Заповедная осень на Врангеле

01 сентября 1978 года, 00:00

Заповедная осень на Врангеле

Мы прилетели на остров Врангеля в августе 1977 года. Нас было двое: Станислав Беликов, научный сотрудник Центральной лаборатории охраны природы Министерства сельского хозяйства СССР, и я — журналист, исполнявший обязанности рабочего. Наша экспедиция замыкала цепь многолетних исследований белого медведя на острове (к слову, на Врангеле я бывал уже много раз, и он по-прежнему притягивал магнитом). В этот сезон мы надеялись поймать «момент» залегания медведиц в берлоги. Другой задачей был сбор материала для проекта, который помог бы развернуть научную работу в этом, первом в стране, арктическом островном заповеднике. Создали его, как известно, в 1976 году.

На острове нас встретили работники заповедника и участники экспедиций, проводившие здесь свои исследования. Встретил и коллега Стаса по лаборатории Валентин Чистяков, прибывший на остров несколько раньше нас. Работа началась.

I

Вертолет взял курс на маленький островок Геральд, одиноко стоящий во льдах Чукотского моря в сорока милях от Врангеля. Для начала работники заповедника решили показать «свои» владения.

Черным драконом всплывает Геральд из воды — есть и голова, и спина, и полузатопленный хвост. Берег почти везде отвесен, много гротов, пещер. Но он обитаем: вот сорвалась со скалы стая птиц, вот песец, воровато озираясь, перескочил через ручей. Не видно медведей, но и они живут на острове. Как-то весной биологи насчитали на береговых террасах больше двадцати вскрытых берлог.

Сделав несколько кругов, садимся на спину «дракона». «Через час уходим», — предупреждают пилоты. Понимаем (погода здесь всегда неустойчива), не спорим, скатываемся по острым камням в долину и устремляемся к морю. Там птицы, и еще ни один орнитолог не дал описания их.

В круглой чаше залива, между двумя мысами, планируют и кричат чайки, носятся чистики и еще какие-то птицы, похожие на попугаев, с толстыми красными клювами.

Завязывается спор.

— Тупики!

— Не тупики, а топорки. Тупики в Восточной Арктике не водятся.

— А топорков вообще нет в природе. Есть топорики, но у них брюшко черное, а не белое.

— У молодых белое!

— Что вы, братцы, это ипатки, — заявляет Стас.

Да, без определителя не разберешься. (Разобрались, когда вернулись. Действительно, оказались ипатки. До сих пор в этом районе они не значились.)

Разгоряченные, вваливаемся в вертолет, и он сразу взмывает вверх. В голове молоточками: «Тупики, топорики, ипатки, тупики, ипатки, топорки...»

Два неба, одно над головой, другое под нами — так пронзительна морская синь, так ослепительно белы льдины. Но впереди черным парусом мыса Уэринг уже надвигается Врангель. Мы огибаем восточную и северную оконечности острова, вдоль которых тянутся, переходя одна в другую, узкие и длинные косы — Бруч, Андрианова, Чичерина, Муштакова. Сверху они похожи на пилы, обращенные зубьями к берегу. Мелькнул охотничий домик.

Заповедный остров Врангеля, где водятся белые медведи, моржи и самые разные птицы, где можно встретить торчащий из земли бивень мамонта, отдан сегодня ученым для широких исследований.

...Лет пятнадцать назад я шел по косе к этому дому. Стоял июнь, вокруг, словно на соревнованиях, бегали кулики, перелетали утки, из воды то и дело выскакивал блестящий поплавок нерпы. Это место отмечено для меня видением розовой чайки. Видел ли я ее в самом деле или она мне только почудилась? Может, это солнце на мгновенье окрасило перья обыкновенной чайки? Нет, я и сейчас, закрыв глаза, вижу, как она перелетела от одного облака к другому и даже выронила перо, которое тут же растаяло.

