Габриель Веральди. Акция в Страсбурге

01 октября 1978 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

В следующую субботу, в полдень...

— Что это за несостоявшийся жених?

— Просто парень ее возраста.— Шовель вдруг почувствовал, как ему неприятно говорить это. — Хозяин пивной, торговля идет бойко. Живет с родителями в предместье. Зибель сегодня днем возил меня разведать местность. — Шовель нарисовал в блокноте треугольник, обращенный на северо-восток. — Вот шоссе на Мольсгейм. Наверху шоссе Шарль—Пайо. На этой стороне двенадцать вилл. «Светелка» — седьмая по счету. Дальше идет лесок, который огибает дорога. Место довольно пустынное.

Он перелистнул блокнот и начал новый рисунок.

— Вилла в пятнадцати метрах от шоссе, перед ней садик, позади огород. Банальный дом. Родители спят на втором этаже; Мартин занимает правую комнату по фасаду. Да, еще есть собака, старая эльзасская овчарка. Вход на кухню с задней стороны, думаю, проникнуть оттуда в дом не составит труда.

— Хорошо. У вас есть свитер и темный шейный платок?

— Нет.

— Купите. И заодно две пары тапочек. Да, еще: Левен хранит пистолет в конторе?

— МАБ-6,35 военного образца.

— Передайте это Фрошу своим кодом.

Шовель вернулся через полчаса. По пути он заехал в продуктовую лавку — Ромоло очень быстро опустошал холодильник. Норкотта не было. Оно и к лучшему. Рухнув в кресло, Шовель налил себе виски и стал с удовольствием думать о Микки. Воспоминания были совсем свежие, но все случившееся уже представлялось нереальным. По опыту предыдущих связей он знал, что должен пройти какой-то срок, прежде чем сможет глядеть на все это со стороны. Пока же он был слишком увлечен. Что Микки делает сейчас? А может... От сознания собственной беспомощности он задрожал, руки стали мокрыми.

Норкотт вернулся и прошел прямо на кухню. Шовель поставил стакан и последовал за ним. Норкотт вытащил из потайного отделения своего чемодана плоскую коробку.

— Выслушайте диспозицию. Вы посетите виллу на шоссе, а если понадобится, и пивную Груффе. Надо обязательно найти оригинал левеновского письма. Учтите, что поиски в обитаемом доме ведутся по совершенно иным правилам, чем в пустой конторе. А это снаряжение, которое мы используем в дальнейшем.

Норкотт выложил на стол трубку длиной сантиметров тридцать, похожую на велосипедный насос, пневматический пистолет, коробочку с патронами 9-го калибра, пластиковый мешочек с оперенными стрелами, металлический цилиндр с распылителем, два маленьких транзистора 10X2 сантиметра с надписью «Стандартное переговорное устройство» и четыре тюбика, похожих на упаковки губной помады с клеймом «Томми. Сделано в Японии».

— Пневматический пистолет стреляет стрелками с ядом — идеальная вещь для нейтрализации собак. Не уколитесь, синтетическое кураре — вещь нешуточная. Опять же для собаки «тигриный помет» в герметичной упаковке. Понюхав его, животное впадает в прострацию. Этот аэрозоль — последнее изобретение американцев, полиция применяет его для разгона уличных демонстраций. Усыпляет при разбрызгивании в лицо. Осторожней, не нажмите случайно на распылитель — Ромоло придется туго, если вы заснете на ходу.

— А что за вещество?

— Фенилхлорметилцетон. Вы химик-любитель?

— Нет.

— Большое упущение. Теперь переговорное устройство. Им можно пользоваться только при крайней необходимости. Пеленгация коротковолновых передач во Франции, ведется довольно эффективно. Послание рискует попасть на стол уполномоченному контрразведки по Страсбургу и вызвать любопытство. Зато эти миниатюрные сигнализаторы позволят нам синхронизировать действия.

Он указал на «губную помаду».

— Зибель, скажем, стережет площадь Брой и, пока Левей сидит в конторе, держит включенным приемник в своей машине. А вы, находясь в нескольких километрах, слушаете программу. Черт! Забыл наушники. Придется съездить завтра в Швейцарию.

— Но завтра же воскресенье.

— Я знаю радиомагазин, который открыт по воскресеньям.

— Статья 179 швейцарского уголовного кодекса: вторжение в частную жизнь.

— Вы изучали швейцарское право?

— Не специально. Я ознакомился с законодательством соседних стран, касающимся шпионажа. Профессиональный интерес.

Норкотт одобрительно кивнул:

— ЭНА прививает добросовестность, редкое качество по нынешним временам. В дальнейшем полезно помнить, что Швейцария запрещает применение электронных подслушивающих устройств на своей территории. А их продажа на экспорт не только разрешена, но и поощряется.

— Тонкая деталь!

— Дорогой мой, маленькая страна с четырьмя языками, окруженная постоянно воюющими государствами, должна пускаться на все ухищрения, чтобы выжить. Швейцария — чемпион по классу выживания... Итак, Зибель настроил свой приемник на программу станции Пари-Интер. Для вас это означает, что Левен находится в конторе. Иными словами, без алиби. Служба прослушивания эфира не обратит внимания на передачу официальной радиостанции.

— Н-да, недаром именно англичанин написал книгу под названием «Об убийстве как об одном из изящных искусств», — с восхищением сказал Шовель.

— Но это ваш Наполеон заметил: «В любви и на войне все дозволено». Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда уберите снаряжение в тайник.

— Но мне очень хочется посмотреть вашу снасть. — Шовель осторожно отвинтил тюбик с «тигриным пометом» и понюхал. — Впечатляет. Но, честно сказать, и огорчает тоже. Я думал, настоящее дело непохоже на кино. Выходит, я ошибался...

— Дорогой Ален. Я ведь не привез стреляющих авторучек из амуниции Джеймса Бонда. Все это коммерческая продукция, чуть-чуть приспособленная для удобства пользования. Любой человек может довести радиус действия этих «томми» до восьми километров, достаточно вмонтировать туда тонкие кристаллы и мощные микробатарейки.

— Вы инженер?

— Ничего похожего. Я просто секретный агент, желающий выжить. — Он улыбнулся. — Но война вытащила меня из Оксфорда, я собирался стать археологом.

Ромоло одну за другой без шелеста отодвигал ветви бирючины. Присев на корточки в сырой траве, Шовель дышал сквозь колпак. Ночная щетина цеплялась за тонкую материю. Скрытое лицо создавало иллюзию безопасности.

