» служит источником электроэнергии, поставляет рыбу и создает удивительно благоприятные условия для отдыха... Воистину неведомо еще «рационалистам» канадского востока, сколько здесь неиспользованных возможностей для экономического развития, сколько потенциальных рабочих мест, в которых так нуждается Канада, где число безработных иногда достигает 2 миллионов человек.

Последние островки индейской культуры — это резервации: три четверти всех резерваций Канады разбросаны по Британской Колумбии.

Люди едут в Ванкувер

Практически в наши дни провинция осталась такой же малозаселенной, как в те далекие времена, когда английский мореплаватель капитан Джордж Ванкувер бросил якорь в бухте, не подозревая, что через годы здесь родится город его имени. Из двух с половиной миллионов человек, населяющих эту канадскую провинцию, почти три четверти сконцентрированы в ее юго-западной части, а более половины из них живет в городе Ванкувере и вокруг него.

— Почему люди решили селиться именно тут?

Молодой парень, таксист Джим Форбстер отвечает так:

— Мне лично приятно жить в Ванкувере. Потому что, когда я свободен от работы, я сажусь в автобус и за 40 центов могу прокатиться по самым живописным местам. Из центра Ванкувера, например, направляюсь в Вест-энд — самый фешенебельный район города. Здесь на минутку можно заглянуть в окна домов местных тузов и поглядеть, как они нежатся на своих чертовых прибылях. Потом через нетронутые топором — сохрани их господь! — рощи Стэнли-парка, через мост «Львиные ворота», связывающий Ванкуверское побережье с другой стороной залива, еду по холмистой местности и каждый раз поражаюсь, как это удерживаются там домики на склонах... А далее залив Подковы: доки, катера, яхты у причалов. И все это — по шоссе, которое тянется всего на 13 миль. И еще, скажите мне, где, в каком другом месте вы сможете утром прокатиться на лыжах, а в полдень проехаться на экскурсионном пароходике по тихоокеанским волнам? Ведь расстояние между вершинами и побережьем покрываешь на автотранспорте всего лишь за 20 минут!..

Снег лежит на вершинах, окружающих Ванкувер, с ноября по апрель. Увы, у меня не было лыж, и, глядя на пестрые группы ванкуверцев с лыжами, я испытывал к ним жгучую зависть, а чтобы подавить в себе это грешное чувство, уходил к порту.

Ванкуверский порт в среднем принимает и обрабатывает более 2000 океанских судов в год.

— В прошлом году, — рассказывал Уильям Дункан, много лет бессменно управляющий сложным портовым хозяйством, — мы переработали 35 миллионов тонн одних только сухих грузов. Не сочтите нескромностью, но ни один порт на западном побережье Североамериканского континента не достиг наших показателей. Из-за того, что горный барьер отделяет нас от других провинций Канады, наши связи в течение длительного времени были более тесными, скажем, с американскими Сиэтлом или Сан-Франциско, нежели с Торонто или Монреалем. Но развитие авиации привело к существенным переменам. За последние годы сюда переселилось несколько сот тысяч человек. Конечно, это рождает массу проблем. Трудно становится с жильем, но что особенно сложно — это найти теперь работу. А результат таков: пока еще уровень безработицы не опускается ниже семи процентов... Отсюда и отчаяние во многих семьях, самоубийства, взлет преступности. Не понимаю, убейте! Минералы, горные реки, леса, наконец — всюду есть возможность приложить руки. Может, я ошибаюсь, но молодые парни привыкли, что называется, получать корм прямо в клювик, не прилагая никаких усилий, потреблять, ничего не создавая и не давая взамен...

Уильям Дункан, человек с выдубленной, просоленной, иссушенной океанскими свирепыми ветрами кожей, был, конечно, суров и непреклонен в своих взглядах. Так и хотелось сказать ему: «Не там ищете виноватых, мистер Дункан. Дело совсем не в молодежи...»