Первыми тогда встретили меня собаки. Потом из дома вышел Эплерекай, могучий, широкоскулый чукча, и жена его Маша, по прозвищу Рукавичка, доходившая мужу до подмышки. Эплерекай улыбнулся, отчего лицо его стало еще шире, вернулся в дом и вынес оттуда бутылку. Она была из толстого темно-зеленого стекла, красивой, необычной формы.

— Вот нашел на берегу.

Внутри было письмо на трех языках — русском, английском и японском. Океанографический институт в Калифорнии просил того, кто найдет бутылку, ответить на несколько вопросов и отослать ответ по почте. За это даже полагалось вознаграждение — один доллар. Бутылку я сохранил. А вот от доллара отказался, написав: «Господа! Бросьте в море на мой доллар еще одну бутылку, и пусть тот, кто найдет ее, получит такое же удовольствие, как я». Блаженной памяти романтические времена!

Теперь, я знаю, дом Эплерекая пустует. Однажды байдара, в которой он охотился вместе с женой, перевернулась, и потом их тела нашли на берегу...

Слева от нашего вертолета встала плотная завеса тумана. Мы достигли северо-западной оконечности острова и теперь поворачиваем на юг, держа курс к дому охотника Чайвына. Хотя остров и стал заповедником, нескольким чукчам и эскимосам разрешена охота на морского зверя и добыча песца. Чайвын стоит на крыльце, маленький, крепкий, уже совсем седой, щурится от солнца и машет рукой.

Дом Чайвына чистый, просторный. Большая семья — и сыновья, и дочери. Приятно смотреть, как отец обращается с ними: никаких криков, понуканий, отчитываний, но они-то знают, что он все видит, и потому стараются изо всех сил.

Мы были у Чайвына недолго. Договорились о том, когда забрать его младших в школу, что из продовольствия доставить. Когда сели в вертолет, пилоты сообщили: «Возвращаемся. Горючее на исходе». Итак, мы не захватили только юго-западную часть острова — мыс Блоссом, лежбище моржей. Может, оно и к лучшему, доберемся туда как-нибудь иначе.

Остров ярко освещен солнцем. Словно стада мамонтов, одна за другой, ползут горные цепи. Непроницаемы ущелья. На равнинах замирают, подняв головы, осторожные олени. Сверкнула вечным снегом вершина горы Советской — самая высокая точка острова. За ней горы оборвались, открылось море с широкой береговой полыньей, подкова бухты Роджерса, тесно сгрудившиеся домики поселка.

Заповедный остров Врангеля, где водятся белые медведи, моржи и самые разные птицы, где можно встретить торчащий из земли бивень мамонта, отдан сегодня ученым для широких исследований.

II

Ночь. В сумеречном свете по бухте скользят белые, как призраки, льдины, на горизонте — дымка и темнота. И вдруг в этой дымке проступает круглое зерно света. Как маленькое забытое солнышко. Некоторое время оно стоит так, потом начинает разрастаться, дробиться на горсть огней, красных, оранжевых, белых, огни выстраиваются в четкий треугольник — пароход! Его ждали давно, тысячу раз спрашивали: когда, какой? — мысленно сопровождали в далеком пути. На высоком берегу собрались люди, передают друг другу бинокль, переговариваются вполголоса. Тут же бегают, виляя хвостами, собаки. Взлетает ракета — шутка ли, первое судно года. Их будет немного: грузовое, угольщик да еще, может, исследовательское заглянет. И снова на целый год опустеет море.

Завтра мы тоже отправимся в плавание. Идем вшестером на вельботе вдоль южного берега острова на мыс Блоссом.

...Долгий, на полдня, закат. Ровно тарахтит «Вихрь». Море чистое, только на горизонте, к югу — полоса льдов. На корме, за рулем, важно восседает облаченный в кухлянку наш капитан Вадим Винниченко. Этакий начиненный здоровьем шар с пышной светлой бородой и красными от ветра скулами. У него неунывающий нрав, страсть к приключениям и авантюрам. Яхтсмен, стрелял из лука, объезжал коней, учился в летном училище. Словом, лихой человек. На острове он недавно. До этого работал в одном из южных заповедников, теперь вот решил узнать Север. Есть у него, впрочем, и одна слабость — тяга к чудесным историям. «Вадим, — предупредили мы его, — еще один рассказ, и мы перестанем тебе верить».