Стоп. Ромоло перевалил через ограду и знаком позвал Шовеля. Луна едва проглядывала сквозь клубы облаков. Дом приближался у пока еще бесформенной белесой массой. Шовель наткнулся на руку итальянца. Стоп.

Дверь на кухню открыта. Шовель присел на пороге и сменил мокрые тапочки на сухие, лежавшие, за пазухой. Лучик Ромоло высветил линолеум, он пах энкаустикой. Пауза. Темнота. Время тянулось бесконечно, пока глаза не начали различать предметы. Ага, вот дверь в комнату. Спокойно. Дверь подалась без скрипа.

В комнате Мартина было прохладно. Напротив открытого окна стояла кровать, на подушке отчетливо темнела голова. Шовель сделал шаг, еще шаг, вынул из кармана цилиндр, вытянул руку и утопил кнопку. Легкое шипение. Два-три вздоха спящего человека. Шовель затаил дыхание. Все.

Быстро подойдя к окну, он прочистил легкие. Уличный фонарь отбрасывал во дворе длинные тени голых деревьев.

Ромоло обвел фонариком предметы в комнате. Стол с выдвижными ящиками. Все три забиты обрывками проволоки и деталями радиоприемников — остатки детских увлечений. На ночном столике фотоснимок девушки, раскрашенный в художественном ателье провинциального фотографа. В массивном платяном шкафу аккуратно сложено белье. Ага, внизу ящик с бумагами. Накладные, рекламные проспекты, конверты...

Вот! Адрес Мартина Груффе отпечатан на машинке, а внутри письмо Левена, фотографии обнаженной Лилианы. Он торопливо сунул его в карман, и тут же сердце отчаянно забилось — наверху раздался скрип. В луче появилась рука Ромоло, делающая успокаивающий жест, потом свет погас. Шовель почувствовал, как противная изжога поднимается по пищеводу к горлу. Теперь уже ничего нельзя поделать, как в самолете, у которого отказал мотор... Ромоло потянул его за дверь.

Прильнув ухом, Шовель уловил шаркающие шаги, потом звон стакана и шум воды из крана. Шаги приблизились, дверь приоткрылась. Из груди рвалось: нет, нет, нет!

— Явился, полуночник, — пробормотал голос совсем рядом, за тонкими досками двери.

Шаги удалились. Шовеля охватила, неудержимая зевота. Он сунул руку под колпак и прикрыл рот. Ромоло успокаивающе сжал ему локоть.

Путь назад был проделан с прежней осторожностью. Но только перевалив через ограду, Шовель сумел перевести дух. Все в порядке. Не надо обшаривать таверну. Дело сделано. Сделано? Но это ведь только начало. Что прикажет дальше Норкотт?

Впрочем, его это занимало меньше, чем мысли о Микки. В этот час она объясняется с хозяйкой. А потом? Вернется на мансарду и поставит квинтет Дворжака?

Шовель машинально переложил письмо в руку Ромоло. Тот осторожно потянул его за колпак. Вот дьявольщина! Он и забыл о нем...

Англичанин сложил туринскую «Стампу» и побарабанил пальцами по столу. Рассказ Шовеля, похоже, удовлетворил его.

— Так. Когда обычно возвращается Мартин Груффе?

— Около десяти. Четыре раза в неделю он встает на рассвете и ездит за провизией на рынок.

— Прекрасно. Пока вы ходили в универмаг, я позвонил Фрошу и попросил прислать нам профессионального убийцу с фигурой, похожей на левеновскую. Вы проконтролируете завтра его прибытие, поезд тринадцать тридцать из Киля. На нем будет темно-зеленый плащ; он оставит коричневый чемодан в камере • хранения и остановится в отеле «Бристоль» — скромное заведение на вокзальной площади. В семнадцать часов у него контакт с вами в ботаническом саду возле обсерватории. Ваш пароль: «Французская логика...» Отзыв: «...только не сегодня».

— Весьма остроумно!

— Извините. Мне это пришло совершенно случайно.

— И вы так легко нашли копию Левена?

— Конечно, это не двойник, но сходство в фигуре есть. Он должен застрелить Мартина Груффе, пока Левей сидит у себя в конторе. Затем разбросает бумаги, изобразив поспешные поиски, подбросит на видном месте письмо и уедет на «рено-8» с левеновским номером. На нем будет пальто и шляпа, в которых Левен фигурирует на одном из ваших снимков. Завтра уточним все детали акции... Вы хотите что-то возразить?

— Убить Мартина Груффе...

— Но нам же требуется уголовное дело, не так ли?

— Да, но... он совершенно ни при чем. Это чудовищно!

— Ален, — мягко, как втолковывают ребенку, начал англичанин, — нам нужен труп. Вы отказались от Лилианы. Альтернатива — этот парень. Он имел дело с Левеном. Легко доступен. Не замешан в политике. Идеальная жертва.

Шовель вспомнил парня в красной рубахе, ловко подставляющего кружки под пенную струю.

— Вас что-то смущает?

— Все. Нелепость и безжалостность ситуации. Абсурд!

— Жестокость и абсурдность бытия... Взгляните на дело трезво, Ален. В мире идет безостановочная война. Это факт. На войне людей убивают потому, что они оказываются в данный момент в данном месте, а не потому, что они хорошие или плохие. Мартин Груффе оказался в неудачном месте, и тут ничего не поделаешь.

Норкотт замолчал, ожидая протеста. Шовель уставился в пол.

— Впрочем, эти оправдания излишни. Считайте, что вы выполняете приказ.

— А если я не согласен?

— Тогда вас придется устранить из игры.

Шовель поднял глаза. Англичанин все так же флегматично постукивал по столу.

— А вы не допускаете, что я могу вас убить первым? — спросил Шовель, подобравшись.

— Что ж, такая возможность есть. Однако, прежде чем принять решение, я советую вам все хорошенько взвесить. Не я вовлек вас в эту историю. Моя смерть нисколько не облегчит ваше положение. Напротив.

Шовель представил Норкотта, рухнувшего на ковер. Ромоло, привлеченный шумом, вбегает в комнату. Два трупа. Но остается Организация. И еще Микки.

— Извините меня за глупый выпад.

— Не стоит. Это в порядке вещей. Вы не забыли инструкций по приему гостя из Киля?

— Все запомнил. Как мне его называть?

— Это несущественная деталь.