Такие бедственные следы оставила в лесном краю сошедшая с гор лавина.

Пила да топор

На мачте аккуратного, чисто умытого дождями пароходика развевается огромный красно-бело-красный национальный канадский флаг с алым кленовым листом в центре. Флаг такой большой, что опасаешься — вот-вот его полотнище накроет от носа до кормы игрушечный пароходик и заслонит видимость капитану, тогда и до беды недалеко: справа и слева отмели, буруны.

Но нет — равномерно рокочет машина, вспенивается за кормой зеленовато-бурая вода, а капитан уверенно отдает команды, держа курс на северо-восток — туда, где начинаются густые леса канадской красной сосны и могучего клена. Мы проходим мимо маленького городка Хоп, что означает «Надежда». Поднимаясь против течения по главной реке провинции Фрейзер, минуем поселок Фрейзер-каньон и наконец добираемся до города Лиллуэт.

На пристани Лиллуэта — группа людей, судя по одежде, рабочие: комбинезоны, шерстяные шапочки с помпонами, башмаки на толстой ребристой подошве. Люди дожидаются встречного пароходика, который доставит их в Ванкувер. У них небольшие чемоданчики, за плечами туго набитые вещевые мешки.

— Табачку не найдется? — спрашивает один из них на ломаном английском. Я достаю табак. Подошедшие набивают трубки.

— Вот получил пару недель отдыха, — начинает разговор смуглый черноволосый рабочий, как вскоре выяснилось, португалец. Он старательно выговаривает чужие английские слова.

— Я здесь по контракту. Сезонник на лесосеке в «Колд крик». Работа, конечно, тяжелая. Правда, техники теперь много: механические пилы, трелевочные трактора и прочее. Но есть такие места, куда даже самая мощная техника не пробьется. Там валим деревья по старинке — пилой да топором...

Когда хочешь свалить строевое дерево, надо действовать точно.

Если ствол упадет в лощину, он переломится пополам, и можно считать его пропавшим. Нас за это десятник наказывает. Сразу из заработка пять процентов скидывает. А кто хочет лишаться монеты? Если спилить дерево не по правилам, оно будет падать прямо на тебя — так зажмет пилу, что не вытащишь. Если ствол слегка не наклонить во время пилки и он будет стоять прямо, пропили его хоть насквозь — и все-таки не упадет...

Кошта Родригеш, случайный собеседник, долго рассказывал мне о приемах пилки и валки толстенных стволов строевой красной сосны.

— Извините, — перебил я его. — А заработки-то у вас каковы?

— Да что говорить, если б не десятник, сносно было бы. Можно выгонять по двадцать пять долларов в день. Работаем, конечно, не семь и не восемь часов, а больше. Семья моя на родине, в Португалии. Жена, двое детей. Отец — крестьянин. Жизнь, знаешь, у нас новая пошла, но все как-то не ладится пока. Вот и подряжаюсь сюда. Приезжаю весной, уезжаю через год, к началу лета. Конечно, местным лесорубам много легче. У них и дом рядом, и профсоюз вступается. Да и получают они больше. Мы-то ведь сезонники. Кто наши права защищать будет? А если проявим недовольство, десятник «накапает», и компания в два счета вышибет, да еще заработанное не выплатит.

— И далеко приходится вам забираться?

— Посылают, конечно, в самые глухие места, куда местные ехать отказываются. Там жутко и дико. Летом солнце плавит мозги, черные мухи да комары весь день едят. А от работы к концу смены все тело разламывается. Но самое страшное — одиночество. На десятки миль — ни души. Не с кем и словом переброситься, разве что с медведем. Но что делать — надо терпеть. Вот только беда — дети мои вечно в слезах. Приеду домой — ревут от страха при виде «чужого дядьки», уезжаю — опять плачут, расставаться с отцом не хотят... Такие дела... Отец пишет: пора кончать с сезонничеством. Вот думаю: как быть дальше?

