Сказание о Большеземельской тундре

01 ноября 1978 года, 00:00

фото А. Маслова

Город выбегал из тундры на берег Печоры точно стадо оленей. Низкорослый, разбросанный, даже под ярким солнцем — нечастым подарком осени в Заполярье, — он был серый и тусклый. Облик его сохранил черты непритязательного градостроительства 30-х годов. Это был редкий в наше время город, силуэт которого рисовался без привычных стрел строительных кранов. Много подъемных кранов было только в порту. Породившая город река по-матерински заботилась о нем: тащила на своем горбу теплоходы и баржи, запасая все необходимое на зиму. Чего только не было в судовых трюмах! Картофель, мебель, яблоки, одежда, гвозди, цемент, лес...

Наш теплоход «Юшар» прибыл последним рейсом. Пассажиры его не сошли с борта в Шойне, Канине Носе, Пеше. Море штормило, и судно не могло приблизиться к берегу. Теперь они попадут домой только на обратном пути. И попадут ли? Север есть Север.

В порту разгружают уголь. Сколько же нужно запасти его на зиму, чтобы обеспечить теплом и светом людей на всю долгую полярную ночь? Горы! А навигация открывается всего на три-четыре месяца. Привозное топливо — вот что в основном много лет сдерживает развитие Нарьян-Мара, столицы Ненецкого национального округа.

Полярный исследователь Джон Росс более столетия назад писал о тундре: «Эта земля, царство льда и снега, всегда была и всегда останется унылой, мрачной, наводящей тоску однообразной пустыней».

Болынеземельская тундра тоже долго прикидывалась, убогой нищенкой. Но вечная мерзлота, болота были лишь рубищем, в которое она рядилась. Известно теперь, что она способна за собственный счет не только обогреть себя, но и «финансировать» быстрое индустриальное развитие как Нарьян-Мара, так и всего Ненецкого национального округа. На Большеземельскую тундру приходится две трети нефти и газа Тимано-Печорской нефтегазоносной провинции. Так считают геологи, которые работают здесь уже не первый год.

В Нарьян-Маре мне советовали встретиться с инструктором окружного комитета партии Георгием Петровичем Борзасековым, курирующим геологию. Говорили, что он приехал сюда всего пять лет назад из Краснодарского края после окончания института. Инструктором окружкома партии стал недавно, но отлично знает все, что касается разведки недр округа. И не только в весьма широких рамках своей ответственной должности (в его ведении все поисковые партии и экспедиции, контора вышкомонтажников, транспорт, обслуживающий геологов, газификация города, водоснабжение и т. д.). Свою трудовую биографию он начал с помощника бурильщика. С дипломом инженера!

— У нас это стало своеобразной традицией. Моральной нормой самоутверждения, что ли, — объяснил Борзасеков. — Могу по себе судить и особенно по остальным: не рвутся молодые специалисты к руководящим должностям. Дипломника сразу назначают помощником бурового мастера — отказывается, просится в рабочие, чтобы пройти по всем ступеням: помощник бурильщика, бурильщик и так далее. Года два так поработает, потом уже смело руководит. И рабочие ему верят, знают, что он не какой-нибудь выскочка, а одной ложкой с ними щи хлебал, одним ломиком мерзлоту долбил.

На столе Борзасекова лежала карта. Без населенных пунктов, рек и озер; разобраться в ней мог только геолог. Обзорная карта территориальной деятельности Архангельского геологического управления.

— Поиск полезных ископаемых сопряжен у нас с огромными трудностями и затратами, — говорил Борзасеков. — Обычно геологи с нетерпением ждут лета, мы же — суровой зимы. Ведь только по зимнику можно везти оборудование на буровые — кругом болота, бездорожье... Не от хорошей жизни в первую очередь разведывались на нефть и газ площади, расположенные в относительной близости к единственной транспортной магистрали — реке Печоре. Теперь полоса этих геологических структур, — Борзасеков очертил довольно значительную территорию, — изучена, разведана. Волей-неволей приходится отдаляться от Печоры все дальше и дальше, — карандаш Борзасекова остановился на краю материка. — Базовые поселки Варандей и Вангурей обустроились уже на морском побережье... А первый фонтан нефти был получен вот здесь, на реке Шапкиной, недалеко от Нарьян-Мара.

Разумеется, нефть в одиночку не ищут. Но ведь мог кто-то, думала я, первым заметить ее признаки? Могло же быть так, чтобы кто-нибудь радостно крикнул на всю тундру: «Нефть!», как крикнул некогда матрос экипажа Колумба: «Земля!»

Борзасеков снисходительной улыбкой приземлил мои надежды.

