Приют для тишины

Приют для тишины

фото В. Орлова

Внизу остались долины, сине-желтые от цветов, и белоствольные леса; круче становятся склоны, поросшие кедрачом; низкие облака задевают за темный гребень пихт. Мы взбираемся на перевал Буйбинский. На высоте около двух тысяч метров наш крытый брезентом грузовик с белой надписью на борту «Охрана природы» сворачивает чуть в сторону от дороги и останавливается.

Гущин выпрыгивает из кузова, одергивает штормовку, разминает затекшие от долгого сидения ноги. Теперь я могу как следует разглядеть своего попутчика. Высокий, худой, с русой челкой — он выглядит совсем юношей; только серьезный, внимательный взгляд да обращение к нему шофера по имени-отчеству говорят, что этот биолог-охотовед не с институтской скамьи.

С Николаем Николаевичем меня познакомил директор Саяно-Шушенского заповедника Виталий Петрович Попадьин. Когда я попросила директора помочь добраться до заповедника, он подозвал Гущина и сказал: «Подбрось до Усинского». Шофер в ту минуту уже прогревал мотор...

И вот сейчас, на привале, разговорившись с Николаем Николаевичем, узнаю, что едут они в южные районы, где лесники обнаружили убитых маралов со срезанными пантами. Надо проводить расследование.

— Неблизкие у вас маршруты, — замечаю я.

Николай Николаевич усмехнулся, достал из полевой сумки карту и развернул ее.

— Смотрите. Вот наш заповедник, — карандаш Гущина очертил пятно на левом берегу Енисея, там, где коричневый цвет был особенно интенсивным. — Почти 400 тысяч гектаров...

Рассматриваю карту. Восточная граница заповедника проходит по Енисею, южная — по границе с Тувой, западная—по водоразделу реки Кантегир, северная — от устья реки Голой по Енисею до Большого порога. Ни городов, ни поселков, только вздыбившиеся хребты Западного Саяна и извилистее горные реки.

— Наверно, это один из самых сложных заповедников в стране по отдаленности и труднодоступности?

— Да, — отвечает Гущин. — Но эти, так сказать, минусы оборачиваются неоценимыми плюсами, если говорить о пользе и смысле заповедника. Впрочем, вы в этом убедитесь сами, когда окажетесь там.

Николай Николаевич складывает карту и долго смотрит на сине-зеленые волны тайги, лежащие под нами, словно ищет в этой просторной картине какую-то нужную ему точку, и, наконец заметив легкий дымок на горизонте, обрадованно говорит:

— Танзыбей! Я в этом поселке шесть лет проработал.

— Сразу после института?

— Нет, сначала была Эвенкия.

После перевала все чаще стали встречаться сухие каменистые склоны, осыпи, красно-черные обнажения, отвесно падающие в быструю реку Буйба. За нами все время крадется темная туча с рваными краями; лучи вечернего солнца, прорываясь сквозь нее, заставляют вспыхивать золотом коричневую, широкую от дождей реку. «Буйба — лишь приток реки Ус, а Ус — приток Енисея, — соображаю я. — Каков же тогда Енисей, единственная дорога в заповедник?»

фото В. Орлова

В село Усинское мы въехали уже в сумерки, под моросящим дождем. Узнаю сибирское поселье: заборы под навесом, амбары, стайки, крепкие избы во много венцов. Возле одной из изб шофер притормозил. Мелькнуло лицо в окне, потом на крыльцо вышла молодая женщина. Торопливо вытерла о передник руки, улыбнулась:

— Детей купаю. Да вы проходите, проходите...

Прошла в избу одна я, Гущину еще предстоял долгий путь.

Угощая меня чаем, хозяйка говорила, что как раз собиралась в поездку по заповеднику, к лесникам. Дел там накопилось, дел... Она торопливо перечисляла:

— Надо посмотреть, как строят избушки, как работает охранная служба, везде ли обозначены границы заповедника. Да и на Урбуне пора обосновываться по-настоящему...

Я слушала ее быстрый веселый говорок, глядела на веснушчатое скуластое лицо, и никак не могла свыкнуться с тем, что эта милая молодая женщина — Тамара Алексеевна Плищенко — главный лесничий заповедника.

— Тамара, а с кем детей оставишь?

