Габриель Веральди. Акция в Страсбурге

01 сентября 1978 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

— Ну вот и логово, — сказал Шовель. — У каждого жильца свой ключ от подъезда. Консьержка живет во дворе. Квартира на третьем...

— Как вы ее сняли?

— Позвонил в агентство, представился вымышленным именем — инженер, ищу работу в городе. Старая хозяйка живет на втором; на четвертом — профессор-лингвист, снимает квартиру уже двадцать лет.

Норкотт проинспектировал две жилые комнаты, ванную, большую кухню, выложенную розовым кафелем. Все чисто, но... как говорят о женщине — квартира «с прошлым».

— Надо обследовать ее со всем тщанием. Контрразведка иногда оставляет микрофоны впрок.

— Зибель уже обследовал.

— Телефоном пользоваться только для обычных разговоров... О, какая прелесть!

Норкотт остановился возле старинного шкафа — его притащили, очевидно, с чердака, настолько он выделялся среди современной утилитарной мебели. За стеклами виднелся механизм — цепи, зубчатые колеса. Шовель покрутил рукоять, металлический диск со скрежетом пришел в движение, и из механического пианино послышалось: «Навсегда, навсегда Эльзас останется французским...»

— Боже! Эти чудовища следовало запретить по гуманным мотивам.

— Вы еще не видели самого главного. — Шовель подошел, к окну и раздвинул бежевые репсовые занавески. — Лилиана живет напротив. Я не случайно остановился на этой квартире, хотя были и подешевле. Кто знает, у нас так мало данных...

— Боюсь, что да. Ладно, доложите диспозицию.

Шовель, прихватив «атташе», последовал за Норкоттом в столовую и выложил на стол план города.

— Мы находимся на улице Мезанж. Вот здесь. В двухстах метрах площадь Брой, контора Левена. Пятьсот метров к северу авеню Пэ, его особняк.

— У Левена есть загородный дом?

— Имение возле Агно, принадлежит жене. Это примерно в тридцати километрах дальше по берегу Рейна.

— Часто он там бывает?

— Не знаю. За время наблюдения ни разу не отлучался из Страсбурга.

Рисунки Г. Филипповского

— А жена, дети?

— Не могу вам сказать.

— Надо узнать. Кто живет на авеню Пэ?

— Левен, жена, младшая дочь, прислуга — пожилая чета и ирландский сеттер.

— Привычки?

— Каждое утро около десяти Левен отправляется в контору.

— Поздновато для провинции!

— Зато и спать ложится поздно. В час дня приезжает домой обедать. После обеда инспектирует суда, склады, работает в штаб-квартире своей партии на Гран-рю. Около восьми приезжает домой ужинать, а затем возвращается в контору и сидит там до двух ночи.

— Ага! Что бы это значило?

— Старая привычка. Когда связь с Лилианой прекратилась, он уже не мог проводить вечера дома — жена удивилась бы резкой смене распорядка.

— Резонно. — Норкотт склонился над фотографиями, тщательно перебрал их. — Как расположен особняк?

— Низкая решетка, за ней вокруг дома песчаная дорожка. За домом газон, на который выходят окна жилых покоев. В комнатах по фасаду сейчас никто не живет. А это дом фирмы «Ван Петерс, Левен и компания». Два этажа — рабочие помещения, третий этаж — дирекция и бухгалтерия. Два окна, помеченные крестами, светятся поздно ночью: там Левен работает один. Служебный вход справа за углом.

— Есть ли сторож?

— Зибель говорит, что раньше был. Очевидно, его уволили из экономии. Судоходство по Рейну переживает кризис, компании рвут друг у друга заказы и стараются до минимума сократить накладные расходы.

— Это мне известно. А Лилиана?

— Дом похож на наш. Слева от магазина вход в подъезд, окна во двор. Лилиана сидит за прилавком до семи, иногда выходит в полдень за покупками. Почти каждый вечер за ней заезжает бельгиец. Возвращаются часов в десять, иногда в полночь. Зибель засек, что обычно парень выходит от нее часа в три ночи.

— Машины?

— Левен сам водит темно-синий «ситроен». Его жена — серый «Рено-8», Лилиана — кремовую «Симку-1000». У бельгийца «Фольксваген-1600» зеленого цвета. Вот список номеров. А это список телефонов фирмы, программа предвыборных собраний, где он должен выступать. Ну и всякие мелочи.

Норкотт поднял голову.

— У вас найдется стакан чаю?

— Только «нескафе».

— Неважно. Лишь бы горячий.

Когда Шовель вернулся в комнату, Норкотт задумчиво глядел на план. Кивком он поблагодарил за кофе. Шовель со своей чашкой подошел к окну. «Фольксваген» бельгийца стоял во втором ряду у тротуара.

— Взгляните, — позвал Шовель.

Из подъезда вышла высокая женщина в легкой шубке. Розоволицый молодой человек в модном приталенном костюме подержал ей дверцу автомобиля, затем уселся сам, и машина вихрем сорвалась с места.