— Понимаю... Как все будет происходить? Ваш человек впрыгнет в окно, застрелит Груффе, откроет ящики, выбросит бумаги, положит письмо с фотографиями и удерет?

— Скорее всего так. Но прежде нужно позаботиться о собаке. Она может всполошить всех раньше времени... Кстати, собака уже стара, и ее смерть не вызовет удивления у хозяев. У вас какие-то сомнения?

— Как бы вам объяснить... Вы, конечно, специалист, но ваш план кажется мне чересчур сложным. Меня всегда учили, что простые решения самые безопасные.

— Это верно. Любители обычно попадаются на том, что все усложняют. Но мы с вами профессионалы. Не надо считать полицейских дураками. Из статистики министерства внутренних дел явствует, что нераскрытыми остается менее сорока процентов преступлений. Кроме того, французская полиция — преемник внушительной традиции, идущей от Бертильона; ее криминологи работают очень четко. У полиции опыт десятилетней борьбы с гангстерами, ОАС, торговцами наркотиками. Это хорошая школа.

Телефон прозвонил восемь раз.

— Груффе закрыл таверну и поехал домой, — прокомментировал Шовель.

Норкотт сложил «Доменика дель коррьере» и развернул «Трибюн де Лозанн». Шовель в который раз позавидовал выдержке англичанина. Сам он все еще перебирал в памяти встречу с кильским гостем.

Они встретились ровно в пять, когда зимние сумерки уже начинали скрадывать очертания. Обменявшись условленными фразами по-немецки, Шовель осведомился о прикрытии визитера.

— Я инженер Баум. Прибыл чинить заводскую установку по кондиционированию воздуха. Работать буду ночью — так мне сказали.

Голос был довольно ленивый, акцент жесткий, выдававший уроженца севера. Во внешности никакого сходства с Левеном, разве что рост. Они сели в машину и поехали к вилле Груффе...

— Вам придется что-нибудь надеть под пиджак: Левен полнее вас... Сегодня, а если понадобится, и в последующие дни в девять вечера вы должны быть в пивной на улице Малсгейм. Закажете ужин. Я войду в десять, выпью кружку пива и выйду. Вы расплатитесь и через десять минут тоже уйдете. Я буду вас ждать в «рено-8» у перекрестка. Если я не приду, около полуночи возвращайтесь в отель.

— Да.

— Пистолет при вас?

— Да.

— Патроны французские?

— Да.

— Я довезу вас сюда. Дальше до виллы поедете сами. Входить будете через окно. Расстояние от земли — метр шестьдесят. Там будет спать человек. Подойдите к шкафу и вытащите из ящика бумаги, бросьте их на пол. Сверху письмо. Когда человек проснется и попытается встать, сделаете несколько выстрелов, как будто вы испугались. Понятно?

— Да.

— Осторожно, человек молод и силен. Бумаги разбросать обязательно. Я буду ждать вас здесь под деревом... Теперь садитесь за руль: обратно «рено» поведете сами.

«Баум» вел машину уверенно, будто бывал в этих местах не один раз.

— Вопросы есть?

— Нет.

Настоящий робот: «да», «нет». Шовель был не в силах побороть антипатии... «Но разве я могу привередничать? — думал он сейчас, сидя в кресле напротив Норкотта. — Морально я делю с ним ответственность. Странно, в Алжире это не приходило мне в голову. Я был доволен, что мне не надо марать рук. Хотя все время, что я щеголял в мундире с нашивками, я убивал феллахов пулями парашютистов».

— Вас что-то гложет? — раздался голос англичанина.

— Нет... просто задумался...

Телефон прозвонил пять раз.

— Левен вернулся домой, — сказал Норкотт.

— Сегодня воскресенье, семейный день. Возможно, он не пойдет в контору после ужина.

— Согласен. Не будем рисковать... Кстати, это прекрасный повод пораньше улечься спать. Вы что-нибудь читаете?

— Да, «Гиммлер и его империя». Там есть вещи малопонятные...

— Нацизм вообще малопонятен. Я вам объясню, но на это понадобится время. Спокойной ночи, Ален.

...К двум часам ночи он одолел меньше половины книги. Кофе, в обилии выпитый в преддверии ночной операции, держал мозг в напряжении.

«Кровавое крещение было обязательным для элиты, — читал Шовель. — Только после участия в кровавых массовых убийствах, когда в учетной карточке делалась отметка, что он доказал свою преданность Партии и Ордену СС, человек мог занять ответственный пост, особенно связанный с заграничной службой. Ни в ходе Нюрнбергского процесса, ни во время других расследований не удалось выявить сверхсекретный церемониал посвящения в нацистские рыцари. Из редких сохранившихся документов, однако, можно заключить, что рыцари непременно должны были лично убивать, участвуя в акциях зондеркоманд на оккупированных территориях или в концлагерях».

«Блюттауфе», кровавое крещение! Его взгляд бегал по комнате, словно выискивая призраков. Мебель красного дерева, штофные обои — все, что придавало помещению обжитой, домашний вид, казалось ему ловушкой. Камуфляжем.

Какая выгода Норкотту от устранения Левена? Его интересую только я. Убийство необходимо для того, чтобы дать мне кровавое крещение. Организации было нужно лишь удержать меня на привязи. А Норкотт настаивает, чтобы между нами лежал труп в самом буквальном смысле. Ему требуется не помощник, а послушник.

Шовель встал, лихорадочно оделся и вышел в коридор, застегивая на ходу пальто. Страх порождал в нем простейшие инстинкты: убежать, скрыться.

Прячась в тени домов, он миновал центр города м оказался в незнакомом месте. Мост пересекал несколько параллельных каналов. Посреди темнели вытянутые островки со старыми домами. Слева к набережной спускалась лестница, ступени уходили в маслянистую воду. Шовель остановился, глядя на дрожащую луну.

Все решено. Он не будет участвовать в убийстве. Решено, подписано, точка. Затем? Чтобы быть логичным, следовало предупредить Левена о том, что замышляется против него и Груффе. Результат: охрана со стороны полиции или органов контрразведки. Он выдаст им Норкотта (плевать!), Зибеля, Баума (этого давно пора!), Ромоло (действует на нервы!); придется рассказать и о своей роли в Организации. А родители? Их ждет отчаяние. Да и опасность тоже. Штаб-оберст Хеннеке не из тех, кто оставляет подобные вещи безнаказанными...