Тамара прислушалась к сонной тишине в соседней комнате и сказала;

— Бабка поможет. Да и старшая дочка у меня самостоятельная, привыкла к моим разъездам, мы с ней сколько на Алтае прожали... Приехала я туда после института, думала, год-другой отработаю в заповеднике, да не отпустило Телецкое...

Проговорили мы допоздна... Когда Тамара рассказывала о марале, который забрел зимой на Телецкое озеро, я почти засыпала. Но какие-то необычные — тихие, взволнованные — интонации в ее голосе заставили меня вслушаться.

— У берега, там, где торосы, — рассказывала она, — марал шел хорошо. А как вышел на гладкий лед — стал падать. Ноги разъезжаются, не держат, лед, как темное стекло. Встанет — и тут же мордой об лед. Весь в кровь разбился, вороны уже слетелись... — Тамара умолкла, словно заново переживая этот случай. Потом продолжила: — Добрались мы кое-как до марала, на веревке волоком вытащили его. Сколько лет прошло, а глаза его благодарные помню...

За окном еще стояли серые сумерки, когда Тамара разбудила меня:

— Собирайся. Я говорила с летчиками — надежды на вертолет нет. Облачность может продержаться неделю. Поплывем на лодке. — Тамара быстро перебирала какие-то мешочки, пакеты, консервы, складывала все это в объемистый рюкзак. Потом легко закинула его за спину, привычным движением поправила лямки рюкзака, и мы вышли на пустынные еще улицы села.

...На берегу реки Ус, на галечной отмели, рядом с лодкой сидел немолодой мужчина в кепочке, пиджачке и, покуривая, смотрел на быструю воду. Это был лесник Алексей Васильевич Жугин. Тамара говорила, что сплавляться будем с ним, на лодке, сделанной им самим.

— Тамара Алексеевна, однако, на базу сначала? — спросил Жугин, вставая.

— Да, Васильич.

Жугин поплевал на ладони, дернул шнур с веселым «эхма!», и лодка ринулась на быстрину...

Как только мы причалили к берегу, рыжая лайка, взвизгнув от радости, бросилась к Жугину.

— Соскучилась, Ветка? — Он потрепал собаку по загривку. Тамара сразу же повела меня по тропинке к домикам. За то недолгое время, что мы стояли на базе заповедника, она успела обойти всех, поговорить с рабочими и записать в блокнот предстоящие дела — крышу покрыть шифером, кончить баню, обстругать косяки...

Я ходила вместе с Плищенко из дома в дом, осматривала пустые, гулкие комнаты, в будущем, вероятно, научные кабинеты, и думала о том, что наконец-то начинает осуществляться идея, которую так рьяно защищали многие.

...В течение двенадцати лет сотрудники Красноярского института леса и древесины имени В. Н. Сукачева СОАН СССР вели исследования этих мест, доказывали необходимость создания комплексного заповедника (одним из аргументов было: Красноярский край включает в себя восемь ландшафтных провинций, и каждой нужен был бы заповедник. Существовал же только один — «Столбы»). В 1974 году комплексная экспедиция Главного управления охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР обследовала Западный Саян. Экспедиция прошла, проехала, проплыла более двух с половиной тысяч километров, в ее составе работали охотоведы, биологи, геоботаники, лесоводы... Их выводы совпадали с выводами красноярцев: необходимость создания заповедника диктуется особой ценностью природных комплексов данного региона, их легкой уязвимостью, резкой интенсификацией использования природных ресурсов и развития промышленности на юге Красноярского края. В 1976 году заповедник был создан.

Фото В. Орлова

Еще добрых 70—80 километров отделяют нас от заповедных земель. Лодка петляет и несется по бешеной воде — только мелькают каменистые острова, галечные косы, красные яры — скальные щеки, завалы деревьев, наклоненные над водой стволы. Приближаемся к очередному порогу. Лодка идет в лоб отвесной скале, отвернуть нельзя — сядем на камни, но еще минута — и врежемся в скалу. Жугин спокоен, он знает ту единственную секунду, когда надо, приблизившись к скале почти вплотную, резко повернуть, чтобы войти в струю, которая вынесет на стремнину...

В минуту затишья Жугин поворачивается к нам:

— Раньше-то ходили на веслах, на шестах, — говорит он, — так мозоли пластом нарастали, хоть ножом срезай. Сейчас что... Я теперь все придумываю, как лучше мотор на лодку поставить. Лодку хорошо делать из ели или кедра. Сосна, она какая-то жирная, а воду пропускает. Кедр, тот всегда хорош: просушишь, проолифишь, покрасишь — отлично! Наша-то лодка из ели, однако тоже служит исправно. Ель, хоть и постная, воду не пропустит...