— Не ведают, что творят, — пробормотал Норкотт. Он вернулся к столу и сгреб снимки в сторону. — Подведем итоги... Чтобы выстрелить человеку в голову или более элегантно вызвать у него остановку сердца, не требуется особых усилий. Но изменить его судьбуорганическисложнее. Завтра, если только я не отменю распоряжение по телефону, вы ждете здесь, начиная с двадцати одного часа, парня по имени Ромоло. Это мой личный друг, итальянец. Об Организации ему ничего не говорить. Меня он знает под именем дона Джулиана. С ним вы должны посетить квартиру Лилианы и контору Левена. Сфотографируйте все интересное. Особое внимание обратите на бумаги. Пленки отдадите проявлять Зибелю. Он же будет вас прикрывать в машине на площади Брой и мигнет фарами в случае опасности. Понятно?

— Да. А что искать?

— Понятия не имею. Но у каждого есть скелет в шкафу.

Норкотт взглянул на список автомашин.

— Арендуйте в Лионе «Рено-8», точно такой же, как у мадам Левей. Нам нужна оперативная машина, похожая на левеновскую, а его «Ситроен-21» слишком приметен. Пусть Зибель приготовит копии номеров машин Левена.

Шовель развернул номер газеты «Вельт», служившей шифром в переписке. Слово «рено» он не нашел, поэтому закодировал его по буквам:

«Господа, меня заинтересовали изделия, значащиеся в вашем каталоге под номерами 3, 4-1, 4-9, 1-9, 1-1, 2-5 и т. д.».Уточнив сроки поставок, он уверил «дирекцию фирмы» в своем совершеннейшем почтении.

Тем временем Норкотт исследовал квартиру.

— Закончили? Идите сюда.

Он отвинтил заслонку старинного газового нагревателя: в образовавшемся пространстве вполне умещался чемоданчик.

— Будете пользоваться этим укрытием. Покажете его Ромоло. Кстати, вы говорите по-итальянски? Жаль. Не беспокойтесь, он поймет все, что надо. У этого парня удивительная природная смекалка... Пойдемте поужинаем.

— В городе?! Я полагал, нам не следует показываться вместе...

Норкотт поставил на место заслонку и стянул перчатки.

— Вы директор рекламного агентства и можете появляться всюду, за исключением мест, где ваше присутствие вызовет недоумение. А у меня всегда в запасе подходящая тема для статьи...

Они молча прошли несколько кварталов. Фасады старинных домов с двойными окнами, утопленными в толще стен, производили впечатление надежности. За ними стояли века нелегкого труда, упрямой бюргерской независимости, отвергавшей феодальную опеку.

На площади Катедраль они остановились. Посреди вздымался собор из розового песчаника. «Человек, подними голову! То, что ты ищешь, не обретешь, ползая по земле», — было начертано над входом.

Норкотт показал на эльзасский дом с островерхой крышей, почерневшей голубятней и резными балками. «Хауз Каммерцель» — «Торговый дом».

— У этого сыроторговца был отменный вкус. Мы всегда говорим об искусстве мастера. Но ведь есть и искусство заказчика. Право слово, жаль, что на новый Ренессанс не приходится рассчитывать...

На втором этаже «Каммерцеля» в ресторанном зале плавал аромат соусов.

— Что вы скажете, Ален, о консоме на закуску и петухе в вине по-эльзасски?

— Я и не знал, что вас интересует кухня.

— Просто я отличаю потребность в пище от наслаждения ею. Нюанс.

— В вас открываются все новые черты, Норкотт. Хотя до конца вас разгадать, очевидно, невозможно. К примеру, я так и не понял, состоите ли в штутгартской фирме...

Англичанин прислушался к разговорам за дальними столиками, оценивая акустику, и развернул салфетку.

— Нет, я не состою членом этого клуба. Он слишком уязвим. Сейчас это дом со стеклянными стенами. После войны оставшиеся не у дел агенты создали несколько частных контор, продавая информацию тому, кто лучше заплатит. Но теперь, когда экономика теснейшим образом сплетена с национальными интересами, экономический шпионаж полностью попал под контроль государства. Некоторые американские химические и нефтяные картели завели свои разведывательные службы лет за двадцать до того, как Вашингтон придумал Управление стратегических служб. Когда с появлением ЦРУ потребовалась централизация всех усилий в области разведки, бизнесмены сочли это посягательством на их любимый принцип свободного предпринимательства. Последовало кровавое сведение счетов между частными и федеральными агентами. Драка велась в Европе, в Южной Америке, на Ближнем Востоке. И концерны поняли, что им не совладать. Теперь они стараются внедрять своих людей в правительственные разведслужбы и делают это успешно. Западная Германия — особый случай. Расчленение на полуавтономные «земли» во многом парализует работу полиции. Здесь полно «перемещенных лиц», которые ведут свою игру, — достаточно назвать вам хорватских усташей. Подобная среда притягивает секретные службы точно так же, как Швейцария притягивает деньги. Хеннеке довольно ловко удит свою рыбу в этой мутной воде. Но время работает против него. В один прекрасный день федеральное правительство начнет расчищать джунгли, и Западная Германия перестанет быть заповедным полем для шпионажа. Шовель кивнул.

