Взлет

01 ноября 1978 года, 00:00

фото В. Орлова

Сходишь с поезда и сразу чувствуешь, что город гордится своим именем: с портрета улыбается Юрий Гагарин.

Поднимаюсь к центральной площади, а навстречу, выделяясь среди пестроты летних одежд защитным цветом штормовок, неторопливо идут на вторую смену ребята, блестя веселой чернотой южных глаз, и девчонки с выгоревшими челками. На брезентовых спинах тиснуты слова — «Волгоград», «Казахстан», «Новороссийск», «Армения», а поверх рисованных гор и лесов обязательно еще — «Гагарин-78». Замыкает это шествие рабочей смены Юрий Гагарин — на постаменте, по-мальчишески закинувший куртку на плечо. Он размашисто шагает по Красной площади мимо древней Казанской церкви с опаленными войной луковками пятиглавия, идет по улице своего имени, по своему городу.

фото В. Орлова

Под его ногами лежит Гжать, свидетельница тяжких бед и великих подвигов за 250-летнюю историю города. А за спиной Юрия Гагарина на каменных плитах высечены имена тех, кто заслонил собою революцию от пуль ее врагов во время кулацко-эсеровского мятежа в 1918 году. В то ноябрьское утро выстрелы в Гжатске тревожно отозвались в родной деревне Гагарина — Клушино.

«В комиссию по борьбе с дезертирами при волисполкоме выделить комсомольцев Хлопотухина, Сушкина и Голова... Сушкину организовать комсомольский субботник, привлечь несоюзную молодежь... Всем комсомольцам пройти курс занятий по военному всеобучу... Сушкину организовать бесплатный литературный вечер...»

Из протоколов Клушинской комячейки

Дорога в Клушино лежит среди полей, распахнувшихся до самого окоема, синеющего лесами. Молчаливые деревеньки на холмах поблескивают в липовой зелени оконцами. Висят в горячей синеве жаворонки, да над жирным бархатом пашни ныряют чибисы.

...Могучими заставами стояли когда-то здесь кривичи, с татарами и польскими панами насмерть бились отважные смоляне за свой дом, волю и землю.

Село неукротимого нрава. Клушино оставило свой след в летописях и документах. В 1812 году французский военный губернатор Смоленской губернии генерал Бараге-Дильер жаловался начальнику штаба наполеоновской армии маршалу Бертье:

«Число и отвага вооруженных поселян в глубине области умножается. 3(15) сентября крестьяне деревни Клушино, что возле Гжатска, перехватили транспорт с понтонами... Поселяне повсюду отбиваются от войск наших и режут отряды...»

Не мирились со своей подневольной долей клушане, не раз бунтовали против помещиков. Неудивительно, что Клушино в годы революции стало — как верно замечает. один из местных комсомольцев 20-х годов Константин Михайлович Ковалев — селом комиссаров.

...Вьется между взлетами холмов и кучерявьем ивняка последняя дорога в жизни комиссара Ивана Сушкина.

Юношей ушедший из Клушина в мастеровые, поработавший на заводах в Москве, на Обуховском в Петербурге, чудом спасшийся в Кровавое воскресенье, он с 1917 года безраздельно связал судьбу с большевиками.

В то белесое ноябрьское утро мятежа, когда послышалась перестрелка в Гжатске, Иван Сушкин, подпоясав покрепче старенькое пальтишко, вышел на улицу. «Я ничего плохого не сделал и скрываться не буду», — ответил он односельчанам и пошел навстречу кулачью. Его схватили. Избив и связав, бросили в телегу и под конвоем повезли в село Пречистое, где он был волостным комиссаром. Здесь на площади волновалась толпа, разжигаемая мятежниками. Но крестьяне не дали учинить самосуд над комиссаром, и Сушкина повели в Гжатск.

Его убили в пути, по-бандитски, в спину.

Когда в Гжатске был подавлен мятеж, красногвардейцы похоронили Ивана Семеновича Сушкина. Хоронили под духовой оркестр. Винтовочный залп вспугнул воронье на вековых тополях.

Первым секретарем вновь созданной комячейки в деревне Клушино стал Вася, сын Ивана Сушкина.