Снова течение подхватывает узкое рыбье тело лодки. Жугин замолкает, всматриваясь в приближающийся поворот. На горизонте вырастает синяя, еще далекая гора. Она выше, мощнее других — чувствуется, где-то там Енисей. Река Ус становится шире, ветер гудит, как в трубе. Вот течение огибает длинную высокую полоску земли и выносит нас на холодный серый простор. Сердце сжимается от ощущения своей малости в этом быстром беге холодных волн. Енисей...

На том берегу Енисея, за цепочкой гор, лежит заповедная земля. Мы поплывем туда завтра, а пока причаливаем к правому высокому берегу, неподалеку от устья реки Ус. Здесь, в сосновом бору, стоит домик лесников. Смолисто пахнут свежие бревна, гудят кроны сосен, мягко пружинит под ногами опавшая сухая хвоя...

Не хочется верить, что этот просторный, наполненный вечерними сумерками бор уйдет под воду. Однако Саянское море, которое разольется по Енисею, затопит и этот бор, и часть, хоть и незначительную, земель заповедных. Потому так торопятся работники заповедника: надо успеть провести учет фауны и флоры, чтобы можно было сравнить жизнь этого региона до и после затопления, учесть, какое влияние окажет море.

...Уже горел костер из смолистых щепок, и Жугин чистил рыбу, бросая в ведро распластанных, промытых добела енисейской водой хариусов, когда послышалось над рекой тарахтенье мотора. Тамара сбежала на берег и, увидев приближающуюся моторку, крикнула:

— Витька!

— Никак он, Макашев, — не поднимая головы, сказал Жугин и, хитровато улыбнувшись, посмотрел на Тамару.

Из лодки вылез высокий парень в тельняшке. Он молча закрепил лодку, поздоровался со всеми и только тогда подошел к Тамаре:

— Дома здоровы? — глухо спросил он.

Тамара что-то быстро и весело защебетала, а он молча слушал, посматривая на нее с улыбкой.

Теперь-то я догадалась, почему Тамара не захотела ждать вертолет.

Потом уже Тамара рассказала, что поженились они на Алтае. Виктор тоже работал в заповеднике; хотя у него есть заводская специальность, да и тракторист он неплохой — все тянет его к лесу, к зверью, в горы. Вот и сейчас работает лесником в этом заповеднике, на кордоне у речки Сарлы. Парень выносливый, лазает по горам, как джим — сибирский козерог, высматривает новые лежки и тропы зверей...

Утром облака ходили низко над водой, каменистые с негустой еловой щетиной горы казались совсем серыми, серой была и река. Наши лодки пересекли стремнину, и Тамара сошла на берег, чтобы проверить, хорошо ли стоит щит с большими красными буквами: «Саяно-Шушеиский государственный заповедник».

Теперь наш путь лежал вверх по Енисею, против течения, к южной границе заповедника.

Виктор жмет по прямой — решительно, отчаянно. Тугая, черная, словно литая, вода, глухие водовороты, пенные кружева. Невольно посматриваешь: далеко ли берег? Впрочем, и близкий берег не спасет, случись что. И такой дорогой лесники ходят каждый день...

— Но, но, не балуй! — доносится с лодки Жугина его строгий голос. То ли к лодке обращается он, то ли к реке.

— В Малых Урах остановимся, — напоминает Тамара.

Фото В. Орлова

На берегу засветился огонек костра. Из палатки вышла женщина и, стоя у воды, поджидала, пока мы причалим. Это была жена лесника, сам лесник, как оказалось, ушел в обход участка.

Мы пошли с Тамарой вверх по распадку, вдоль шумного притока Енисея Малые Уры. Прыгая по береговым камням, выбрались на широкую поляну. В яркой зелени травы синели колокольчики, белели шапки тысячелистника, желтели пижма и золотой рогоз. Но вот среди травы мелькнул высокий прямой стебель с лилово-бордовым длинным соцветием.

— Это чемерица черная, — сказала Тамара. — Сибирское растение. Чемерица белая довольно распространена, а вот черная — редкость...