Нет, это невозможно. Попросту невозможно. Но у него на руках козыри: уже потрачено столько сил и средств. Можно поторговаться. Припугнуть «страховкой». Он будет молчать, пусть только его оставят в покое.

Ясность решения даже удивила Шовеля. Впрочем, нет, подсознательно он давно уже взбунтовался. Готовое решение просто должно было вызреть.

Первая заповедь Клаузевица: тыл. По счастью, у него теперь было абсолютно надежное убежище, встреча с Микки поистине была даром провидения.

Шовель отделился от стенки набережной и дотронулся до дерева. Покой естества, покой природы. Твердым шагом он поднялся по лестнице. На мосту оглянулся на город: сквозь ночной туман проступал шпиль собора. Ориентир есть, отсюда до Микки минут пять ходьбы, не больше.

Он дошел до улицы Алебард, бегом взобрался до чердачного этажа. Здесь. После звонка очень долгое молчание и наконец голос, такой знакомый:

— Кто тут?

— Ален.

Молчание.

— Это я, Ален. Открой!

Она приоткрыла дверь, загораживая вход.

— Не ждала?

Пусти же меня. Она осталась на месте. Ее лицо всеми силами пыталось сохранить независимое выражение.

— Ты что, не одна? — еще не думая, спросил он.

Но пуля уже вылетела, больно ужалив грудь. Холодное ясное отчаяние, как перед лицом смерти. Он смотрел на нее, словно пытаясь запомнить навсегда. Белый стеганый халатик, который он уже знал, распущенные волосы.

Рисунки Г. Филипповского

— Значит, не судьба, — быстро прошептал он. — Прощай.

Потом, повернувшись, ринулся вниз, в холод. Неистовая сила несла его вперед. Он бежал, почти не останавливаясь, до улицы Мезанж. Дверь отворилась, едва он прикоснулся к ручке. В передней стоял всклокоченный Норкотт с пистолетом. Длинный глушитель уперся ему прямо в грудь.

— Что случилось, Ален?

Шовель почувствовал, как глупо выглядит вся сцена. Он попытался выжать из себя улыбку.

— Ничего. Все кончено.

Англичанин положил ему на плечо руку и повлек в столовую. Шовель рухнул в кресло. Немедленно возник Ромоло со стаканчиком виски. В глазах его поселилось беспокойство. Шовель залпом выпил, закашлялся.

— Нет, нет, ничего... Я с вами.

Восемь звонков.

— Мартин Груффе вышел на сцену, — сказал Норкотт, оторвавшись на секунду от чтения русской «Экономической газеты». Он сидел, удобно утонув в кресле, как клубный завсегдатай, обменивающийся репликами с соседями. Шовель искоса наблюдал за ним. Чтобы обмануть нетерпение, он взял со стола карту и проговаривал про себя инструкцию об отходе. Итак: Норкотт подает знак Зибелю выключить радио, проехав мимо него на машине. Резидент возвращается домой и прекращает все контакты. Норкотт включает свой передатчик и едет со скоростью 75 километров в час по шоссе № 83. Я следую за ним с той же скоростью в трех километрах. Если Норкотт замечает, что полиция перекрыла дорогу, он выключает радио. Я сворачиваю на ближайшем перекрестке. Если все спокойно, я проезжаю Кольмар, Руфаш и высаживаю Ромоло с Баумом возле станции Сультцмат, после чего возвращаюсь в Страсбург. Норкотт следует туда же по другой дороге. Норкотт, Норкотт, Норкотт... Каждый раз, произнося в уме это имя, он как будто дергал за обнаженный нерв.

Тишина становилась невыносимой, но говорить не хотелось. Слишком много было говорено ночью после его бесславного возвращения. Надо бы сменить тему.

— Не знаю, хорошо ли оставлять Ромоло одного на станции. Он не знает языка, первый раз на этой линии.

— Не бойтесь, Ромоло прекрасно разберется. Утром он будет у нашего лионского корреспондента, а вечером ляжет спать уже в Милане.

— На таможне могут увидеть его инструменты.

— Естественно, он впишет их в декларацию. У Ромоло профсоюзная карточка, разрешение на работу. Не беспокойтесь, он наделен острым нюхом.

Шовель развел руками: вы шеф, вам и карты в руки.

— Беспокоитесь?

— Я восхищаюсь вашей способностью заглядывать в будущее и пренебрегать фактором неожиданности.

— В познании, равно как и в действии, предвидеть будущее — значит его создавать. Это единственный способ. Все остальное — литература.

— Создавать! Микки провела меня, как последнего коммивояжера из провинции...

Вот. Он не смог удержаться. Казалось, он был готов рычать от ярости.

— Вы обманули сами себя, — Норкотт отложил газету. — Девушка оказалась с милым молодым человеком, холостяком, при деньгах, любовником, который просто умолял обмануть его.

Подлинное спокойствие заразительно не меньше неврастении. Шовель издал смешок.

— Н-да... Я из кожи лез вон, чтобы не разрушить иллюзию. Даже пахло от нее свежестью... Правда, скорей всего она пользуется хлорофилловыми пастилками, как наш Ромоло.

— Вы старательно сжигаете мосты, Ален. А если взглянуть на вашу историю трезво, то вы увидите: Микки солгала вам чуть-чуть. Вернее, даже не солгала, а просто умолчала о некоторых фактах. Какая женщина рассказывает действительно все любимому мужчине? Одна на тысячу при оптимистической оценке. А это юное создание надеялось на будущее с вами.

— Нет, у нее не хватило ума. Иначе она бы не стала приводить к себе типа — а вдруг, я вернусь?

— Разве вы собирались возвращаться к ней раньше?

— Нет.

— Вот видите, она только упустила из виду, что мужчины меняют намерения. В двадцать лет это простительно. Кстати, каковы ее координаты? Она заслуживает того, чтобы я взглянул на нее. Будет жаль, если такой авантюрный талант пропадет втуне.

— Бар «Табу», улица Тампль-Неф. Вы разочаруетесь. Все дело было во мне. Я сам вывалялся в муке, лег на сковородку и обжарился. Оставалось только подать к столу...

— Ну-ну, не надо самобичеваний. Может, это был ее единственный шанс? Она ведь пленница своего положения.

Шовель провел рукой по лицу.

— Свое положение я осознаю четко — больше не будет игр в Шерлока Холмса.

— Вот это прекрасно! Вы взрослый человек, а значит, сами-распоряжаетесь своей судьбой.