— Чего не знаю, того не знаю. Нет у нас Пимена, который бы фиксировал такие детали. А вот, если хотите, могу познакомить с секретарем комсомольской организации первых геологов, появившихся в тундре.

Мы отправились на «газике» в ту часть города, которая теперь именуется: поселок Искателей. Еще не так давно его называли Зеленая улица: поселок состоял из десяти зеленых палаток. Ненецкая нефтегазоразведочная партия структурно-поискового бурения сверлила первую скважину на окраине города за лесозаводом. В партии было 15 человек.

Вожак первого комсомольского десанта геологов Алексей Исаевич Малышев тоже не знал, кто первым увидел нефть. Зато припомнил, как ребята испуганно, хором кричали: «Газ!», спасаясь бегством от взбесившейся буровой.

— Был я тогда старшим мастером, — рассказывал ныне главный инженер экспедиции Малышев. — Сначала ребята мои приуныли. Сами понимаете, какое может быть настроение, когда буришь скважину за скважиной, а они все «сухие». Мало-помалу мы теряли надежду. А с ней и бдительность. Кончили как-то проходку разведочной скважины, темно уже было. Решили, что и эта сухая, да и облегчили раствор. Тут и случилось... С газом-то мы впервые познакомились. При таких, можно сказать, недружелюбных обстоятельствах...

А случилось вот что. Давление в недрах пересилило облегченный столб раствора. Послышался скрежет — это пришел в движение газ, с огромной силой устремляясь наружу, на свободу. И сухая скважина яростно выплюнула неуправляемый фонтан. Газ, перемешанный с раствором и песком, резал и кромсал железо. Куски металла разлетались в загазованном воздухе, как осколки фугасных бомб. Пришлось вызывать отряд опытных горноспасателей из Ухты. Семь суток атаковали они разгулявшийся фонтан, пока не прихлопнули скважину задвижкой.

Этот случай был сигналом к продолжению поисковых работ. И может быть, именно тогда, на горьком опыте, начала зарождаться традиция молодых специалистов — начинать с должности рабочего.

Нет ничего хуже, чем сидеть в аэропорту и ждать погоды. Перила крыльца деревянного аэровокзала в Нарьян-Маре изрезаны и исчерчены: «Каратайка», «Ин-дига», «Варандей», «Дрисвянка», «Колгуев». Следы нетерпения пассажиров. Каждые полчаса микрофонный голос равнодушно сообщает: «Рейс задерживается».

Встреча с Малышевым позволила заглянуть в историю (теперь уже историю!) освоения тундры. Хотелось увидеть сегодняшний день разведки ее недр, новое поколение тех, кто продолжает многолетнее, многотрудное дело создания еще одного крупного экономического плацдарма в стране — Тимано-Печорского. Кого ни спрашивала, советовали лететь в Варандей. Варандейская экспедиция за три года поиска уже нашла нефть, построила базовый поселок с невиданным в условиях Заполярья комфортом. В Варандее впервые в истории северного судоходства проводилась операция «Ледовый причал». Но... ни железной дороги, ни шоссейной дороги туда не было. Только воздушная...

Ожидался самолет в Вангурей — самый молодой поселок геологов на тундровой речке Дрисвянке. Минуя летное поле, мы прошли к озеру. Там, прямо на воде, стоял на растопыренных, как у новорожденного теленка, ногах тупоносый Ан-2.

Просторы Большеземельской тундры озвучились грохотом механизмов. По болотам и бездорожью сюда пришли геологи и буровики.

Озерцо начало уже покрываться тонким льдом. Гидросамолет долго возился, «вытаптывая» дорожку для взлета. По фюзеляжу скребла шуга. За иллюминатором вспыхивали фонтаны стеклянных брызг. Наконец аэродромные постройки покренились набок, стали уменьшаться. И вот уже пропало из виду оленье стадо деревянных домов Нарьян-Мара. Под нами лежала тундра, голая, скучная, без живого дымка, без следа человека. Казалось, по этой унылой земле, испещренной мелкими озерами, никогда не ступала его нога. Но впечатление было обманчивым. Здесь давно прошли трудными маршрутами сейсмики, здесь «выращивали» и «срубали» свои железные елки монтажники. Всю эту землю основательно «прощупали», прежде чем начать глубокое бурение. И прикинули даже, сколько миллионов кубов нефти и газа возьмут здесь за десять, двадцать, пятьдесят лет...