Эх, побродить бы по этим горам! Тамара показала бы рододендрон даурский и венерины башмачки, марьин корень, облепиху, жимолость. А если б повезло, то и радиолу розовую — золотой корень, и левзею сафлоровидную — маралий корень... Здесь, в горах Западного Саяна, смешивается, соприкасается флора и фауна Алтая, Монголии, Саян. Поэтому-то столь многообразен и уникален растительный и животный мир здешних мест.

Над поляной стояла тишина. Посвист птиц, близкий шум реки — от этих звуков тишина казалась только глубже, ощутимее. И было отрадно думать, что никто из людей не нарушит ее и ничья рука не посмеет сорвать мерцающую в траве чемерицу...

Все эти реликты и нереликты, все эти цветы и травы будут жить теперь в тишине и покое, охраняемые лесником, который ходит сейчас где-то поблизости, в этих горах.

Между устьями рек Малые и Большие Уры — путь оказался коротким, но трудным. Лодка идет в лоб крутой волне, то зарываясь в нее, то возносясь на гребень. На береговой галечной отмели еще, издали увидели двух молодых ребят. Они машут руками, что-то кричат.

— Это наши работники, Александр и Валерий, — подсказывает мне Тамара.

Едва лодки причалили, как ребята подали Плищенко бумагу — акт на экспедицию, что стояла на заповедной земле. Тамара внимательно прочитала бумагу и, обращаясь к ребятам, сказала:

— Разберемся. А сейчас — плывем на Урбун.

Пока Александр и Валерий собирают и складывают в лодку вещи, я брожу по голубой галечной косе, которую огибает, река Большие Уры. Просвечивают голубые камни на дне, и оттого вода тоже кажется голубой. Голубые отвесные скалы поднимаются над потоком. В глубине распадка — таинственная синева и неумолчный грохот воды. Что-то там, дальше? Лесники рассказывали, что в Саянских горах водятся медведи и маралы, лоси, кабаны, кабарга, росомаха и соболь, барсук и норка. Встречаются и такие редкие животные, как красный волк, сибирский козерог, снежный барс (они занесены в «Красную книгу»), алтайский улар, длиннохвостый хомячок. А птиц — сколько здесь птиц! Свыше 150 видов... Мне, конечно, не увидеть этих обитателей гор и таежных лесов, лишь чувствую, что здесь идет своя, скрытая от моих глаз жизнь.

Когда мы снова шли вверх по

Енисею и горы по берегам становились все выше, а, каменные осыпи спускались с высоты прямо в кипящую водоворотами реку, мне стало казаться, что сама природа позаботилась о сохранности этих земель: горы — крепостная стена, Енисей — мощный ров... Человек как бы завершил замысел природы.

...В устье реки Урбун уже стояла лодка Жугина.

— Кидай чалку! — весело крикнул Жугин Виктору, явно довольный, что обогнал наш «прогресс». Перетащили на берег вещи, и мужчины занялись устройством лагеря. В нескольких километрах выше по течению Енисея кончался заповедник, и эта южная точка должна была со временем превратиться в надежный сторожевой пост. Пока что здесь не было ничего, .кроме шумливой речки, прыгающей по камням.

На сухом высоком берегу расстилалась жаркая степь — камни, покрытые налетом зелено-оранжевых лишайников, низкая колючая трава, желтые мелкие куртинки очитка, шары перекати-поля. Раскрыв серо-красные крылья, тяжело взлетала саранча. Непрерывное жужжание стояло в воздухе, наполненном запахами сухих трав.

Здесь начинались высокогорные степи. Саяны словно демонстрировали разнообразие ландшафтов: снежные пики и голые скалы, альпийские луга и тундра, хвойная тайга, сосновые боры, лесостепные рощи... И все это на вертикали в две с половиной тысячи метров!

...Александр и Валерий стояли на берегу Урбуна и смотрели вслед отплывающим лодкам. Вот сейчас лодки выберутся из устья Урбуна, войдут в Енисей — и они останутся одни на много километров вокруг. Останутся, чтобы сторожить покой этой земли.