— Я это предчувствовал. Вот почему мне хотелось добиться независимого положения.

Консоме было чудесным.

— Иными словами, свободы, которые есть у вас, Норкотт...

— Данный продукт идет по очень дорогой цене. И это справедливо, учитывая, сколь редко он встречается.

— И вы... счастливы?

— Счастлив? Ален, рекламное дело оказывает пагубное влияние на тех, кто им занимается. Поэтому, продавая тигра в моторы, настоящую скандинавскую мужественность, подлинный французский вкус и огуречный крем для молодоженов, не поддавайтесь всей этой отраве... Счастье! От этого слова разит пошлостью. Торгаши кишат на нем как мухи на навозе.

Лицо Норкотта исказилось такой гримасой отвращения, что метрдотель в тревоге двинулся к столику.

— Ну вот. Не хватает еще, чтобы шеф-повар покончил с собой от горя.

Англичанин чуть склонился к серебряному блюду, на котором покоился петух, и изобразил райское блаженство.

— Извините за резкость. У меня развилась нетерпимость к идее счастья в ее нынешнем виде. Я не маньяк, романтизирующий страдания или доброе старое время. Римская поговорка гласит: «Женщинам, детям, животным и рабам надлежит быть счастливыми». Но у мужчин, достойных этого имени, должны быть иные заботы.

— Например?

— Стремиться к невозможному — заглянуть богам в лицо.

— У вашей программы большой замах, как сказал де Голль своему адъютанту, воскликнувшему: «Смерть дуракам!»

— Возможно... Но, согласитесь, куда заманчивей, чем жениться на дочери сталеплавильного короля... Ктовашибоги, Ален?

Шовель отодвинул тарелку.

— У меня никогда не было досуга, чтобы заниматься теологией, абстрактной живописью или игрой в поло; с другой стороны, я не был столь нищ, чтобы впасть в суеверие.

— Ваши боги, Ален, — это племенные идолы. Древние поклонялись Магна Матер, Великой Матери. Сегодня на Западе она выродилась в Биг-Мам, чей пророк — Санта-Клаус. Богиня промышленного изобилия, паранойяльной рекламы — будьте счастливы сегодня, платите завтра! Религия потребления правит бал... Черт, пожалуй, уже поздно. Сыр, десерт?

— Вы отбили мне аппетит. Вернее, мою способность к потреблению.

— Боже, рекламист в припадке аскетизма — дивный сюжет для комедии! Кофе и счет, пожалуйста. Поздравьте повара — петух был великолепен, — милостиво произнес англичанин метрдотелю...

Выходя из «Торгового дома», Шовель поднял глаза на собор. Каменные фигуры показались ему угрожающими.

— С Ромоло постарайтесь быть помягче. Как большинство виртуозов, он очень чувствителен, — сказал Норкотт сухим тоном. — Надо непременно найти что-нибудь у наших подопечных. Иначе все затянется до бесконечности.

«Мерседес», еще более заляпанный, чем в Штутгарте, стоял на площади Гутенберга.

— Грязная машина не запоминается, — заметил Норкотт. — У вас, конечно, она блестит и сверкает? Когда мы начнем работать вместе, сделайте одолжение, обзаведитесь серийным «рено» или «ситроеном».

— Слушаюсь, сэр.

— Вольно. Как только что-нибудь нащупаете, позвоните мне в Базель. Спокойной ночи, Ален.

— Счастливого пути, Норкотт.

Англичанин дружески поднял руку в перчатке. Шовель какое-то время стоял, глядя на удалявшиеся красные огоньки.

— Ну вот, — почему-то промолвил он вслух.

Выслушивать уроки морали от шпиона — поистине мир встал на голову! Впрочем, тут Норкотт не оригинален: в последние годы моралистом объявляет себя каждый встречный. Если нас учат жить идолы модных песенок, отставные генералы и каторжники, почему же шпионам оставаться в стороне?..

Шовель побрел к гостинице. На площади Клебер он остановился закурить. Неоновая вывеска кинотеатра привлекла его внимание: «Детектив Нибель». С неудовольствием он вспомнил, что за неделю скопилась чертова уйма работы — не меньше полусотни газет и журналов. Придется завтра встать на рассвете, вооружиться ножницами и занести вырезки на карточки, иначе не управиться до приезда виртуоза Ромоло.

Но спать не хотелось. Ноги сами повели Шовеля к особняку на авеню Пэ. Там принимали гостей, из тех, что американцы называют VIP — «очень значительные особы», а швейцарцы более конкретно — «толстые затылки». Балконная дверь была приоткрыта, слышались женские голоса, ветер доносил запах сигар. Шовель стоял в тени деревьев. Странное чувство охватило его. Вот человек, у которого есть все, что можно пожелать: богатство, влияние, известность. Но до чего все это зыбко, и он, Шовель, знает это лучше других, издали наблюдая за людишками, смешно дергающимися, как марионетки на ниточке.