Комсомольский штаб разместился в тесной комнатенке без окон. Вася восседал вместо стола за беккеровским роялем, реквизированным у помещика, и вел дознание. Отбирали скрываемое оружие. Подозреваемого вызывали повесткой, допрашивали по всем правилам, припирали к стенке, и... из тайников извлекались винтовки и пистолеты. Кое-что ребята оставляли себе: дамский браунинг, например, считался личным оружием секретаря.

Дел у комсомольцев было невпроворот. По лесам прятались банды, которые нередко наведывались в деревни, грабили народ. Кулаки поджигали дома и амбары, прятали хлеб. Вася Сушкин, Володя Бурдин, Сеня Шувалов, Вася Зубов, Сергей Груздов, Николай Гольцов с конфискованным оружием в руках помогали председателю комбеда Павлу Солдатенкову: осматривали дворы, выявляя излишки хлеба, вывозили зерно на склад; успевали проходить военное обучение. И в то же время рьяно занимались художественной самодеятельностью, так как электричества не было, а передвижка с фильмами редко наведывалась, да и движок у нее барахлил.

Жили трудно, но весело. Долго деревня вспоминала, как комсомольцы школу ремонтировали: вывезли ночью немного леса с церковного склада, спрятали под полом в школе и вставили за несколько дней новые двери и оконные рамы. Как раз к первому сентября. А на первую комсомольскую свадьбу Васи Воронина — без венчанья и колец — сбежались смотреть со всех улиц...

Когда Василий Иванович Сушкин приезжает теперь в Клушино, в пионерскую дружину имени Ивана Сушкина, он обязательно приходит на могилу отца. Она в центре деревни. С обелиска под красной звездой смотрит худое в морщинах лицо, взгляд прямой и добрый.

Неподалеку от могилы — улочка в подорожнике и клеверах, стиснутая садами. Здесь справа, совсем на околице, за которой уже идет поскотина, а еще дальше быстрая речка, стоит гагаринская изба. Она вторая с краю.

Юра бегал мимо обелиска каждый день. Иван Сушкин был в его жизни первый настоящий герой, свой, клушинский...

«Прощаясь, отец сказал мне с братом: «Щедро отплатите русским за радушие, за их заботу обо мне во время войны. Помогите смоленской земле, на которой я сражался».

Абдурахим Ташходжаев, комиссар строительного отряда

О братьях Ташходжаевых, отец которых воевал недалеко от Гжатска, я услышал впервые от Евгения Гнедина.

— Нынешним летом у нас будет работать тысяча студентов, — сказал мне начальник городского штаба ударных комсомольско-молодежных отрядов Евгений Гнедин, выпускник Смоленского пединститута. — Вообще город Гагарин, Всесоюзная ударная комсомольская стройка, стал единственным в своем роде: юноши и девушки всей страны взяли над городом круглогодичное шефство.

На стенах новых домов видишь старательно выложенные кирпичами названия республик и городов: «Киргизия», «Баку», и, конечно, год постройки, а волгоградцы на одной из плит строящегося здания размашисто вывели «Сталинград». Мол, стройка — это тоже передовая.

Я выхожу из школы, где в музее студенческих строительных отрядов разговаривал с Гнединым, и, повернув направо, сталкиваюсь со смуглыми рослыми парнями, сваривающими ограду для детского садика. Знакомимся. Самый молодой представляется:

— Таджидин. Ташходжаев.

Так состоялась встреча с младшим братом, а старшего мы нашли на строительстве тира, совсем на окраине города. Ребята, перемазанные с ног до головы, выкатывали по доскам тачки. Откуда-то из-под земли появляется в проеме дверей черная тюбетейка, широкоскулое лицо с широкими бровями, и, наконец, выбирается наружу крепко сбитый парень. Присаживаемся с Абдурахимом на зеленом пригорке.

Говорим о Памире, знакомых местах Таджикистана, вспоминаем ловлю форели в чистейших речках Варзобского ущелья и знаменитую чайхану в центре Душанбе.

— Зачем чайхана, — хмурится Абдурахим, — к нам в гости приходите. Знаете, какой плов делают в нашей семье? Очень вкусный и очень жирный, большой котел. У отца много детей. Он начинает с лтать, сбивается: четыре дочери, семь сыновей, кто строитель, кто швея, младшие учатся в школе.