— Ой ли? Вот вы, властелин своей судьбы, разве вы могли предугадать мой вчерашний кризис? Уверяю вас, все висело на волоске. Будь Микки одна, я бы торпедировал операцию. И вашу блистательную карьеру. В это самое время у вас на хвосте уже висела бы контрразведка.

— Я знал, что такого не произойдет.

— Это уж слишком! — почти задохнулся Шовель. — Встреча с Микки, мой идиотизм, книжка о Гиммлере, неожиданный клиент на улице Алебард, словом, все — это цепь аб-со-лют-ных случайностей.

— Разве? Давайте начнем сначала. Шпионаж — это подземный ход, через который вы бежали от изощренной системы рабства.

— Бог с вами, я просто поменял одного плантатора на другого!

— Это не так. Вам отдают приказы. Но у вас остается широкое поле для инициативы. Роботы не могут быть хорошими агентами, а люди способные не умещаются в предписанные им рамки, и самые талантливые в конце концов испытывают острое желание повернуть оружие вспять или взорвать все вокруг, в том числе и себя.

Норкотт взглянул на часы. Шовель примирительно улыбнулся:

— Я не стану больше делать глупостей, обещаю.

— Вы уже прошли эту стадию, Ален. Но будет... практичнее, если вы подниметесь на следующую ступень. А для этого вам необходимо уяснить, что жизнь в основном лишена случайностей. Ситуация непосредственно вытекает из ваших действий и ваших желаний. Вам предстоит лишь испытание, а данная акция идеально подходит для вас. Это отрицание детства, унаследованной от родителей мелкобуржуазной морали, всей вашей подготовки верного служителя общества! Устраняя Левена, вы уничтожаете человека, который воплощает в себе то, чем вы хотели стать. Смотрите — ни благородное происхождение, ни женитьба на богатой, ни политическое положение, никакие заслуги не в силах защитить его от вас! А эпизод с Микки? Разве это не яркое подтверждение тому, что подскочить Алена — настолько он банальный выход не для вас? Что прозвучал неуместно. Разве ваш удел иной?

Шовель оперся локтями на стол и закрыл лицо ладонями.

Рисунки Г. Филипповского

Телефонный звонок заставил подскочить Алена — настолько он прозвучал неуместно. Раз, еще раз...

— Зибель подтверждает сообщение, — вслух перевел Шовель. — Я успел уже забыть про Левена! Пора.

— Одну минуту, Ален. — Норкотт встал и улыбнулся открытой, дружеской улыбкой. — С субботы я только и делаю, что заставляю вас. А это нарушает правила игры. Я снимаю с вас обязательства.

— То есть?

— Вы можете не участвовать в акции.

— А кто отвезет Баума?

— Я. Организация ничего не узнает. Вы получите деньги и повышение. Хеннеке умеет ценить людей,

Шовель на секунду заколебался...

— Я признателен вам, Норкотт. Но нет. Я продолжаю.

Он надел пальто, прошел через переднюю, бросив «чао!» Ромоло, и быстро спустился вниз. Перед тем как сесть в машину, он взглянул на окна Лилианы — уютный розовый свет сочился сквозь занавески.

Ромоло успел поставить на «рено» фальшивые номера левеновской машины. Шовель доехал, до вокзала, вытащил из автоматической камеры хранения чемодан Баума...

...Без одной минуты десять. Вот и пивная. Шовель быстро выпил кружку пива и вышел. Убийца, сидя за столиком в углу, методично дожевывал мясо.

Десять минут спустя Баум сидел в машине и переодевался в пальто Левена...

...Шовель вышел на обочину, добрел до ближайшей опушки, вытащил крохотный приемничек и приложил его к уху. Музыка ворвалась в него далекими синкопами. Он вернулся к машине и похлопал по капоту, словно пуская в галоп лошадь. «Рено» рванул с места.

Через десять минут Мартин Груффе будет мертв. Стоило ли разводить такую канитель!..

...Вдали раздались женские вопли. Потом рев мотора. Скрип тормозов — говорил ведь, не так резко! «Рено» выскочил из-за поворота и остановился. Никаких признаков погони. Все, акция удалась.

Когда Шовель выехал на шоссе и зажег фары, убийца сухо, без малейших эмоций доложил о происшедшем.

Баум открыл калитку в сад и двинулся по аллее. Метрах в пяти-шести от дома он увидел, что там зажегся свет, и старческий мужской голос спросил:

— Кто там?

Баум был готов к этому варианту. Припадая на ногу, он произнес с усилием:

— Я иностранец, — это объясняло акцент. — Катастроф,

Старик, поддерживая его под локоть, провел в дом. Сверху окликнула женщина:

— Что там такое?

— Человек попал в катастрофу. Иностранец.

— Боже мой! Сейчас спущусь.

Баум принимает решение: старик видел его отчетливо. Сейчас он вызовет «скорую помощь». Он стреляет: одну пулю в лоб, три других врассыпную, для правдоподобия. Быстро вбегает в комнату, вытаскивает указанный ящик, раскидывает бумаги по полу, сверху письмо и бежит к машине. Женщина страшным голосом кричит вслед. Все.

— Ну? — Норкотт оторвался от бумаг. — Как все прошло?

— Кувырком! Мартина не оказалось в комнате. Баума встретил старик Груффе, и он застрелил его.

— Еще кто-то видел Баума?

— Старуха слышала, как он прошел, а потом звала соседей.

— Бумаги разбросаны? Письмо там?

— Да.

— Левен в конторе — я слушаю музыку... Отходим по плану. Я первый, Ромоло за вами. Не забудьте свой «атташе».

Машина ехала по Кольмарскому шоссе, из приемника в кармане пальто тихонько доносилась музыка. Мысли Шовеля бежали по кругу. Когда они с Ромоло были на вилле, старик, войдя в комнату, буркнул: «Явился, полуночник». Значит, Мартин часто отсутствовал. Снимок девушки на ночном столике! У него была невеста. Как это не отложилось сразу! При всех случаях он обязан был рассказать об этом Норкотту. Я заносчивый болван. Из меня ничего не выйдет...

По счастью, надо было следить за дорогой — не хватало еще, чтобы их остановил инспектор. Селеста, Кольмар, Руфаш были пусты. Указатель: «До Сультцмата — 20 км». Почему не видно «мерседеса»? Ага, на фоне леса два раза мигнули фары.

Он попрощался с Ромоло. Потом протянул руку убийце. Тот едва коснулся ее.