Итальянец ему понравился. Маленький, пухлый, с круглыми глазками, Ромоло походил на диснеевского Зайчика. Да и по характеру он был такой же беззаботный. Со вчерашнего вечера Ромоло только и делал, что ел и спал. За час до выхода он без всяких напоминаний встал, умыл лицо, размял пальцы, как пианист перед выступлением, съел бутерброд с колбасой и аккуратно разложил сверкающие хирургической сталью инструменты по многочисленным кармашкам на внутренней стороне куртки.

Оделся он в застиранный синий комбинезон, на голову нахлобучил засаленную каскетку с надписью «Срочный ремонт». В холщовой сумке у него лежал фотоаппарат «контакс» со вспышкой и обломок свинцовой трубы. В таком виде молодой рабочий не должен был никому броситься в глаза: десятки его близнецов ходили по городу днем и ночью.

Затем он проверил экипировку Шовеля. Потянул за пуговицы, тщательно завязал шнурки на ботинках, вытащил из карманов мелочь, ключи. Поведя носом, промолвил: «Сигаретте. Не есть хорошо», — и вручил Шовелю жевательную резинку.

В восемь оба были в полной готовности, но Зибель появился только в 10.05. Шовель, выплюнув сладкую жвачку, рявкнул:

— Где вас носило?

— Клиенты ели кнаки в «Одетте».

— Ели что?

— Страсбургские сосиски, — пояснил эльзасец. — Теперь они в кино. У вас полтора часа в распоряжении.

— Если они неожиданно вернутся, подадите сигнал фарами и постарайтесь их задержать.

— Понятно.

Они вышли с интервалом в две минуты...

На лестнице дома Лилианы никого не было. Сквозь двери доносились музыка из телевизоров, детские голоса, шаги.

Ромоло дважды щелкнул пальцами: дверь открыта.

Квартира Лилианы была обставлена очень кокетливо: комод в стиле Луи-Филиппа, пуфики, занавески в тон ковру, безделушки, саксонские статуэтки — представление о роскоши девушки из небогатого семейства. Ромоло прошелся по комнате; остановившись перед книжным шкафом, по очереди жестом фокусника перелистал книги, потом принялся за ящики комода. Шовель присел на корточки. Ничего интересного. Бумаги — старые счета, открытки, письма подружек. Из «потайного» отделения Ромоло вытащил несколько связок писем, перевязанных ленточкой. Укрепив на складной треноге «контакс», он быстро защелкал камерой.

В ванной ничего не нашлось, платяные шкафы в идеальном порядке.

Ромоло почти закончил. Шесть отснятых катушек лежали рядком на ковре. Шовель переложил их в карман. Итальянец тщательно сдул с ковра бумажные пылинки. Выключил лампу. Несколько секунд они постояли, привыкая к темноте. Все...

Зибель озабоченно поглядывал на часы.

— Ну как? Есть результат?

Шовель протянул ему катушки.

— Сможете проявить до утра?

— Да. Но отпечатать не успею. Я принесу вам портативный проектор.

— Вам лучше знать... Устали? — обратился он к итальянцу.

Ромоло отрицательно мотнул головой.

— Тогда второй адрес?

— Си, си.

— Так, — вздохнул Зибель. — Вот вам ключи от черного хода конторы. Они подходят, я проверял. Желаю удачи.

И Зибель ушел...

Дома Ромоло сменил батарейки и постучал по циферблату часов: когда? Шовель показал ногтем: два часа. Итальянец кивнул и отправился к себе в комнату. «Мне тоже следовало бы прилечь», — подумал Шовель. Он развязал галстук и устроился на диване. Потянулся было за сигаретами, но вспомнил, что Левен курит только сигары и трубку.

Связь с Лилианой, говорил Зибель, началась, когда Левен потерпел поражение на выборах. Бедный малый! В пятьдесят лет неудача ощущается особенно остро. Возраст, когда подводят итоги, а на горизонте маячит старость. Девушка, наделенная умом, может использовать эту ситуацию с большой выгодой...

Будильник, поставленный на два часа, вырвал его из дремы. Ромоло был уже на ногах и жевал таблетку амфетамина...

Машина Зибеля стояла метрах в двадцати от конторы «Ван Петере». Самого эльзасца не было видно — должно быть, лег на заднее сиденье. Проходя мимо, Шовель тихонько поскреб по капоту. Внутри что-то шевельнулось — порядок.

Дверь черного хода открылась без скрипа — контора содержалась в образцовом порядке. Второй этаж, третий. Кабинет Левена не был заперт. Как люди уверены в себе!

Ромоло вошел следом и встал у окна. Шовель провел фонариком по помещению. Подлинный ампир, красное дерево, позолоченная бронза. Два застекленных шкафа, ключи торчат в замках. Не стоит — лучше поискать скрытое.