Рядом с ним, у мотора, пристроился Володя Шубин. Он из Кандалакшского заповедника, приехал сюда к друзьям в отпуск и сразу включился в работу, словно век прожил здесь. Север ему знаком и заповедное дело тоже.

Дальше на двух скамейках попарно — Стае и Валя Чистяков; на самом носу — мы с Женей Кузнецовым, микробиологом из МГУ. Валентин вооружился фоторужьем и целиком поглощен съемкой. Женя то и дело опускает руку за борт — набирает в склянки пробы воды. Случайно, в первый и, вероятно, единственный раз, собрала нас судьба; но нам легко и интересно вместе и есть чему поучиться друг у друга.

С высоты долетает знакомый гогот, и, вглядевшись пристальней в прозрачное выцветшее небо, различаешь в нем стремительный пунктир. Над берегом, параллельно нам, тянутся стаи белых гусей. Они покидают остров и сейчас движутся туда же, куда и мы, к мысу Блоссом, там пункт их последнего отдыха перед отлетом.

Вообще остров Врангеля — родина белых гусей, одно из немногих мест на земле и единственное в нашей стране, где выводит потомство эта красивая редкая птица. А когда-то белый гусь гнездился на всем восточном побережье Ледовитого океана, от мыса Дежнева до устья Лены. Хищническое истребление его привело к тому, что он остался только на острове Врангеля. Но и здесь раньше его было куда больше.

Сейчас во время перелета никто не решится выйти из поселка с ружьем. Около гнездовья каждое лето живет группа орнитологов, которые сторожат птиц не только от людей, но даже и от песцов. А каких-нибудь десять лет назад эпидемия гусиной охоты охватывала всех островитян от мала до велика...

Гусь на гнезде беззащитен, бери его хоть руками. Почти беззащитен он и во время линьки. Идешь по тундре и видишь вдали озеро. Приблизишься, и вдруг оно... поплыло. Оказывается, это стая линных гусей. Хорошо, если ты пешком, — за ними не угонишься. А вот если на вездеходе...

В первую мою зимовку на острове я оказался свидетелем такой охоты. Вездеход, а в нем несколько человек (двое с ружьями), шел как раз на Блоссом. Впереди показалось гусиное «озеро», водитель сразу рванул газ. Довольно быстро мы догнали стаю и с ходу врезались в нее. Гусиный и человеческий крик, треск выстрелов, рев мотора — все смешалось в какую-то дикую какофонию. Хотелось одного: зажать уши, закрыть глаза, не видеть, не слышать. Не помню, сколько птиц мы насобирали, а вот тошноту и стыд чувствую даже сейчас. Тогда же я понял, что жестокость к другому живому существу неизбежно заражает и отравляет самого человека. Терзая птиц, люди терзали и самих себя, устроив бойню, убивали в себе великое чувство жалости, сострадания — начало всякой доброты. Так уж устроена природа, и она умеет отомстить за себя неожиданным образом.

За последнее время сделано многое для защиты и охраны белого гуся. У нас охота на него полностью запрещена, охраняется он и на зимовке, в Калифорнии. И все же численность его продолжает падать.

Главным врагом врангелевских гусей стал ныне песец. Когда гнездовье было большим и плотным, этот разбойник боялся проникать в него и кормился на окраинах. Теперь же поредевшее гнездовье стало более уязвимым, и песцы устраивают свои кровавые пиршества где им вздумается.

Другие враги гусей — олени. Завезенные сюда впервые в сороковых годах, они быстро размножились и сейчас наносят вред не только уникальной растительности острова, но добрались и до птиц. В поисках корма они вытаптывают гусиное гнездовье, а бывает, поедают и яйца.