К лесу вела мокрая дорожка, пахло хвоей. Луна освещала вершины Вогезов. Он открыл дверцу машины. Внутри «мерседеса» было тепло, пахло кожей, табаком и хорошим одеколоном.

Норкотт, не зажигая огней, выбрался на шоссе и поехал назад, к Страсбургу.

— Вы подавлены, Ален?

— Еще бы! Все провалилось...

— Ну-ну. В этот самый момент полиция допрашивает Мартина Груффе и его мать. Письмо Левена найдено. Следователь получает достаточно материалов для хорошего процесса. Все на поверхности — Левен решил воспользоваться отсутствием Мартина, чтобы изъять компрометирующее письмо. Его неожиданно застал отец, он испугался и выстрелил.

— Но ведь последние слова старика были: «Человек попал в катастрофу. Иностранец». А это не вяжется с Левеном.

— Не вяжется, и прекрасно. Чем больше дыр, тем лучше. Журналисты обожают строить предположения. Если дело простое, от него никакого удовольствия. А так все соблюдено. Есть убийца с безукоризненной репутацией, есть политика, любовница и, наконец, труп. Готовый полицейский роман.

— Выстрелы произведены не из его пистолета.

— Не из егозарегистрированногопистолета. Но точно такой же модели. Вот еще косвенная улика. А Франция одна из немногих счастливых стран, где по косвенным уликам выносят смертные приговоры.

— Да... Левену, пожалуй, не выпутаться.

— В одиночку нет. Но мы могли бы ему помочь.

Шовель ошарашенно молчал.

— Вы удивлены? Что ж, давайте по порядку. Несмотря на явные улики, Левена не арестуют в ближайшие дни. Вначале в Париже должны взвесить все политические последствия этого дела. Вот эту паузу я и хочу использовать. Кто заказал акцию через посредство Боркмана-Понги и Хеннеке? Один из моих людей занимается сейчас этим. Он швейцарский адвокат, специалист по деликатным международным банковским связям. Его задачей будет добыть у Левена нужные сведения в обмен на оправдание. Конечно, Левену придется отойти от дел, но его семья не разорится.

— Сбросив в реку, вы протянете ему спасательный круг?

— Дорогой Ален, мы же не собираемся с вами на покой, не так ли? Дело Левена, о котором поговорят и скоро забудут, представляет лишь частичку в большой игре, которую мы ведем. Чтобы приобщиться к ней, вам понадобится помощь. Поэтому сегодня в десять часов вы встретитесь со швейцарским адвокатом перед кафе на набережной Финквиллер. Его зовут Магнус фон Эттерли.

— Ого!

— Это его настоящее имя. Пятьдесят четыре года, среднего роста, изысканно одет. В левой руке у него будет небольшой портфель крокодиловой кожи. Пароль: «Вы знаете город?» Отзыв: «Лучше, чем Амстердам». Подтверждение: «Я предпочитаю Сан-Паулу». Договоритесь о связи.

— А как же моя работа для Организации?

«Мерседес» сбавил ход и мягко свернул на боковую дорогу.

— Я забираю вас оттуда. Если только предстоящее расставание с штаб-оберстом не разрывает вам сердце. Завтра я еду в Штутгарт договариваться о переходе. Вы согласны?

— Еще бы!

Никогда он не принимал решения так быстро, так легкомысленно. Впрочем... какая разница? Дважды за вечер Норкотт припирал его спиной к свободе. Но разве ты свободен, если вырван из привычной среды, если тебе грозят смертью, улещают посулами, окружают незнакомыми людьми, дезориентируют, вдалбливают неведомые истины, лишают сна? Тебя просто несет на волне.

Норкотт снова выключил фары и, подавшись вперед, почти касаясь лицом ветрового стекла, повел машину по узкой дороге; ветви хлестали по кабине. Он остановил «мерседес» на краю крутого склона, сбегавшего к реке. Помолчал.

— Приближается самая захватывающая часть охоты. В восемь утра Левен услышит о преступлении на вилле «Светелка» по радио в первой сводке местных известий. Политик всегда слушает новости. Как он станет реагировать? — вот в чем вопрос. Если он поедет в Париж, я опережу его на самолете и возьму след на вокзале или при въезде в город. Если останется в Страсбурге, сообщите мне в Базель.

— А если я попаду в поле зрения полиции?

— При полицейском расследовании надо держаться трех принципов. Первое: уничтожьте все материальные улики. Второе: избегайте малейших контактов с сообщниками. Третье: все отрицайте. Ромоло, псевдо-Баум и я испаримся. О существовании Зибеля вы ничего не знаете. Единственное слабое звено — ваше проживание в Страсбурге по двум адресам и под разными фамилиями. Поэтому постарайтесь побыстрее уехать с квартиры на улице Мезанж... Какой-то процент риска всегда остается, и он психологически необходим. Это, в сущности, и есть наибольшее удовольствие в нашей профессии. Если вы будете действовать неловко, Левен вас «засечет». Он может проследить, что вы живете в «Мэзон-Руж», узнает ваше имя и попросит своего старого друга, скажем, товарища по Сопротивлению, который работает сейчас в полиции, выяснить вашу личность. Последствия вы представляете?

— В полной мере.

— Давайте сюда бумаги!

Выйдя из машины, Шовель услыхал мощный ток реки. Норкотт взял фонарик и направился к темной массе, вырисовывавшейся неподалеку. Присмотревшись, Шовель угадал старый бетонный дот с железной дверью.

— Я присмотрел это место для возможных допросов, — обронил Норкотт. — Вытряхивайте ваш портфель.

Шовель опорожнил «атташе». Норкотт вылил спирт из флакона, отошел на два шага, бросил зажженную спичку. Бумага мгновенно вспыхнула.

— Грустно, да? — тихо спросил Норкотт.

— Немного. Я сжигаю кусок жизни. Не только чужой, но и своей.

— Все верно. Это очень по-человечески. Но поиски минувшего времени — бесстыднейшее из занятий.

Шовель смотрел на разрушенный блокгауз, наивный памятник тем временам, когда Франция надеялась пережить лихолетье за линией Мажино. Маленький костерок у подножия — это завершение половины отпущенной ему жизни, его устремлений, упорной работы, родительских жертв.

— Редко кому так помогали разрушить свое прошлое, как мне.

— Не надо благодарностей, — отпарировал Норкотт. — Знание истины налагает столько же обязательств, сколько дает и прав.