За разговором мы не заметили, как к пристани подвалил пароход, идущий в Ванкувер. Кошта крепко пожал мне руку. Ладонь его была тверда от мозолей, как кора.

Один из лесничих Британской Колумбии, на чьих плечах лежит ответственность: сберечь для потомков канадские клен и сосну.

Тотемы красного камня

Не лучше, скорее хуже, чем сезонникам, живется и работается исконным обитателям Британской Колумбии — индейцам. Большая их часть работает на лесосеках в самых суровых уголках этого края. По провинции разбросано 1625 индейских резерваций — три четверти всех резерваций Канады. Древнейшие жители нынешней Британской Колумбии — племена квакиутль, хайда, цимшиан, обладавшие яркой и самобытной культурой, — превратились в чернорабочих, труд которых оплачивается значительно ниже труда даже пришлых сезонников.

Проходя по пустынной в дневное время главной улице Лиллуэта, я заметил на стене одного из домов изящные коврики с замысловатым орнаментом из разноцветных кожаных ремешков. Под ними на тротуаре были расставлены искусно вырезанные из аргиллита (1 Аргиллит—глина большой твердости, не размокающая в воде. (Примеч ред.).) маленькие копии индейских тотемов, изображающие фантастических зверей и птиц. А чуть поодаль на раскладном стульчике сидел огромного роста пожилой человек. Смуглая кожа его лица была иссечена сеткой морщин. Под массивным загнутым книзу носом — скорбная ниточка почти безгубого рта. Взгляд полуприкрытых веками глаз устремлен вниз, к ногам, обутым в мокасины. Всем своим обликом старик походил на огромную усталую птицу. Опущенные вдоль туловища руки с мощными кистями напоминали перебитые крылья.

Присев на корточки, я дивился великолепно выполненным фигуркам. Индеец, заметив мой интерес к резьбе, медленно перевел взгляд на меня.

— Хотите купить?

— Непременно.

— Возьмите вот эту. Она приносит счастье.

Старик рассказал, что означает каждая фигурка-тотем. Постепенно разговор о резьбе, о значениях тотемов связался с судьбой продавца. Вопреки своему суровому и неприступному виду он оказался словоохотливым человеком, как это часто бывает с людьми, которым редко удается встретить собеседника и слушателя. Звали старика Томас Харпер, индейцы же из его племени хайда дали ему имя «Красный Камень».

Харпер родился и провел детство и юность в резервации поблизости от городишка Сода-Крик.

— Когда отец впервые привез меня в Сода-Крик, — рассказывал Красный Камень, — впечатления оставили в моей душе смешанные чувства: удивления, что есть такие большие поселения со множеством людей, и горечи. В салуне, куда мы зашли с отцом, я увидел зал, разделенный на две половины: лучшая — для белых, худшая — для индейцев. Я сразу почувствовал, что между нами, индейцами и белыми, лежит глубокая незримая пропасть. Уже потом, когда я стал учиться в миссионерской школе, мои опасения подтвердились. Нам запрещали играть с белыми детьми. Учителя называли нас не иначе, как дикарями. Три года, проведенные в миссионерской школе, — вот и все мое образование...

Том Красный Камень хорошо запомнил слова пастора, сказавшего на проповеди: «Мы стремимся научить индейцев читать и писать и вовсе не собираемся делать из них инженеров, докторов или научных работников». Пятнадцати лет от роду Харпер начал трудиться как взрослый мужчина. С утра до вечера пилил, валил, очищал от сучьев деревья на лесозаготовках и получал за это в два раза меньше самого неквалифицированного белого.

— Труд был адский, — вспоминал Красный Камень. — Уставал так, что не мог проглотить скудный ужин. После работы сил доставало только на то, чтобы добраться до набитого сеном тюфяка, который был моей единственной собственностью в лагере лесорубов. Но родители приучили меня быть гордым. Я украдкой плакал от усталости, от грубости и несправедливости десятника, но никогда не показывал своей слабости, всегда помнил, что я — индеец хайда...