Фото В. Орлова

У отвесных скал бился высокий вал. Он поднял нас, Виктор успел с силой оттолкнуться от береговых камней, лодку подхватил другой вал, подбросил над водой — падение, глухой удар, снова высокая волна, вал за валом, ухаб за ухабом — но мы уже далеко от каменистого берега, мы уже на стремнине, и течение с силой несет нас вниз по реке. Вдруг мотор взревывает, лодка круто разворачивается. «Что-то случилось», — мелькает мысль, когда я вижу, как Виктор стремительно бросается к люку на носу. В то же мгновение у руля оказывается Тамара. Маневрируя на кромке обшивки, над самыми волнами, Виктор открывает люк, оборачивается к нам и бросает... буханку хлеба! Еще секунда — он снова сидит за рулем, пряча в бороду довольную улыбку, а Тамара ловко орудует ножом — и вот каждый из нас получает кусок черного хлеба и кружку прозрачной енисейской воды.

Недалеко от Усть-Уса налетела низовка — низовой ветер. Струи дождя и ветра секли лицо с такой силой, что трудно было открыть глаза. Виктор изредка оборачивался к нам и, обтерев лицо, весело подмигивал. А Тамара все показывала мне на далекий правый берег, где за косыми струями ливня я должна была непременно разглядеть новенький сруб.

— Это будущий дом метеостанции, — говорила она. — Рядом мы поставим свой пост.

Вдруг издалека донесся голос Жугина:

— Слева улово!

Как в этой круговерти воды и ветра Жугин сумел не потерять нас из виду да еще разглядеть тихий заливчик с корягами — было необъяснимо.

Мы причалили около устья реки Шигнаты. Здесь, как ни странно,

не было ни дождя, ни ветра. Серые влажные сумерки ползли по широкому лугу. Тамара повела меня по тропинке, краем луга; около прошлогоднего стога остановилась и почему-то шепотом сказала: «Смотри!»

...В темной зелени травы желтели цветы. Сначала я увидела три, пять... десять цветов, но потом! Весь луг, до самого леса, светился тусклым золотом... Тонкий аромат сибирских лилий стоял над лугом, уплывал вместе с сумерками к лесу.

Тропинка тоже вела в лес, и я пошла по ней, влекомая каким-то беспокойным любопытством: не когда нахоженная тропинка была сейчас забыта. Куда же ведет она?

Лес становился все глуше, мрачнее, исчезли березы, тропу преграждал бурелом, уже поросший мхом. Тропинка перемахнула через речку (сохранились даже шаткие остатки мостика), взбежала на увал, пересекла луг с высокой некошеной травой — и тут справа от тропы я заметила полуразвалившиеся домишки. Вспомнился рассказ Тамары о стойбищах скотоводов и охотников, которые пришлось переносить на другой берег Енисея в связи с организацией здесь заповедника. Таких поселений, весьма малочисленных, кстати, было немного — это тоже оказалось убедительным аргументом, когда обсуждался проект заповедника, когда взвешивались все «за» и «против».

Уже теперь исследователи могли бы наблюдать, как возвращается к естественной жизни земля — луг, река, лес, которых несколько лет не касалась рука человека. Я же ходила от избушки к избушке, рассматривая приметы прошлой, навсегда ушедшей отсюда жизни: вытертые овечьи и собачьи шкуры, деревянный гребень-чесалку для шерсти, бабки — кости для игры, отполированные многими руками...

Утро выдалось тихое. На синем небе отпечатались темные контуры гор, солнечные блики играли на воде — Енисей первый раз показался спокойным, доброжелательным.

— Пойдем чуток самосплавом? — предложил Виктор.

Как тихо, как неожиданно тихо на воде. Но вот в этой тишине начинаешь различать звуки, которых не слышишь, когда работает мотор, — плеск, шепот, шуршанье, словно песок пересыпается под днищем, быстрый говор воды на перекатах. Лодку разворачивает, крутит, но всё-таки она быстро движется вперед. Заприметишь скалу, глядишь — она уже за спиной, река несет нас, и гору остаются позади, а впереди — новые горы, крутые, высокие, покрытые темным лесом...

Миновали устье речки Сарлы и горную, пахнущую снегом, кипящую от водопадов речку Тепсель. Сколько уже пройдено таких речушек... Они несут в Енисей воду, рожденную в горах, чтобы потом, в Минусинской котловине, где много городов и поселков, ею могли пользоваться и наслаждаться люди. Чистый воздух и чистая вода Енисея, может быть, одно из главных богатств этих земель, и потому Саяны, особенно сейчас, сегодня — в связи с развитием Саянского комплекса — должны были стать охраняемой территорией.