Луч уперся в сейф, облицованный красным деревом. Ромоло подошел к замку, присел и отрицательно помотал головой. Ни на что особенно не рассчитывая, Шовель начал открывать ящики стола. Чековая книжка, пистолет МАБ калибра 6,35 и... толстая связка ключей! Так, это от машины, от дома, а эти два ощетинившиеся бородками должны быть от сейфа. Попробуем. Один подошел. Ромоло быстро вытащил стетоскоп, приставил его к сейфу и начал поворачивать ключ. Щелк, щелк.

— Долго? — выдохнул Шовель.

Итальянец махнул рукой: кто знает? Шовель сел, пытаясь побороть нетерпение. Черт, до чего хочется курить.

Из окна почти напротив поднималось массивное здание префектуры. Норкотт оценил бы эту деталь мелодрамы. Акт III, сцена V: герой отказался от государственной службы, сулившей ему почет, деньги, уважение престарелых родителей, сделавшись вместо этого вором. И вот, совершая очередной взлом, он видит из окна величественное здание префектуры. Несчастный думает о том, что порок никогда не остается безнаказанным, душу его охватывает ужас содеянного. Он дает зарок больше не воровать и...

Ромоло присвистнул, подняв большой палец.

Невероятно!

Если человек настолько беззаботен, может, ему нечего скрывать? Но Левей не идиот. Он должен знать, что у него есть враги. А если нет? Если заказчики Боркмана и Понги переоценили его? Если «страховка», ради которой мобилизованы секретные агенты четырех стран, вообще не существует в природе! Это ведь только предположение, подчеркнул Норкотт. Хотя, с другой стороны, почему нужно отвергать абсурд?

Толстенная дверь сейфа отворилась с тихим скрипом. Шовель высветил груду картонных папок. Внизу было еще одно закрытое отделение. Он вставил туда второй ключ. Подходит.

В отделении лежал толстый конверт, запечатанный сургучом.«В случае моей смерти или исчезновения передать господину Готье или адвокату де Флерону».

Ромоло извлек из кармана металлическую пластинку, нагрел ее над пламенем зажигалки и приложил к сургучной печати. Та отошла. В конверте — копия завещания, длинный список распоряжений, два аккредитива и плоский ключик.

Завещание было выдержано в типичных выражениях человека, сознающего себя главой семьи, фирмы и политической группировки. Законченный образ. Бумага начиналась: «Моей дорогой супруге...» — и заканчивалась: «Вам, моим душеприказчикам, я доверяю исполнить изложенную волю. Мой верный Готье, сто тысяч франков, которые вы возьмете с моего текущего счета, будут слабым выражением благодарности за тридцать лет преданной службы. Вам, дорогой Флерон, я завещаю на память картину Ватто, которой вы не раз восхищались, бывая у меня в доме».

Инструкции касались именного сейфа в подвале банка «Лионский кредит». Список хранящихся там бумаг был длинный: уничтожить, уничтожить, сдать на хранение в Национальный архив, передать моему сыну, моему преемнику, председателю партии и так далее... Ага, вот:«№ 18 — Запечатанный конверт. Передать господину министру юстиции в собственные руки».

Не так уж он прост, этот Левен.

Шовелю стало весело. Он предвидел подобный сбой. У Норкотта все выходило просто — одни технические детали. Но Левен провел всех.

Шовель возвратил Ромоло бумаги, тот положил их в конверт и начал снова колдовать над сургучом.

Проектор поставили в столовой, Шовель покрутил ручку, и на импровизированном экране из простыни возникли строчки, написанные старательным ученическим почерком.

— «Лили, — начал читать вслух Зибель. — Я тебя люблю по-прежнему, но с твоим прошлым у нас ничего не получится. Твой старик прислал мне письмо. Я переписал его, потому что хочу оставить оригинал, кто, знает, вдруг он вздумает мне пакостить. Я человек современный и знаю, что жизнь есть жизнь. Никто не требует, чтобы ты была белоснежкой. Но я уважаемый коммерсант, у меня на руках фамильное дело. Груффе не может жениться со скандалом. И потом, я не знал, что ты позировала ему для таких фотографий. Выходит, ты от меня это скрывала. Давай останемся друзьями, но лучше нам. больше не встречаться. Обнимаю тебя в последний раз. Твой Мартин».

Шовель перевел кадр.

— «Месье, — продолжал Зибель, — в телефонном разговоре мне, кажется, не удалось убедить Вас. Вы вынуждаете меня поэтому действовать весьма неприятным для меня образом.

Мадемуазель Л. не может и не должна стать Вашей женой. Она недостойна носить имя Вашего почтенного семейства. Прилагаемые здесь фотографии свидетельствуют об этом достаточно красноречиво.

Что касается меня, то человек в зрелом возрасте имеет право на определенное снисхождение. Это и другие обстоятельства позволяют мне взять на себя заботу о мадемуазель Л.

Мое положение не позволяет подписать данное письмо. Тем не менее я уверен, Вы не сочтете его анонимным. Поверьте, я вынужден был исполнить эту неприятную обязанность исключительно в интересах сохранения Вашего доброго имени».