Вот она, механика природы! Человек внес дисгармонию, ослабил вид, и теперь его добивают другие животные, те, которые раньше не были его врагами.

Обо всем этом рассуждали мы, глядя из вельбота на тающие в осеннем небе живые клинья. И в воображении вставала такая картина. Уменьшенный до размеров глобуса земной шар. Из крохотной точки в Ледовитом океане снимается гусиная стая. Вот она пересекла пролив Лонга, миновала Чукотку и Берингово море, сравнялась с Северной Америкой. Но там ее ждет смертельная опасность — многочисленные охотники-любители, вооруженные скорострельными ружьями-автоматами. Дело в том, что на Американском побережье добыча белого гуся при перелете разрешена. Там, видимо, сигнал бедствия еще не услышан. А птицы не знают государственных границ. И счет смерти растет.

...На следующий день уже в сумерках мы подошли к мысу Блоссом. Высадились у домика выносной полярной станции (1 Так называются маленькие полярные станции, работающие только в период навигации.). «Удручающий комфорт!» — заявил Валентин, сменивший фоторужье на поварешку. Дом сейчас пустует, в нем находят временное убежище только экспедиционники вроде нас да еще медведи иногда хулиганят — выбивают окна. А когда-то здесь каждое лето кипела жизнь.

О выносной на мысе Блоссом стоит рассказать особо. Тем более что она уже несколько лет как прекратила свое существование. Должно быть, современное развитие службы погоды, средств связи и навигации упразднило ее. Насколько мне известно, никто никогда не писал об этой станции, да и вряд ли напишет. Обычная безвестная труженица Арктики, ушедшая на пенсию. Таких немало. Впрочем, обычная ли? И бывает ли вообще на Севере что-нибудь обычное?

В доме я наткнулся на кипу старых архивных материалов и целую ночь рылся в них. Здесь были копии отчетов за разные годы, истертые, разлохмаченные инструкции и наставления, расписания радиосроков и метеонаблюдений, зачитанные книжки без начала и конца, груда телеграмм, служебных и личных, даже страничка «самодельной» сказки, которая начиналась так: «Зима сменялась летом, лето зимой, и столько прошло лет и зим, что забыли люди начало этой истории...»

Медленно оплывала свечка, ветер доносил с моря ворчанье моржей, из спальников слышалось мерное посапывание. Я перебирал лист за листом, и вся жизнь выносной, в ее буднях и происшествиях, проходила перед глазами как пестрая перепутанная лента.

Я узнал, что станция была основана в 1941 году. «На мачте, — читал я, — была укреплена металлическая пластинка с именами первых работников...» С сорок первого каждый год сюда «забрасывали» на собаках, тракторе или вездеходе трех — реже двух — человек. Они оставались здесь с мая по октябрь, ведя круглосуточные синоптические, гидрологические и ледовые наблюдения.

Дом был построен сравнительно недавно. До этого «летовщики» ютились в маленьком балке на полозьях, спали на тесных нарах, работали на одном столе, тут же и ели, сами пекли хлеб, отапливали жилище железной печкой — от нее бросало то в жар, то в холод... Бессонные ночи на краю света, отрыв от близких, болезни, от которых надо было лечиться самим, испытание на совместимость, постоянные нашествия медведей («6 октября мимо нас прошло восемь медведей. Свалили метеобудку, разбили приборы»).

Кто эти люди, где они теперь? Основные архивы, видимо, хранятся на полярной станции в бухте Роджерса или в Певекском радиометцентре. В бумагах, которые сохранились в доме, я нашел только несколько фамилий: Чернов, Клейменов, Лазарев, Васькин, Сиротин, Чебуров... Некоторых из этих людей я знал, они и сейчас работают на разных полярных станциях. А остальные? За все время существования выносной их было около ста человек.

Одно короткое слово — выносная. И папка отчетов. А надо бы сохранить память о тех, кто работал здесь, и не просто помнить, а может, записать на металле и укрепить на мачте, как это было задумано в сорок первом: «Здесь с 1941 по 1973 год работала выносная полярная станция Главсевморпути».