— Вот Таджидин способный, в школе отучился, курсы телемастеров кончил, после службы в армии вернулся и хочет стать студентом, в политехнический хочет, — с гордостью говорит Абдурахим. — Но поехал со мной, рабочим, учиться будет потом.

...Стали собирать в республике лучших строителей для Гагарина, подходит к Абдурахиму его закадычный друг, нынешний командир отряда, Радик Сайфутдинов, и предлагает: «Сколько раз вместе ездили со строительными отрядами, давай тряхнем стариной...»

— Пошли советоваться с отцом, — продолжает Абдурахим. — Он согласился. «Только, — говорит, — бери и брата. Посмотрите места, где воевал, ногу потерял. Покажите, как работают молодые таджики, оставьте о себе хорошую память, как те, кто жизни не жалел, сражаясь с врагом...»

«Да, мама, время очень и очень трудное. Решается судьба всего человечества и решается в таком направлении: быть свободными, мирно жить и работать или жить под гнетом, стоять на коленях всю жизнь. Так чем жить на коленях, лучше умереть стоя! Правду я говорю? Конечно, правду...»

Из письма партизанки Ани Овсянниковой, 1942 год.

Перед памятником партизанам люди стоят молча. Горьковато пахнут поникшие ветки черемухи. Из черноты камня, словно из партизанской ночи, смотрят суровые лица.

...Гжатский комсомольско-молодежный отряд перешел фронт в ночь с 9 на 10 августа 1942 года. Тяжкое время, враг рвется к Сталинграду, а горстка людей, вооруженных винтовками и карабинами, в основном необстрелянная молодежь, упрямо называет себя отрядом «Победа». И на тревожных ночных привалах вспоминают они то, что на школьной скамье казалось далекой историей...

В Гжатском уезде начинал свои героические рейды в 1812 году партизанский отряд знаменитого Дениса Давыдова. Побывав в Гжатске, Кутузов призывал в своем воззвании «К смолянам» из Царева-Займища: «В самых лютейших бедствиях своих показываете вы непоколебимость своего духа... Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущество, наложить на вас тяжкие оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы россияне».

Духовно ребята готовы к борьбе. Обучаясь в диверсионной школе, Аня Овсянникова пишет матери:

«...Нас готовят к очень полезному делу, благодаря чему мы после войны можем сказать, что и мы хоть немножко, а участвовали в освобождении Родины от зарвавшихся захватчиков. За меня, мама, не беспокойся и особенно не горюй, больше думай о себе и устраивайся так, чтобы тебе с ребятами было хорошо...» (1 Письма А. С. Овсянниковой были переданы ее матерью командиру отряда К. И. Новикову. Сообщил мне о них знаток истории местного комсомола Алексей Семенович Орлов.)

Аня очень любила своих ребятишек из Полелевской школы, где только начала преподавать в начальных классах, кончив перед войной педучилище. «Ну какая ты учительница, никакой серьезности, совсем девчонка», — подтрунивал юный Тимоша Горбачев, старавшийся выглядеть как можно солиднее.

По дороге к фронту Аня отправляет домой новое письмо:

«...Население всюду встречает нас с уважением, оказывает теплый, радушный прием. Пока едем железной дорогой и на автомобилях, где как придется, нас порядочно нагрузили, одели, обули, дали нам туфли и хорошие сапоги. Подвигаемся ближе к фронту, а там нырнем чуть-чуть дальше, чтобы мешать немцу в его затеях, всюду подставлять ему ногу.

Вот тебе, мамочка, и откровенное признание, наконец, где я и что со мной. Гордись и не горюй обо мне...»

Сама Аня горевать не умела. Первая заводила песню, часто свою любимую, которую даже в письме послала подружкам: «Пойте, девушки, да не забывайте нас!» Припев ее был таким:

Ты не плачь, моя подруга,
Вытри карие глаза,
И поверь, что любимого друга,
Не забудет партизан...