Через какое-то время на плечи Красного Камня легло бремя забот о молодой семье. Работа на лесосеке, за которую платили не по справедливости, а по произволу, и рыбная ловля — скудное подспорье к семейному доходу — не позволяли свести концы с концами. И Томас подался в Лиллуэт, на бумажную фабрику.

— Когда я начинал здесь, на новом месте, среди незнакомых людей, — говорил старик, — у меня было такое чувство, будто все белые ополчились против индейцев. Но день за днем, привыкая к фабрике и знакомясь ближе с товарищами по работе, я убеждался, что среди них есть по-настоящему хорошие, отзывчивые парни. Им было наплевать на то, какого цвета моя кожа. Но, на нашу беду, не всюду в Канаде встретишь таких ребят. Наверное, поэтому мы и остаемся в том же положении отверженных, как сто лет назад. И петиции наших индейских общин в адрес правительства, в которых содержатся требования безотлагательных мер для улучшения нашей жизни, пылятся в столах чиновников...

Томас Харпер надолго замолчал. Внезапно он встрепенулся, и глаза его просветлели.

— Мне еще повезло. Случай свел меня с Руфусом Моди — нашим талантливым резчиком по камню и дереву. Он и научил меня приемам искусства резьбы. Теперь, на старости лет, у меня есть возможность кормиться тем, что изготовляю сам и что вышивает моя жена. — Он кивнул в сторону развешанных на стене ковриков. — Немного помогают сыновья. Они работают здесь же водителями автокаров.

От этой встречи сохранился у меня вырезанный руками Красного Камня тотем, где изображены и медведица с двумя медвежатами, и ворон, и лягушка, и орел, и морское чудище. А в память врезались грустные слова старого индейца, сказанные при расставании:

— Когда индейцу двадцать лет — можно надеяться на лучшее будущее; когда ему шестьдесят — не гpex и всплакнуть тайком...

Дыры на ковре

Лесные чащобы Британской Колумбии тянутся на многие тысячи километров. Они дают 50 процентов всей канадской древесины, причем это зеленое сокровище добывается без всяких ограничений. В Лиллуэте находится один из филиалов американо-канадского концерна «Макмиллан Блоудел лимитед». И лесоразработки, и деревообделочная и бумажная фабрики, и многое другое, что связано со здешним лесом, контролируется не кем иным, как американцами. Такое положение в Канаде почти ни у кого не вызывает удивления. Хищный и мощный южный сосед давно уже прибрал к рукам многие отрасли канадской экономики.

Вдали от Лиллуэта — вспомним рассказ Кошты Родригеша — деревья валят по старинке — с помощью топора и пилы: туда посылать технику невыгодно. Лес там берут без разбора, не заботясь о том, стоит или не стоит восстанавливать лесные богатства. Лишь бы древесина была поближе к рекам и дорогам, чтобы ее можно было доставлять на фабрики с незначительными потерями.

Концерн не щадит ни заповедных мест, ни земель, принадлежащих индейцам. Без малейшего сожаления гусеницы трелевочных тракторов давят, разбивают в щепки племенные тотемы — одиноко стоящие в лесах редчайшие памятники индейской культуры и искусства.

Чем ближе к городу, где идет уже изъеденный техникой сосновый бор, тем чаще встречаются современные деревообрабатывающие агрегаты. Там я и наблюдал, как они работают.

Оператор-механик управлял сложным агрегатом, который, гудя мощным двигателем, полз на огромных ребристых колесах, подтягивая к себе только что срезанный толстенный хлыст красной сосны, исходивший смоляными слезами. Две здоровенные металлические скобы мертвой хваткой сжимали комель. Потом скобы медленно поползли по стволу, сбривая острыми лезвиями каждую ветку, каждый сук. Гидравлические ножницы остригли верхушку. И обработанная лесина осталась лежать на земле. Вся процедура заняла меньше минуты.