В двух километрах от домика выносной — коса, на которой залегают моржи. Была надежда, что мы застанем их выход на берег.

Первых моржей встретили еще по дороге, в бухте Сомнительной. Одно стадо паслось в воде, другое грелось на льдинах. Одна такая льдина оказалась совсем близко, и моржи во главе с великаном вожаком, поплюхавшись в воду, устремились к нам. Пришлось прибавить скорость...

Осматриваем пустующее лежбище. Оно завалено полусгнившими моржовыми тушами. Трупы зверей остаются здесь после каждой залежки. Моржи лежат плотно, иногда в два-три слоя, устраивают побоища и, бывает, давят больных, слабых и малышей. Так что есть какой-то процент естественной гибели. Но гораздо больше жертв остается, если моржей потревожат. В прошлом не раз случалось, что ледовый разведчик потехи ради проходил над лежбищем на бреющем полете, и тогда моржи в панике устремлялись в воду, давя и калеча друг друга.

До последнего времени поголовье моржа неуклонно сокращалось. Только сейчас в результате принятых мер (в СССР государственный промысел моржа запрещен с 1956 года, запрет введен также в США, Канаде и Норвегии) удалось стабилизировать численность зверя. Есть даже сведения, что она начала расти.

Раньше и теперь. Охота и охрана. Никто сейчас без специального разрешения не может посетить лежбище, охраняются также прибрежные воды. Так что за судьбу лежбища можно быть спокойным.

В один из последующих дней мы с Женей Кузнецовым вновь отправились на косу. И встретили там... хозяев. Большой морж с желтыми неровными клыками грелся на песке. Учуяв нас, он поднял голову и недовольно рявкнул. Другой спал на отмели, выставив из воды бурую морщинистую спину.

Мыс Фомы расположен к северу от Блоссома, километрах в двадцати пяти. Он маячил на горизонте черным уступом, горел и плавился на солнце. Мы решили добраться до него, знали, что на нем есть большой, совсем не изученный птичий базар. Кроме того, возле мыса, на склоне горы Томас, по предположениям, когда-то жили... онкилоны. Те самые легендарные онкилоны, которым посвятил свою знаменитую книгу «Земля Санникова» Владимир Обручев. Те онкилоны, которых давно уже нет, и неизвестно, куда они делись.

По преданию, когда-то онкилонов было больше, чем звезд на небе, чем птиц на береговых скалах, чем рыб в море. Их жирники горели по побережью Ледовитого от мыса Шалагского до Берингова пролива. Вражда между ними и кочевниками-оленеводами привела к тому, что к началу XVII века берег опустел, на нем осталось только одно онкилонское племя под водительством Крехая. Лейтенант Фердинанд Врангель, путешествуя в начале прошлого века в поисках острова, названного впоследствии его именем, записал о Крехае, что вождь онкилонов «долгое время скитался и наконец скрылся на м. Ир-Кайпи, где доселе видна природная стена, за которой он поселился. Но молодой чукча Еррим, жаждая мщения за смерть отца своего, нашел средство ворваться туда...»

Темной ночью последние онкилоны спустились на ремнях с отвесных скал Ир-Кайпи и «на пятнадцати байдарах убежали в незнакомую землю, в ясные солнечные дни видную с мыса Якан».

Так гласят легенды. А что говорят ученые? У них нет единого мнения на этот счет. Однако они в основном сходятся на том, что онкилоны — это древнеэскимосское племя, исчезнувшее до середины XVII века, и что само название «онкилоны» происходит от чукотского «анкальыт», что значит «береговой житель». На Ир-Кайпи (сейчас мыс Кожевникова) в разное время вели раскопки Норденшельд, Нордквист и магаданский археолог Н. Н. Диков. Были найдены остатки поселения и множество вещей, принадлежащих онкилонам. Но куда отправились те самые пятнадцать байдар и что с ними стало? С мыса Якан «в ясные солнечные дни» видна только одна земля — остров Врангеля. Стало быть, онкилоны ушли туда?