Дружила она с Тимошей Горбачевым, и в свободную минуту любили они помечтать о будущей «светлой», как говорили тогда ребята, жизни. В дневнике Горбачева появляются инициалы «А. С. О.», то есть Анна Семеновна Овсянникова. Хотя дел у Ани было много — должность ее именовалась «помощник комиссара отряда по комсомольской работе», — она все время просила командира Кирилла Ивановича Новикова, бывшего директора МТС, отпустить ее с диверсионной группой.

И вот она идет с группой минировать железную дорогу. Все принимаются писать домой, и Аня пишет свое третье письмо:

«Здравствуй, дорогая мама!

Я жива и здорова, нахожусь в глубоком тылу у немцев. Живется ничего. Днем отдыхаем, а ночью ставим «спотыкачи» немцам, и знаешь, как приятно смотреть, когда утром они вдруг начинают спотыкаться и взлетать на воздух! Летят и по одному и целой бандой, когда как придется...

Живем в деревне, занятой партизанами. Жизнь колхозная, власть Советская...

В общем, немцы, расположенные рядом с нами, живут, как на вулкане.

Ну, вот пока и все. Остаюсь жива и здорова, да и вообще жить буду до самой смерти, раньше смерти ни за что умирать не буду. Целую всех, Нюра».

Письмо еще не успело дойти до матери, как минеры, возвращаясь с задания, нарвались на фашистов-карателей. Упорно отстреливаясь, партизаны отходили к лесу. Было видно с опушки, как Аня, прикрывавшая огнем группу, вдруг выпрямилась у сарая, схватилась за голову и упала. В боевом донесении командира отряда сказано: «Тяжело раненная, вела бой до последнего патрона, уже теряя сознание, расстреляла в упор трех карателей». Враги схватили ее, с помощью врача-фашиста привели в сознание и стали пытать. Аня не проронила ни слова. Жители деревни Хотимля спрятали ее, мертвую, обезображенную. Вернувшись в деревню, партизаны похоронили свою Аню.

1943 год. Бои за освобождение Гжатска.

Тимоша Горбачев узнал ее нож с инициалами А. С. О. на рукоятке, с которым Аня не расставалась. «В деревне Н. находим А. С. О., зверски замученную фашистами. Не стало любимой. Никогда не забыть мне ее лицо...» — пишет Тимоша в дневнике. Партизаны, Тимоша на могиле Ани Овсянниковой дают клятву мстить врагу.

Летят под откос немецкие эшелоны с танками и солдатами, партизаны взрывают мосты, уничтожают в деревнях отряды карателей. Свыше двенадцати вражеских блокировок выдержал отряд, прорываясь и нанося ответные удары.

Из дневника Тимоши Горбачева:

«...Семь дней длился тяжелый бой. Выходим из одной блокировки и попадаем в другую. Фрицы подтянули пушки, бомбят с воздуха... В канале ствола ни одного патрона. Идем на сближение с Красной Армией. Путь исключительно тяжелый. Семь тяжелораненых. Все промокли. Есть нечего...»

Отряд «Победа» выдержал все, влился в нашу армию. Тимоша Горбачев, кончив танковое училище, брал Будапешт, а затем его посылают на Дальний Восток. В далекой Маньчжурии погиб Тимоша, двадцатилетний командир танка Тимофей Горбачев...

Смотрят с памятника, словно из тьмы далеких партизанских ночей, два лица, очень похожих на Аню и Тимошу. На Аллее Героев, посаженной в память о партизанах отряда «Победа», тихо перешептываются деревья. Какой-то мудрец сказал: «Человеку на земле надо посадить дерево, построить дом и вырастить сына». Аня и Тимоша не успели всего этого, они просто отдали жизнь за других, новых людей.

В этом парке встречался с земляками Юрий Гагарин. Пожалуй, ему в жизни тоже хватило бы только одного, первого в мире космического полета...

«Какие светлые, счастливые глаза были у Юрия Гагарина, когда он спустился на землю и сделал первые шаги по траве. У него все исполнялось весной: рождение, полет... Юра всегда был в непрерывном движении. На последних в его жизни листках календаря торопливые слова: «Полеты, полеты и полеты...»