Зибель в изумлении повернулся к Шовелю.

— Председатель Левен написал это?

— Мало того, еще отправил фотографии жениху Лилианы. Несостоявшемуся жениху... Кстати, вы знаете этого Мартина Груффе?

— Конечно. Это хозяин таверны «Железный человек». Он перенял дело у своего отца Леона.

Шовель взял телефонный справочник.

— Так, Груффе, Леон, вилла «Светелка», шоссе Шарль-Пайо. Где это?

— Километрах в десяти от города. А таверна сразу за площадью Клебер. Я иду туда. Минут через десять выходите и вы. — Зибель покачал головой. — Надо же! Вот тебе и умный человек. Стоило после этого быть министром!

Шовель обреченно сложил документы. Акции Левена на бирже моральных ценностей стремительно катились вниз. И все равно. Убивать, наверное, можно, только не зная о человеке ничего, — силуэт, мишень...

Таверна «Железный человек» была по соседству с аптекой.

Шовель вдруг представил себя со стороны — глупый персонаж, вовлеченный в фарс, сюжет которого ему не дано прочесть.

Он толкнул ногой дверь. Зибель, привалившись животом к стойке, беседовал с широкоплечим парнем в кожаном жилете. Светлые волосы, вздернутый нос. Болтая и смеясь, он ловко наполнял кружки пивом.

— Заходите, заходите, месье, — густым басом крикнул Мартин Груффе, — желаете поужинать?

— Нет, спасибо. Кружку темного.

— Сейчас сделаем. — Он мгновенно наполнил фигурную кружку, снял дощечкой иену и понимающе подмигнул Шовелю.

Почему вдруг? Принял за туриста, отправляющегося на ночное развлечение? Неважно. Шовель выпил залпом кружку и вышел. Бессмысленно ввязываться в работу, которую Зибель проведет лучше.

Сколько сейчас? Без двадцати семь. Пора звонить Норкотту. Он заторопился к ближайшему почтовому отделению, разменял деньги и тщательно прихлопнул дверцу телефонной кабины.

— Норкотт слушает, — раздался спокойный голос в трубке.

— Добрый вечер. Я приготовил данные о судоходстве по Рейну.

— Есть что-нибудь интересное для статьи?

— Вам судить.

— Скажем... в воскресенье, двадцать часов, у вас.

— Прекрасно.

— Всего хорошего. До встречи.

С учетом условленного разрыва во времени это означало в субботу, 17.00.

В квартире на улице Мезанж пахло пиццей. Ромоло колдовал над большим противнем, сыпля соль и перец точными движениями, как он вскрывал сейф. Жестом он пригласил Шовеля за стол.

— Как жаль, старина, что мы не можем поболтать. Хотелось бы знать, что тебя толкнуло в это дело. Откуда ты родом, где твоя семья.

При слове «семья» лицо Ромоло осветилось.

— Провинция Мессина. — Руки его нарисовали в воздухе очертания маленького домика. — Мама. — Он показал дородную женщину и множество ребятишек. Потом двумя пальцами изобразил идущие ноги: — Милано.

Шовель завороженно следил за немым повествованием, словно глядя чаплинский фильм. Жизнь в Милане была трудна для подростка с юга. Но в конце концов он стал хорошим слесарем. Однажды «дон Джулиано» позвал его вскрывать какой-то ящик и заплатил более чем щедро.

— А что ты станешь делать, когда разбогатеешь?

— Мессина. Большой дом. Красивая девушка, которая вскоре превратится в дородную «маму» и народит мне кучу «бамбини». — Ромоло сделал безнадежный жест и разразился веселым хохотом.

Шовель смотрел на него неотрывно. Этот человечек шагал к своей цели сквозь голод, чуму, потрясения, войны и несчастья, возрождаясь каждый раз заново.

«Боже, — мелькнуло у Шовеля. — Ты куда более мудр, мой сицилийский друг, чем все доны Джулианы на свете. Их великие замыслы только дым. А ты и твои бамбини, вы пребудете вечно...

Кстати, ты уверен, что Ромоло об этом не ведает? Он смотрит на тебя с веселым прищуром крестьянина, разыгрывающего дурака-туриста. Ты думаешь, что используешь его, а ведь это он доит тебя...»

Шовель возвратился в «Мэзон-Руж», принял душ, постирал воротнички рубашек и лег. День был тяжелый, он мало спал накануне. Потом этот сюрприз с письмом Левена. Страсть, нежность — чувства, которые, надо думать, были подлинными у стареющего человека, цепляющегося всеми способами за последнюю любовь. Ты заслужил, Левен... Только что? И во имя чего вершится суд?..

Мысли Шовеля погружались в сон.

Он проснулся как от толчка. Что такое? Ни звука. Кто-то пытался войти? Он тихонько встал и подкрался к двери. Тишина. Открыл. Никого. На балконе тоже пусто. Время без пяти двенадцать. Наверное, приснилось.