— Знаете, Норкотт, вы будете считать меня неблагодарной свиньей, но мои примитивные мозги не в силах усвоить ваших уроков. Как только вы уедете, я вновь стану тем человеком, которого вы встретили возле магазина ковров в Штутгарте.

— Вы полагаете? Я не буду затевать академический спор, сейчас слишком поздно со всех точек зрения. Если я правильно перевожу вашу мысль, мои смутные рассуждения вас не убедили. Но моя личность, простите за выспренний слог, кажется вам... как бы это сказать... достаточно убедительным подтверждением?

— Перевод правильный.

— Тогда слушайте меня внимательно. Выбор, который вам предстоит, это не игра, хотя она вам и кажется иногда игрой.

— О нет! Ради бога, избавьте меня от церемонии «свободно сделанного выбора». Вы выиграли. Приказывайте мне, давайте директивы, приобщайте — я буду повиноваться, и давайте кончим на этом.

— Очень жаль. Решение, продиктованное смирением или усталостью, весит немного.

— Я не устал. Разве что от себя самого.

— Прекрасно! Дабы поддержать вас, пока вы будете один, постарайтесь сохранить в памяти мой образ. Не спрашивайте себя: как бы поступил Норкотт на моем месте? Вообразите, что вы и есть Норкотт. Вспомните, что одна из главных книг христианской истории называется «Подражание Иисусу Христу». Это просто древний способ идентификации.

Огонь умирал. Все обратилось в серый пепел, из-под которого едва пробивались фиолетовые сполохи.

— Все. Пора в путь.

Норкотт поднял обломок бетона и тщательно растер пепел.

Шовель поставил Машину на набережной. Впереди, метрах в ста, вдоль реки медленно шла фигура с чемоданчиком крокодиловой кожи.

— Простите, месье, вы знаете город?

Умные, глубоко посаженные глаза на костистом лице.

— Лучше, чем Амстердам.

— А я предпочитаю Сан-Паулу.

— Это, действительно замечательное место.

Человек сел в машину, и Шовель тронул с места. Краем глаза он оглядел попутчика. Темно-серый костюм, галстук в горошинку, рубашка с едва заметной синевой, перчатки. Аристократ, отметил бы прежний Шовель. Но Шовель-Норкотт больше был занят выбором удобного для разговора места.

— Итак, вы последнее приобретение нашего общего друга?

— Разрешите представиться: Ален Шовель.

— Магнус фон Эгверли. — Инстинкт тут же дал себя знать. — Вы не родственник послу?

— Нет.

— Как прекрасно, что не надо шутливо извиняться, тем самым выдавая смущение. Я польщен, что вы мне оказали доверие, назвав свое настоящее имя, метр.

— Вы очень любезны. У Уиндема удивительный талант очаровывать достойных людей.

— Норкотт — человек исключительный во всех отношениях.

— Безусловно, — согласился Эттерли.

— Вы давно знакомы?

— О, мы уж отметили серебряную свадьбу!

— Значит... с войны?

— Я понимаю, вы удивлены. Будучи швейцарским гражданином, я мог оставаться в стороне... Но у меня были причины воевать с Гитлером. Мои родственники остались в Австрии.

— Понимаю...

— В апреле 1942 года я встретил в оккупированной зоне Франции юного британского лейтенанта разведки. Мне он представился под именем Ясон. Псевдоним в полной мере отражал авантюрный характер этого человека и был, видимо, выбран в память о предвоенных занятиях археологией. Нам часто приходилось контактировать с английскими агентами. Их полное незнание жизни на оккупированной территории доставляло нам немало хлопот. Ясон был не таков. Когда мы сдружились, он сказал, что побывал уже в Австрии и Германии; за его поимку гестапо назначило большую награду. По-видимому, лондонское начальство считало, его присутствие во Франции абсолютно необходимым, иначе зачем было посылать «сгоревшего» агента! Вскоре он отбыл через Испанию в Лондон. В июне 43-го нас предупредили, что к нам сбросят возле Буржа капитана Альтамира с важными инструкциями. Несмотря на выкрашенные в черный цвет волосы и видоизмененную внешность, я сразу узнал нашего Норкотта. Мы поняли, что Отдел специальных операций английской разведки готовит серьезную акцию, прислав одного из лучших своих людей...

Эттерли взглянул на Шовеля. Они остановились за городом, где кончались виллы.

— Вы что-нибудь слышали об операции «Фортитьюд»?

— Да, я читал. Это была серия акций британской разведслужбы, направленная на то, чтобы обмануть немцев насчет времени и места высадки союзников.

— Да, — в голосе Эттерли была затаенная грусть. — «Фортитьюд», «Силу духа», описывают сейчас как грандиозную удачу в истории тайной войны. Но какой ценой далась эта удача... Англичане заслали на оккупированную территорию целый ряд агентов, которым было известно время и место высадки: 8 сентября 1943 года между Дюнкерком и Роттердамом. И то и другое заведомая ложь. Смысл операции был в том, что агенты, попав в руки гестапо — а онидолжныбыли попасть туда, — не выдержат пыток и раскроют «секрет». Действительно, в день 8 сентября немецкая армия во всеоружии готовилась сбросить союзников в Северное море. Однако союзники высадились на следующий день, 9 сентября, и в Италии... Вскоре десятки агентов были схвачены гестаповцами. Когда за Норкоттом явились жандармы, он проглотил капсулу цианистого калия. Прежде он никогда не брал яд, отправляясь на задание. На сей раз, владея тайной, которая могла повлечь смерть тысяч и тысяч людей, он счел себя вправе рисковать. Так вот, оказалось, что капсула, выданная ему в Лондоне перед отлетом, была фальшивой. А его мучители на одном из допросов сказали, что в Лондоне наверняказнали, что явка в Бельгии, куда он направлялся, была провалена. Сидя в камере брюссельской тюрьмы, он со всей ясностью понял, что его принесли в жертву.

Рисунки Г. Филипповского

Эттерли сделал паузу.