Из рассказа Людмилы Деминой, делегата XVIII съезда ВЛКСМ

Все останавливаются около этого куста сирени, качают головами: «Какой большой вырос». Его посадил возле своего дома Юрий Гагарин, оставил по себе и такую память.

Мы с Людой Деминой тоже стоим около этого куста и разговариваем так, будто знакомы уже давно-давно.

— Знаете, Юрий Алексеевич и в космосе думал о нашей земле. Мне кажется, он просто не мог без травы, леса, реки, птиц. Всегда он призывал любить свою планету, украшать, работать на ней...

На берегу тихой речки Гжати вырастет новый город Гагарин, как некогда здесь вырос Гжатск.

Мне вспоминается Ю. А. Гагарин среди заводских ребят в Ленинграде. Близкий и понятный, он улыбался:

— Конечно, стремитесь в космос, но надо делать хорошо любую работу. А как же иначе? Важна не профессия, а что ты вкладываешь в нее, твоя энергия, движение к цели.

Слава первого космонавта планеты не мешала Гагарину двигаться дальше. Летчик-профессионал не мог жить без своего дела, без полетов и неба.

— Сколько людей прошло передо мной за пять лет в музее Юрия Алексеевича, и все спрашивают: как же не уберегли? Но он не мог не летать... Рассказываю о нем, и к себе большой спрос предъявляю. Вот меня делегатом съезда выбрали: и за работу, и за то, что я секретарь городской комсомольской организации работников культуры. После съезда столько впечатлений! Много выступаю всюду. Даже в нашем народном театре, кажется, играть лучше стала...

Люда стоит на золотой от одуванчиков лужайке перед домом Гагарина, высокая, кудрявая; смеются ее добрые карие глаза.

Даже издали видно, какая она счастливая.

Мы с заведующей музеем Тамарой Дмитриевной Филатовой, племянницей Юрия Алексеевича, переходим улицу Гагарина, чтобы поговорить с матерью Юры — Анной Тимофеевной.

На берегу тихой речки Гжати вырастет новый город Гагарин, как некогда здесь вырос Гжатск.

Под солнцем вокруг ее дома весело переливается зеленый заборчик, только что покрашенный девчонками из ПТУ. Анна Тимофеевна, прикрикнув на собачонку, встречает нас во, дворе. Садимся на веранде за круглым столом, разговариваем о Клушине, откуда я только что вернулся.

— Верно, дом-то наш второй с краю был. Неподалеку от могилы Ивана Сушкина. А Юра, как же, знал о нем, и в школе говорили... — неторопливо вспоминает Анна Тимофеевна, а сама все беспокойно выглядывает во двор, печется о правнуках.

Маленький Юрочка шлепнулся на пол и разбил губу. Юрочка — сын брата Тамары Дмитриевны, тоже Юрия Гагарина (взял материнскую фамилию в школе), служащего в авиации.

— Алешка, не ходи один на речку, — кричит Анна Тимофеевна вдогонку сыну Тамары Дмитриевны.

Та смеется:

— За удочками уже побежал.

Анна Тимофеевна молча глядит на разросшийся куст сирени и вздыхает:

— Так и Юру не удержать было. Все на реке пропадал...

Я прощаюсь с женщинами и спускаюсь к Гжати. Сколько раз здесь, отчаянно разбежавшись, нырял с берега Юра. Сейчас мальчишки гоняют белую стаю голубей, кричат грачи в растрепанных гнездах, над рекой чернеют фигуры рыбаков. До сих пор тут ловится всякая рыба: линь, язь, щука, окунь, а в прежние времена и рыбы и птицы было «при водах нарочито довольно». «Гжать-ржать», верно говорят, что название ее от «ржавой» болотной воды...

«Ни один зодчий не может знать, каким станет воплощение его замысла... Наш город растет непохожим на другие. Высокий, стремящийся в небо город-сад над рекой — таким видится Гагарин».

Толобай Кенешов, бывший комиссар ССО «Киргизия», главный архитектор города

Тихонечко плывет прозрачная вода среди зеленых берегов в самом центре города.

— Хорошо... — говорит Толобай Кенешов, слушая шелест ивняка. — Река — богатство, где река — там жизнь...