Нервы, нервы. Спать перехотелось. Он пошел в ванную, сполоснул холодной водой лицо. А может... У портье, конечно, есть телефоны девушек, но они все на учете в полиции.

Он спустился в холл. Где-то неподалеку от отеля было ночное кабаре — вывеска мелькнула, когда он шел от дома Левена. Действительно, в переулке горели красные неоновые буквы...

Официант провел его в полутемный зал и усадил за пустой столик.

— Двойное виски. И лед отдельно.

Три пары лениво танцевали ча-ча-ча. В углу, сдвинув столики, хохотала компания юнцов. Человек с седыми висками сидел перед пустой бутылкой.

Шовель пригубил свой стакан.

— Вы танцуете, месье?

Он повернулся на голос. Перед столиком стояла высокая шатенка. Видимо, двойная порция «Джонни Уокера» заставила дирекцию заведения отнестись к Шовелю с особым вниманием.

— Танцую. Но, может, вначале вы выпьете что-нибудь? Шампанское?

Девушка села. У нее были очаровательные скулы и то особое очарование, которое свойственно юным созданиям на окраинах немецкого мира, когда венгерская, французская и итальянская кровь добавляют живость голубым глазам и оттеняют белую кожу уроженок севера. Со вкусом одета — редкая вещь в наше время, когда молодежь рядится в клоунские тряпки.

Бармен откупорил бутылку «Мумма» шестилетней давности. Двести франков. Девушка стоит их.

— Вы дали обет молчания?

— Я выслушала уже столько бреда за вечер... А шампанское в самом деле чудесное.

Она говорила с чуть певучим эльзасским акцентом.

— Значит, мне предстоит монолог?

— В ночном клубе свой стереотип. Я заранее знаю, что вы мне скажете. Вы преуспеваете в делах, несмотря на идиота-начальника и коллег-завистников. Ваша машина — самая лучшая. Вы очень уважаете свою жену. Вы неотразимы, и, если я буду ласкова с вами, я не пожалею. Правильно?

— Увы! .Мои дела складываются из рук вон плохо. Свою машину я охотно сменил бы на любую другую. Я холост. И, не будучи по натуре оптимистом, я не слишком рассчитываю на ваши ласки.

— Неплохо. Обычно мужчины скорее дадут вырвать себе язык, чем признаются, что они несчастны. Правда, случается, они рыдают у меня на плече. — Она сделала паузу. — Я имею в виду пожилых. Молодые, те просто считают, что жизнь невыносима. Недавно один молодой человек выступал тут, как Симона де Бовуар. Я посоветовала ему утопиться. Это продлевает удовольствие при самоубийстве.

— Какая начитанность!

— Необычно для платной танц-партнерши, верно?

— Ага, я выиграл! Вы первой сползли на стереотип.

Она улыбнулась.

— Выиграли. И вашим призом будет танец.

На девушке из провинциального ночного клуба было черное платье с ниткой жемчуга — просто хозяйка хорошего дома.

Оркестр вкрадчиво начал блюз. Она легко положила ему на плечо руку. И чудо произошло. Это было словно короткое замыкание, та сладкая сердечная боль, которая проходит потом и не возвращается годами... Рука на плече стала чуть тяжелее.

Музыка смолкла, а они стояли еще несколько мгновений неподвижно. Неужели все? Чудо вздрогнуло вновь с первыми тактами. Оно не отходило от них, оно было приручено.

— Который час? — тихо спросила она.

Шовель повернул кисть руки.

— Два.

— Конец. Сейчас они сыграют марш, что в переводе значит: расплачивайтесь и катитесь вон.

— Я буду ждать вас.

Бармен иронически поглядел на него, когда Шовель торопливо выкладывал деньги на стойку.

Она появилась из боковой двери, придерживая ворот пальто.

— Теперь куда?

— Я совсем не знаю Страсбурга.

— В это время здесь уже все — могила. Вы в каком отеле?

— «Мэзон-Руж».

Она поколебалась, потом решительно застегнула пальто.

— Пройдемся немного.

Они двинулись в темноту. Девушка взяла Шовеля под руку, чуть прижавшись к нему. Он жадно пил напоенный туманной влагой воздух в городе мертвых, где из живых были только они одни.

«Не воспаряй, — осадил его внутренний голос. — Просто вы болтаетесь по городу — едва оперившийся шпион и профессионалка...».

На улице Алебард она остановилась возле старинного дома, второй этаж которого нависал над тротуаром, и вопросительно посмотрела на Шовеля. Ален сделал шаг к парадному. Они поднялись наверх. Девушка долго искала в сумочке ключ.

Комната в мансарде была довольно просторной.

— Вы живете одна?

— Да.

— Как вам удалось найти такую прелесть?

— Это квартира моей бабушки. Вам нравится? Располагайтесь, я сейчас вернусь.