Внизу блеснула река. Самолет плюхнулся на воду и поплыл как утка. «Село Красное!» — голос пилота был едва слышен в гуле мотора. Открылась дверца, и трое мужчин из причалившей к борту большой мотодоры начали расторопно грузить в самолет... сено. Все не уместилось, часть груза осталась в лодке. Влажное сено, заполнившее машину доверху, пахло рыбой. Парень в болотных сапогах ловко примял его, улегся на ворох и растянулся, как на возу: «Поехали!»

На ясное небо наплыло ватное облачко. Вдруг из него густо посыпался снег. Где-то за горизонтом, не так уж и далеко, лежала Арктика... Внизу извивались короткие хвостики рек, устремленные к блеснувшей вдали большой воде. «Печорская губа! — крикнул, обернувшись, пилот. — Приготовьтесь!» Гидросамолет снова пошел на снижение.

Только опытная рука могла посадить машину на такое блюдечко. От берега идеально круглого озерца тянулся по тундре настил шириной в две доски. Вдали виднелись стропила крыши довольно высокого дома. На недостроенной кровле работали люди.

— Шагайте по трапику прямиком до Вангурея. С досок не сходите, — предупредил пилот.

Я сделала шаг-другой и поскользнулась на наледи. С усилием выдернула сапог из трясины. Такой простор кругом — и так тесно здесь человеку! Вблизи тундра была очень красивой и цветной: серо-коричнево-красный мох покрывал ее как ковер. Хотелось пройтись по нему, но я уже испытала его коварство.

Улицей поселку служил высокий деревянный короб. Этакий прямоугольник шагов триста в длину и около двухсот в ширину. В нем были спрятаны от морозов трубы отопления. С внешней его стороны перекинуты мостики ко всем строениям и балкам. Но грязь тем не менее была непролазная. Люди ходили в высоких резиновых сапогах с отвернутыми голенищами, как у мушкетеров. Водил меня по мосткам и коробу старший прораб Дмитрий Михайлович Кущ. Он вбивал первый колышек, от которого начался Вангурей. Он строил все, что позволяло здесь людям выжить. Мы ходили по общежитиям, заглядывали на электростанцию, в котельную, магазин, столовую... Стоило заикнуться, что в Варандее баня рубленая (особый шик в Заполярье!), как Кущ, пряча улыбку, потащил меня на берег Дрисвянки, где стоял пахнущий свежим деревом ладный, крепкий сруб.

Строящийся поселок я застала уже в том виде, когда старожилы могли сказать: «Не сравнить с тем, что было!» А когда-то была столовая с одним столом в маленьком балке, и ребята, с мисками в руках ели, стоя под открытым небом. «Ложку до рта не донесешь, как в ней суп шевелится от комаров». Была в палатке паяльная лампа — источник и света и тепла. «Чтоб умыться, утром воду в ведре кулаком разбивали».

Пользуясь короткой навигацией, к устью Дрисвянки везли морем станки, трубы, моторы, продовольствие, жилье, балки. Понадобился срок, чтобы все в Вангурее стало не таким тягостным, как в первые дни и месяцы.

— Зимой очень мерзли? — спросила я Дмитрия Михайловича.

— Как-то не замечали. Полушубки, валенки нам выдали. А если и померзнешь когда, так ведь это же Север. Главное — теперь есть где согреться. Котельную пустили, когда морозно уже было, так окна ребята пооткрывали. От радости жарко стало. У нас многие из южных районов — Андижана, Краснодара, Полтавы, — а попривыкли к Северу, не жалуются. Вот старший механик идет, Шаренко. Тоже с Украины.

Владимир Шаренко был белокур, светлоглаз, высок ростом. Одет и пострижен по моде. Может быть, именно этот лоск и навел меня на грешную мысль: «Наверно, недавно приехал и уже скучает по асфальту...» Но ответ на стандартный вопрос — давно ли он на Севере, оказался для меня неожиданным:

— Четвертый год. В отпуске был, из Ивано-Франковска я, зашел, конечно, в свой институт. Декана там встретил, он говорит; «Возвращайся, на кафедре место есть...»

— Уезжаете, значит? — спросила я.

— Да нет вроде, — светлые Володины глаза смотрели удивленно и доверчиво. — Поблагодарил декана за честь. Не по душе мне это. В нашем деле, пока весь процесс, особенно технологию, собственным носом не нюхнешь, пользы от тебя на копейку. Думаете, я сразу старшим механиком стал? Нет, сначала помощником дизелиста поработал. Чистую рубашку приятно надеть, когда солярку с себя смоешь в вахтовой бане.

Просторы Большеземельской тундры озвучились грохотом механизмов. По болотам и бездорожью сюда пришли геологи и буровики.