Трелевочные машины и многотонные грузовики доставляют лесины к берегу реки. Автоматические пилорамы режут их на трехметровые бревна, из которых затем составляют длиннющие плоты. Оттуда сосна отправляется в свое последнее путешествие непосредственно в Лиллуэт, где бревна превращаются в добротные брусья и иной материал. Ветви, сучья и другие древесные отходы измельчаются и становятся пульпой, которая после соответствующей обработки — отжима влаги и прочего — принимает форму брикетов — исходного продукта для производства бумаги.

На бумажной фабрике перед моими глазами, подобно белой сверкающей реке, стремительно текла широкая лента, струящаяся из-под машинных валков. Она сворачивалась в ролы диаметром метра два. Скорость была необыкновенной: километр в минуту. На лесопильне я видел, как мощные струи воды отделяют кору от бревна с такой же легкостью, как, скажем, если бы вы чистили банан. Я слышал пение циркулярных пил, которые, повинуясь компьютеру-дирижеру, за несколько минут обрабатывают золотистые сосновые бревна, превращая их либо в терпко пахнущие доски разной толщины и величины, либо в брусы, рейки и тому подобное.

Есть на комбинате в Лиллуэте и отдел научных изыскании. Им руководит доктор экономики Лионель Кокс. По его словам, проблема состоит не в дальнейшее развитии и совершенствовании технологического процесса, а в том, как транспортировать сырье из отдаленных от предприятия мест, если там нет ни рек, ни железных дорог. И еще одно немаловажное обстоятельство подчеркнул он: где и кому продавать готовую продукцию, чтобы извлечь максимум выгоды.

Горы некондиционной древесины, вздымающиеся за домами, скоро станут «пульпой» — исходным продуктом для производства бумаги. Гигантские столбы дыма над бумажной фабрикой в Нанаймо, принадлежащей концерну «Макмиллан Блоудел лтд», видны на десятки километров окрест.

— Ведь в нашем мире, — сказал доктор, — все зависит от конъюнктуры. Сегодня, скажем, трехслойная фанера нужна позарез, а завтра от нее все отворачиваются. Что делать?

Лионель Кокс продемонстрировал мне ряд изделий, созданных в руководимом им отделе. Там были удобрения для полей, полученные из древесной коры (до сих пор кора использовалась в основном как низкосортное топливо); духи и масла, извлеченные из сосновых, еловых и лиственничных иголок; пластик, сделанный на основе смолы и других компонентов древесины.

Правда, доктор Кокс заявил, что то были уникальные экземпляры и когда они пойдут в серийное производство — неизвестно. Все зависит от боссов: найдут они дело выгодным — изделиям будет дан ход; не найдут — доктор Кокс старался зря. В конечном итоге все решают рынок и прибыли.

Недаром люди, сведущие в экономике Британской Колумбии, рассказывали мне, что лесозаготовительные и лесообрабатывающие компании возвращают себе — через свою собственную же продукцию — половину каждого доллара, заработанного людьми, живущими в этой провинции или приезжающими туда с целью подработать, как знакомый нам Кошта Родригеш.

...Возвращаясь в хмурую, промозглую февральскую Оттаву, я пролетал над иссиня-зелеными гигантскими коврами лесных массивов. По ним рука какого-то великана неаккуратно рассыпала горсти соли — снега. Обозревая эти просторы, я вспомнил мужественных людей, которые ловко управляют техникой, а если придется, то так же мастерски орудуют топором и пилой. Большую половину жизни они проводят в лесу, роднятся с ним и в то же время причиняют ему мучительную боль. Но в конце концов не их же вина, что в проползавшем внизу ковре местами были видны огромные «дыры» — может быть, непоправимые уже следы неумеренной вырубки.

Потом леса скрылись под серой, лежащей комками, ватой облаков. Где-то там, внизу, шел мелкий «скорбный» дождь...

Ванкувер — Москва

Ю. Кузнецов

Просмотров: 4936