Широкий диван, застланный шотландскими пледами, со множеством подушек, глубокое кресло, испанская шаль на зеркале, причудливая рама, хрустальные висюльки на люстре, репродукции гравюр Доре и Гойи, полки забиты книгами — классика, библиотека «Плеяды», словари, дешевые карманные издания, на полу стереопроигрыватель. Типичная обстановка интеллигентной девушки, у которой есть вкус и мало денег...

Она появилась с охапкой дощечек и опустилась на колени возле решетки камина, чиркнула спичкой. Пламя побежало по бумаге.

Она хотела встать, но он удержал ее за плечи.

— Куда вы опять?

— Приготовлю бутерброды и кофе.

— Проголодались?

— Нет, это вам.

— Поставьте какую-нибудь музыку и давайте посмотрим на огонь.

Она склонилась над проигрывателем. Глубокий звук виолончели заполнил мансарду.

— Это что?

— Ля-мажорный квинтет Дворжака, — улыбнулась. — А я Микки.

— Ален.

Он уселся на ковер. Она положила ему голову на плечо и вытянула ноги. «Боже, такого не бывает», — подумал Шовель.

— Микки... А ведь я уезжаю завтра. Но если вы скажете, вернусь через неделю.

Она смотрела на него растерянно, губы то расползались, то сжимались в сомнении, надежде, борьбе.

— Да, — прошептала она.

Он потянулся к ней, но она отодвинулась...

— Еще кофе?

— Нет, спасибо. Продолжай...

— Бабушка переехала жить к дяде и оставила мне свой чердак. Она так и не простила матери, что та снова вышла замуж после смерти моего отца. В качестве платы за жилье я обязана выслушивать наставления по телефону и являться по воскресеньям к ней на обед. Иногда мне казалось, что это слишком дорого. Правда, бабушка прелесть. Вот. Я проработала три месяца в универмаге, в отделе мебели. Целый день на ногах. К вечеру так уставала, что уже не могла читать. Решила возобновить занятия в университете, а для этого приискать вечернюю работу. Один приятель, он в консерватории, привел меня в этот клуб. Там я танцую с десяти вечера до двух ночи. Зато через год получу диплом. Мечтаю уехать преподавать куда-нибудь подальше. В Испанию или Англию. Новая жизнь!

Шовель улыбнулся. Короткое замыкание было не случайным: они походили друг на друга во всем. Даже в своих грезах.

— Страсбург не пляс Пигаль. Жена хозяина — она играет на пианино — обращается со мной как с дочерью. Кстати, сегодня меня ждет выволочка. Ушла с клиентом, представляешь!

Она ткнулась носом в его шею, и Алена вновь охватила сладкая боль в сердце, которой... да, которой никогда не было ни с Женевьевой, ни со всеми остальными...

Часы на башне собора пробили двенадцать. Шовель встрепенулся.

— Тебе пора?

— Да. Но в следующую субботу в это же время ты будешь меня ждать здесь, в мансарде...

— Да. Здесь, в мансарде... «И сердце выну для тебя».

— Верлен! Ты не находишь, что слишком начитанна даже для учительницы?

— Как доехали? — осведомился Шовель.

— Европа сошла с ума. По субботам обязательно должна быть плохая погода — снегопад, метель, гололед, иначе машины забьют дороги в два слоя. Полчаса пересекал границу. — Норкотт положил на стол чемоданчик из натуральной кожи. — Итак?

— Мы пропустили через частый гребень квартиру Лилианы и контору Левена. У девицы вот эти два письма. — Он протянул фотокопии. Англичанин внимательно прочел их и кивнул. — У Левена в сейфе лежит завещание и список бумаг, хранящихся в «Лионском кредите». Документ № 18 адресован министру юстиции, возможно, это и есть «страховка».

— Скорее всего. И извлечь ее будет весьма трудно. Во всяком случае, за то короткое время, которое у нас есть.

— Тогда...

— Совершенно верно. Тогда Левей перестанет быть козырным тузом. Нам во что бы то ни стало надо избежать вмешательства политической полиции и контрразведки. Вы думаете, на бульваре Мортье будут сидеть сложа руки, когда газеты разразятся заголовками типа «Дело Левена: новая затея барбузов» (1 Буквально — «бородачи». Кличка, закрепившаяся за агентами французских специальных служб. (Примеч. пер.)).

Шовель поднял брови.

— Да, дорогой мой. Мы остаемся невидимками только до той поры, пока не смотрят в нашу сторону. Следы остаются всегда, и хорошие профессионалы умеют их находить. Пример: откуда Зибель узнал о связи Левена с Лилианой?

— У него приятель в полиции, рядовой инспектор, любитель посплетничать за бутылкой красного. Думаю, что вряд ли вспомнит случайный разговор.

— Гм... Как сказать. Навести на след чиновника, прибывшего расследовать это дело из Парижа, — значит проявитьспособности...Нет, Ален, малейшее подозрение, что Левен стал жертвой преднамеренной акции, рискует высветить нас. Надо, чтобы дело оставалось чисто уголовным, подведомственным местной полиции

Окончание следует

Перевел с французского А. Григорьев

Рубрика: Роман
Просмотров: 5305