Будто на подбор, все молодые вангурейцы, с которыми я встречалась, оказались Володями. Секретаря комсомольской организации Скоба, старшего дизелиста электростанции, тоже звали Владимиром. С виду он казался совсем юным, и я немного удивилась, узнав, что Скоб уже женат. Лида была еще школьницей выпускного класса, когда поклялась своему избраннику следовать за ним на край света. Север стал для молодоженов свадебным путешествием. Совместную жизнь они начали в Вангурее, не имея ни кола, ни двора. Вот об этот прозаический кол чуть не разбились поэтические грезы влюбленных: Лида не имела профессии, а в жестком штатном расписании базового поселка должность жены не была предусмотрена. Уезжать она наотрез отказалась — освоила специальность радистки.

— Когда у нас релейный телефон провели, Лида стала работать помощником повара. А сейчас она на родине, в Полтаве.

Володя вздохнул.

— Вот те на! Так хорошо у вас началось...

— Да нет. В отпуске она. Понимаете... Скоро уже вернутся, — сказал Володя.

— Первенца ждете?

— С дочкой уехала, с Викторией. Теперь, может, сына привезет. Старожилы мы в Вангурее, надо корни пускать.

Когда я распрощалась с Володей Скобом, над тундрой уже сгустилась тьма. Вангурей был похож на одинокий корабль в ночном океане. Один за другим зажигались цветные фонарики ситцевых занавесок в семейных балках. Неумолчно тарахтел движок Володиной электростанции, будто сверчок за печкой теплой избы. В красном уголке крутили кино. Изредка взбрехивали сонные собаки. Ощущался упорядоченный уют человеческого очага в затерянном среди безбрежной тундры поселке.

В конторе участка светилось одно окно. Там за обычным канцелярским столом, у телефонного аппарата сидел дежурный. Он держал связь с буровыми, которые работали круглосуточно.

Ближайшая от Вангурея буровая буквально маячила на виду. Ничего бы не стоило дойти до нее — каких-нибудь семь километров. Но только не по раскисшей осенней тундре... Пришлось ожидать машину. И не какой-нибудь там попутный грузовик или «газик». Вертолет! На буровую летел старший геолог участка Виктор Сергеевич Долганов. Ему нужно было провести каротаж, узнать, чем дышит скважина: нефтью, газом или водой?

Под разлапистой буровой вышкой, как под гигантской елью, спрятался грохочущий завод. Оборудование глубокой поисково-разведочной скважины без особой натяжки можно назвать небольшим заводом. Одних дизелей семь штук, электростанция, мощные насосы, которые безостановочно качают глинистый раствор... Цикл работы буровой непрерывный, как у доменной печи. Это целое производство, которое пока... ничего не производит. Лишь потребляет лошадиные силы дизелей и напряженные силы людские. «Откупорят» буровики фонтан нефти или газа — скважина все окупит сторицей. А если даже она окажется пустой, в убыток это предприятие не сработает. Парадоксально, но факт. При отрицательном результате отсекается большая площадь структуры, нанесенной на карту сейсмиками. Тут как в научном эксперименте: и положительный и отрицательный результаты приближают к цели.

Просторы Большеземельской тундры озвучились грохотом механизмов. По болотам и бездорожью сюда пришли геологи и буровики.

Ребята стояли на вахте и в дождь, и в мороз, и в пургу. И как вахтенные матросы, глядели в оба. Огромная ответственность ложилась на каждого: малейшая оплошность могла привести к аварии. К потере многодневных усилий всего коллектива, к потере миллионов народных рублей.

Сейчас бурение производилось на первой стадии, с отбором керна. В ящике лежали поднятые на поверхность с трех-четырехкилометровой глубины тугие столбики осадочных пород. Геолог мог прочесть по ним биографию этой земли, которая в течение миллионов лет становилась то морем, то сушей. От образцов земного нутра исходил резкий, неприятный запах. Виктор Сергеевич Долганов взял один керн, повертел его в руках.

— Хорошо пахнет! — сказал радостно.

На следующий день вездеход вез меня уже к берегам Ледовитого океана, туда, где проводилась знаменитая операция «Ледовый причал».

Чтобы получить оборудование для буровых, технику, топливо, запас продуктов, нефтегазоразведчикам приходилось ежегодно ожидать короткой навигации. Суда из Архангельска могли подойти к Варандею только с июня по сентябрь. Но в 1975 году теплоход «Валдайлес» подошел к Варандею в апреле! Замысел операции был остроумен и прост: ледокол помог судну причалить к береговому припаю. Разгрузка производилась на лед. Нефтегазоразведчики получили все необходимое для работы и жизни задолго до летней навигации. И, что особенно важно, в самое благоприятное время: когда морозы еще крепко держали в тундре зимнюю дорогу. Экспедиция получала возможность беспрепятственно осваивать новые структуры.