...Скоро Большой порог. Мне кажется, что за тарахтеньем мотора мы не услышим гула порога и река внесет нас прямо в пенную круговерть. Виктор и Тамара внимательно следят за берегом, чтобы не пропустить поворот. Лодка Жугина идет рядом, и это успокаивает. Неожиданно на правом берегу горы раздвинулись, и зеленая терраса открылась взгляду. Широкой и как будто неторопливой была в этом месте и река. Избушка на берегу, сонные собаки, лошади на лугу — я на какой-то миг забыла о пороге. Но именно в эту минуту Жугин крикнул Виктору:

— Причаливай!

Как только выключили моторы, донесся сильный, равномерный гул: Большой порог был совсем рядом.

В избушке жил лесник Юрий Александрович Сухомятов. С ним-то и нужно было познакомиться главному лесничему. Юрий оказался человеком спокойным, немногословным и, кажется, быстро нашел общий язык с Плищенко. Да и по годам они, похоже, ровесники. Тамара обрадовалась, когда узнала, что Юрий знаком с этими местами давно и что сейчас он учится в охотоведческом техникуме.

— Работа нам предстоит нелегкая... — начала разговор Тамара.

Я слушала Плищенко и Сухомятова и думала о том, как меняется ныне характер профессии лесника, работника заповедника. Ведь, пожалуй, мало теперь леснику иметь крепкие ноги и зоркий, наблюдательный глаз. Образование, профессиональная подготовка — как обойтись без них сегодня, когда, например, будут изучаться все те изменения, которые происходят в заповеднике под влиянием хозяйственной деятельности на окружающей его незаповедной территории. Заповедники в скором времени — в какой-то степени, конечно, — будут вынуждены выполнять роль станций надзора за изменением среды, зажигая «красный свет» в случае опасности.

Здесь, у Большого порога, я рассталась с Тамарой, Виктором и Алексеем Васильевичем. Они снова уходили вверх по Енисею, а наш путь лежал вдоль северной границы заповедника.

Впереди нас поджидали пороги Дедушкин и Березовый. В памяти остались ослепительный блеск реки, черная стена гор, жесткая сила воды, под напором которой трещали борта и дно лодки, и энергичное, упрямое выражение на спокойном даже в самые опасные минуты лице Сухомятова.

Последний кордон заповедника — а точнее, первый — на реке Голой. Севернее этой реки лежат уже незаповедные горы, вода, тайга...

Владимир Ноздрин, молодой лесник, встречает нас как добрых друзей. На столе появляются лепешки, испеченные в своей печи, зеленый лук, выращенный в своем огороде, хариус, сырой, чуть присоленный, и кувшин енисейской воды. Но рассиживаться некогда. Сухомятов торопится предупредить лесника лесхоза, который охраняет тайгу уже за чертой заповедника: на его участке пожар. «Дым, как из трубы. Виден с Большого порога, — говорит Юрий. — Так что не обессудь, Володя. Поедем».

И снова стремительный бег на гребне волн, бег среди гор, бег в заходящем солнце и в вечерних сумерках до той самой минуты, пока не уперлись в гигантский «забор» из кранов, перегородивших Енисей. Огни кранов освещали бетонную стену плотины Саяно-Шушенской ГЭС.

С директором заповедника я снова встретилась уже в Шушенском, где размещается центральная усадьба заповедника.

Мы сидели в тесном кабинетике Попадьина, и Виталий Петрович рассказывал, какое со временем построят они в Шушенском административно-лабораторное здание, какой создадут музей природы...

— Все будет со временем, — говорит он. — Сейчас же очень важно развернуть научную работу...

Цель создания нашего комплексного заповедника, — продолжал Попадьин, — вполне определенна: сохранение эталонного участка гор Средней Сибири — типичных ландшафтов, естественной структуры почв, гидрологии, генетического фонда растений и животных, отдельных уникальных образований... Наше положение усложняется образованием нового моря — времени на раскачку нет. Поэтому и стараемся опираться на людей, по-молодому выносливых и знающих.

Мне вспомнились лица Тамары и Виктора, двух парней, оставшихся на реке Урбун, Юры Сухомятова и Володи Ноздрина, Николая Николаевича...

— А Гущин вернулся?

— Нет еще. Затянулось его путешествие. Такая уж работа.

Л. Пешкова, фото В. Орлова, наши спец. корры.

Ключевые слова: заповедники
 
# Вопрос-Ответ