Мы стоим с ним на берегу Гжати, и он показывает мне темные квадраты бывших пристаней и выровненные берега, где строились когда-то барки до 36 метров длины, поднимавшие до 8 тысяч пудов. Здесь «в полую воду ходьбы бывает баркам...».

Да, не зря Петр I в поисках источников снабжения Петербурга сырьем, продовольствием выбрал для создания десятков пристаней высокие лесистые берега Гжати.

«...по рекам по Гжати от устья Малой Гжати да по Вазузе от села Власова сделать судовой ход, как возможно, чтобы могли суда с пенькой и хлебом и с иными товары ходить без повреждения и чтобы сие учинить сего года до заморозков...» — повелевал указ Петра I от 28 октября 1715 года.

— Сейчас Гжать мелковата: построенная насыпная плотина невелика. Но молодым градостроителям предложено подумать, как поднять уровень реки, увеличить водное зеркало. Пойма реки Гжати — композиционная ось города...

Толобай Кенешов, смуглый, поджарый, говорит сдержанно, только блеск глаз выдает оживление и влюбленность в свои проекты.

— Горная панорама делает мой родной Фрунзе уже не похожим ни на что другое. Зеленоград хорош, но нельзя его повторять. Современными сериями домов трудно оперировать. Будет похоже на все предыдущее. Лицо Смоленска создают исторические памятники, там можно опираться на них в архитектурных решениях — памятников много. Гжать рассекает весь Гагарин, значит, следует использовать реку как градообразующий фактор, который определяет историческое лицо города. Мы здесь не разрешим массовой застройки. Тут будет зона отдыха, зона парков. Представляете, такой громадный зеленый массив, легкие города, и в самом центре. Каково, а?..

Еще в 1754 году сенатский указ предписывал в целях сохранения лесов Подмосковья и Гжатской пристани «генерально» уничтожить в 200 верстах от Москвы все металлургические и винокуренные заводы, сжигающие «многотысячное число дерев». Этот указ вспомнился нам, когда мы подошли по Смоленской набережной к тому месту, где Петр I приказал построить царский дворец из дубовых бревен.

— Поэтому аллея, которая вела к дворцу от Смоленской дороги, называлась Петровской, — объяснил мне архитектор. — Как-то здесь при строительных работах вывернули булыжник от прежней насыпной дороги. А вот оставшиеся вязы...

Мне уже говорили, что завод «Динамик» расширяется, и, мол, вязов всего осталось штуки три... — что тут поделаешь. Я подошел поближе, насколько позволяла строительная площадка. В сумеречном свете серебристые вязы-великаны стояли гордые и тихие. Я насчитал их вдоль старого заросшего пруда не меньше трех десятков. В их сжавшейся толпе еще можно было узнать Петровскую аллею...

Разговор о будущем города мы продолжили уже в Гагаринском отделе института Смоленскгражданпроект с архитектором Геннадием Маликовым.

— Города нет без исторических мест, — убежденно говорил Геннадий. — Тем более нельзя трогать исторические ландшафты, находящиеся под охраной государства. Ведь с места бывшего дворца, от Петровской аллеи, будут показывать Гагарин...

А потом мы с Геннадием поставили макет города в солнечную зелень травы, и он словно ожил в голубизне дня. Тянутся ввысь Дом Советов и гостиница на главной Красной площади, стоят по улице Гагарина высотные дома, распахнулся, замыкая ее, мемориальный комплекс, разбежались зеленые кварталы.

— Пожалуй, нет примеров при реконструкции старых небольших городов массового применения домов повышенной этажности, — показывает мне макет Геннадий, — но тут должен быть разумный предел: если население небольшое, город может сосредоточиться на пятачке, вроде микрорайона. Как говорится, «для уютной среды» должна быть плоскостная протяженность...

В разговоре мелькнуло слово «зодчие». Емкое и вполне уместное слово, если говорить о создателях фактически нового города, идущих неизведанными путями, подчас весьма нелегкими. Они уже видят белый город, взметнувшийся среди зеленого простора вертикалями домов в спокойную синеву над Смоленщиной. Родной землей, давшей столько истинных сынов Отечеству.

Май. Город Гагарин

В. Лебедев, фото В. Орлова, наши специальные корреспонденты

Просмотров: 6214