Весной 1976 года ледокол привел к припаю еще одно судно,

«Мироныч». Но в тот год внезапно налетевший шторм оторвал часть припая и унес в море. «Мироныч» ушел, не успев выгрузить весь уголь. А на третью весну, в 1977 году, когда группа моряков и гидрогеологов прибыла из Архангельска определять место выгрузки, ледового причала не оказалось вовсе. Началась подвижка льда. Широкая полоса воды отрезала ледяной массив от берега. Да и лед был ненадежным: мягким и тонким. Вот тогда и решили переадресовать операцию «Ледовый причал-77», перенести ее на тот участок Печорской губы, где морская вода промерзает у берега до самого дна.

Водитель вездехода Михаил Иосифович Примич сам принимал участие в операции и мог рассказать, как все было. Но в пути не до разговоров...

Рыча от натуги, его машина с трудом подвалила к берегу Печорской губы. Здесь было пустынно и тихо. Вкрадчиво шелестели волны. Из воды вынырнула черная лакированная голова нерпы. Бесстрашно уставилась на нас круглыми, выпуклыми глазами.

— Ох и любопытная ж тварюга, — засмеялся Примич. — Ничего не боится! Тут было как на войне — шум, гром, лязг, прожектора... А нерпы лунки себе понадышали и глядят, будто в театре.

Михаил Иосифович расхаживал по берегу и показывал, где стояла электростанция, где были балки с печками для обогрева — мороз доходил до тридцати градусов, где работали лебедки, а где краны... На лед положили сварной каркас из металлических труб. Сверху — настил из бревен. Чтобы облегчить вес тракторов, с них сняли кабины.

— Каждая железяка прибывшего груза весила по нескольку тонн, — говорит Примич. — Деревянный настил в щепки измочалился.

Первым бросил якорь почти в полутора километрах от берега теплоход «Пионер Эстонии». Его встретили докеры Нарьян-Марского порта, загодя прилетевшие в Вангурей. Между берегом и поселком курсировал вахтовый автобус. Грузчики и трактористы работали день и ночь. День, впрочем, был понятием относительным — три часа тускловатого света. Солнце заменяли прожектора. Пять суток караваны везли по зимнику буровое оборудование, станки, трубы. Горючее перекачивалось по трубопроводу прямо на буровые.

— Ветер, снег, мороз — все можно было пережить, — вспоминал Михаил Иосифович. — Но однажды так пурга замутила, что ничего не видать. Ребята вешки поставили по всему пути, доски в снег повтыкали. Едешь, дверцу откроешь и на гусеницу смотришь — чтоб не потерять колею. Ничего, возили. Самый лютый месяц был — март.

В марте же из Архангельска вышел второй теплоход «Пионер Онеги». На борту его было три с половиной тысячи тонн груза. Апрельским утром он «припаялся» к ледовому причалу там, где месяц назад разгрузили «Пионер Эстонии». А в это время к Вангурею приближался, штурмуя ледовые поля, третий теплоход — «Пионер Москвы». Все три пионера, открывшие навигацию по новому календарю, доставили нефтегазоразведчикам десять тысяч тонн срочно необходимого груза! Всех их сопровождал старый, битый льдинами, но напористый ледокол «Василий Прончищев»...

Прежде чем покинуть Нарьян-Мар, я побывала в краеведческом музее. Не прав был Георгий Петрович Борзасеков, утверждая, что нет у геологов-разведчиков тундры своих Пименов. На стенде музея лежала скромная школьная тетрадь, написанная неокрепшим округлым почерком. В ней — начало летописи Вангурея. Жаль, что автор не сообщил своего имени. А может, и не так уж важно, кто писал. Главное, что писал очевидец и участник освоения; Севера. Я сделала несколько выписок из музейного документа:

«Здесь мы впервые столкнулись с болотами, мерзлотой, отсутствием пресной воды, неустойчивым грунтом, являющимся помехой при строительстве жилых домов, а также при монтаже тяжелого бурового оборудования».

«Пожалуй, одной из самых сложных явилась проблема создания коллектива в этих жестоких, по существу, «робинзоновских» условиях, в «комарином краю». Нужно было найти мужественных, волевых людей, которые смогли бы преодолевать любые трудности».

Пройдут годы, десятилетия... Жители большого промышленного города — новое поколение нарьянмарцев — увидят в музее эту скромную тетрадь и узнают из ее пожелтевших страниц, как все начиналось.

В. Лебединская, фото А. Маслова, наши специальные корреспонденты

Просмотров: 6013