— Норкотту повезло. Больше, чем его командиру майору Просперу, которого повесили в лагере Флоссенбург на струне от рояля в тот же день, что и адмирала Канариса и других заговорщиков против Гитлера. Норкотта отправили в концлагерь с пометкой «Возвращение нежелательно». Но он вернулся... В 1948 году мы встретились в Швейцарии. Он оправился от лагерной дистрофии, но вера ушла от него. Ваше поколение не знает, что такое «вера», и я сомневаюсь, понимаете ли вы меня. Уиндем жаждал сражаться. Но его предали все, за чью свободу он воевал: король, генералы, Англия. Более того, когда война кончилась, Великобритания потеряла империю, престиж, свою роль в мире; ее фактически аннексировали Соединенные Штаты. Мерзостный цинизм, жертвой которого он стал вместе с другими достойнейшими людьми, не имел никакого оправдания. Архивы ОСО — Отдела специальных операций — были уничтожены. Уинстон Черчилль написал в мемуарах: «Не пришло еще время открыть все, что было сделано для обмана врага». В ответ на протесты патриотов: голландцев, бельгийцев, норвежцев, датчан, фактически отданных в руки гестапо, британский Форин офис заявил: «Английский народ и правительство его величества считали бы позором подобный образ действий». Народ, конечно. Но не секретная служба...

Я пытался помочь Уиндему как мог. Психологически мне было легче понять безжалостную логику войны — я не успел, к счастью, познать гестапо и концлагерь. И в конце концов итог операции «Фортитьюд» был положительным. Норкотт же хотел истины... Он получил докторскую степень в Оксфорде, попробовал себя в журналистике, банковском деле, истории, приобрел массу светских знакомых. Но, несмотря на блестящие способности, он не мог подолгу заниматься ничем. Подсознательно он хотел сжечь свое прошлое точно так же, как ОСО сжег свои архивы... Так продолжалось до 1952 года. Осенью Уиндем приезжал ко мне — повеселевший, брызжущий энергией и... более скрытный, чем в те времена, когда по пятам за ним ходило гестапо. Он рассказал мне, что возвратило ему вкус к жизни.

Шовель встрепенулся. Барон продолжал все тем же размеренным тоном:

— Какое-то наваждение! Норкотт побывал на Цейлоне и присутствовал на церемонии хождения по огню. До этого он избегал искушения растворить свои горести в оккультизме. Обычно археологи защищены от этого. Но тут перед ним открылось другое:уверенностьв том, что с тобой ничего не случится, позволяет, оказывается, человеку ходить по огню. В буквальном смысле. «Магнус, — сказал он мне, — я открыл себя заново». Что нашел Норкотт? Не знаю и, честно говоря, не стремлюсь знать. Во всяком случае, ко мне вернулся преображенный человек — тот, которого вы, к своему несчастью, увидали перед собой.

— Почему вы рассказали мне все это?

— Не догадываетесь?

— Нет. Вы старый друг Норкотта, однако...

— Чей я друг? Того прекрасного человека, которого я любил? Он не вернулся из концлагеря. Его заменил другой, одержимый неистовостью. Сегодняшний Норкотт одержим тем, что наши предки называли «бесовщиной».

Шовель рассмеялся:

— Присяжные заседатели оценили ваше красноречие, метр, но все же почтительно просят доказательств.

— Вы их почувствуете на себе, — очень серьезно ответил Эттерли.

— Но, простите за назойливость, почему вы в таком случае работаете на него?

— Я уже близок к этому... Новый Норкотт нуждался в подручных, которые бы слепо повиновались ему. Он опробовал на мне те способы, с помощью которых современные инквизиторы манипулируют сознанием. Ничего не получилось. Возможно, потому, что я давно знаю Норкотта, и близость лишала его необходимого ореола, либо потому, что я прошел хорошую школу подпольной войны. Бог весть. Когда он убедился, что гипноз не срабатывает, он прибег к более простому, но зато верному способу: шантажу. Не смотрите на меня так, месье... Моя единственная слабость — мой сын. Способнейший мальчик. Но юный мозг слишком жадно впитывает отраву. Норкотт знает это и шантажировал меня: если я не соглашусь, онвовлечет в деломоего сына, что неизбежно приведет его к гибели. Неопытному и горячему существу нет места в тайной войне. Надо быть Норкоттом, чтобы уметь так ловкодействоватьчужими руками... Вы, очевидно, думаете, что он делит с вами ответственность в этой акции? Ошибка. В глазах полиции вы подстроили всеодин. Норкотта не видел ни убийца, ни резидент Организации. У него железное алиби. А итальянец — подите отыщите его.

— Позвольте не согласиться с вами. Мы ужинали с Норкоттом в «Каммерцеле». Прислуга сможет подтвердить.

— Ну и что из этого? Случайная встреча в ресторане. Юридически вы виновный. Не он. Фрош, Хеннеке? Они отрекутся. Откуда вы о них знаете? Вы сами по глупости — извините на резком слове — дали ответ: справку навел ваш товарищ из «министерства внутренних дел... Нет, он крепко держит вас за горло.

Барон говорил правду. Не хватало только самого главного, решающего.

— Вы обладаете профессиональным даром убеждения, метр. И все же есть один непроясненный аспект. Норкотт действует не из любви к искусству, поскольку, кроме дьявольского обольщения, он прибегает еще и к шантажу. Значит, у него есть цель. Какая же?

Эттерли смотрел на темный пейзаж, расстилавшийся по ту сторону реки. Над водой парил легкий туман.

— Месть. Но не конкретным людям, а обществу в целом. Он сказал мне: «Мы займемсядецивилизацией, Магнус. Какой прекрасный спорт для элиты. Ты не в восторге, Магнус? Тогда я переименовываю тебя в Минуса. Но ты нужен мне даже в виде Минуса. Ты прекрасно шпионил во Франции, а мне нужны люди, знакомые с местностью». Норкотт — наше собственное порождение, обернувшее оружие против нас. Машина, вырвавшаяся из-под контроля...

Шовель посмотрел на часы — одиннадцать десять. Что ж, адвокат выступил блестяще, факты были преподнесены с предельной ловкостью.

— Мне надо позвонить, — сказал он. — Где вы остановились?

— По отдельности мы пропадем, месье. А вдвоем могли бы попытаться сбросить с себя его цепи.

— Где вы остановились?

— Гостиница «Софитель»... Я знал, что это безнадежно... — Вокруг рта у Эттерли собрались складки. Шовель вздрогнул — до такой степени на лице барона читалось удовольствие от проигрыша, свойственное слабым.

— Я позвоню вам сразу, как получу инструкции от Норкотта... Разумеется, метр, этот разговор останется между нами.

— Мне это безразлично, — презрительно выпятив губу, промолвил барон...

Перевел с французского А. Григорьев

Рубрика: Роман
Просмотров: 5984