Имелась ниточка, следуя за которой можно было бы распутать клубок. В Москве, в Мерзляковском переулке, живет геолог Леонид Васильевич Громов. Известный ученый, участник войны, заслуженный человек. В свое время он проводил изыскания на острове Врангеля. В одну из встреч с Леонидом Васильевичем мы заговорили об онкилонах.

— В тридцать седьмом году, — вспоминал он, — добрался я до Блоссома. Там в это время охотился эскимос Айнафак. Он говорит: «Начальник, я землянку нашел». — «Какую землянку?» — «Старую, — говорит, — наверно, эскимосскую». Чудит, думаю, человек. Ну, какая старая землянка на Врангеле? Здесь и люди-то поселились лет десять с небольшим.

Утром повез он меня на мыс Фомы. Там свернули в тундру и действительно наткнулись на остатки какого-то полуподземного жилья. Ровная площадка, из мха куски бревен торчат — полусгнившие, трухлявые. Копнули мы их. Вещи стали попадаться: наконечник копья из моржового клыка, лопатка весла, кости животных, костяной гарпун. Одним словом, правду Айнафак сказал: землянка древняя, по типу эскимосских нынлю. И еще одна загадка. Нашел я там бусинку. Голубого цвета... А ведь бусы — привозной для Чукотки предмет, туда бусы попали, по всей вероятности, только с приходом русских. Так кто же обитал в этой землянке? Может быть, онкилоны?

— А где теперь ваши находки? — спросил я.

— Не знаю. Тогда же сдал их на полярную станцию. Вскоре я уехал в Москву и по свежим следам напечатал статью об этом в «Проблемах Арктики». Потом война, после войны — новые дела. Я часто вспоминал о голубой бусинке, да руки все не доходили. Не знаю, куда она теперь закатилась. Ищите, может, обрящете...

Я припомнил этот разговор с Громовым, когда мы обошли Блоссом и по широкой полосе чистой воды добрались до Фомы. Мыс этот, сложенный из наклонных слоев аспидно-черных сланцев, вблизи еще более красив, чем издалека. Но — увы! — птичий базар на нем уже распался, и одни только беринговы бакланы, поводя хохлатыми головами на длинных шеях, встречали нас.

Густой туман прикрыл скалы. Мы высадились на галечнике и, рассыпавшись цепью по склону горы Томас, отправились на поиски. Найти что-либо в таком тумане было мудрено. Однако вскоре раздался крик Володи Шубина. На бугристом склоне, метрах в пятистах от берега, мы увидели прямоугольную площадку. Ее опоясывали распавшиеся гнилые бревна. Такие же куски дерева выглядывали из-под дерна и в центре площадки. Возможно, это были остатки рухнувшей крыши землянки.

Но почему землянка находилась в таком удалении от берега? Может, с той поры, когда здесь жил человек, море отступило?

Значит, это было очень давно, несколько столетий назад. Голубая бусинка скорее всего попала на Чукотку не раньше XVII века. А онкилоны, по легенде, оставили материк в первой половине XVII века... Выходит, могли быть и они.

Увлеченные поисками, мы не сразу заметили, что ветер переменился, льды начали медленно дрейфовать, отрезая нам обратную дорогу.

Видно, потревожили мы дух старого Крехая, и Бородатый Ворон, покровитель его племени, поднялся и полетел впереди вельбота. Лед все теснее прижимало к берегу, приходилось все время лавировать. Важно было обойти Блоссом — около него уже образовался затор. Еще издали мы увидели странную картину: возле берега льдины неслись в сторону, обратную общему движению льда, как если бы кто-то под водой с силой толкал их.

Это был так называемый сулой, упомянутый еще Дежневым, — стремительное водоворотное течение у мысов. Утром мы его не заметили. Может, потому, что был отлив?

Блоссом надо обойти, забираться далеко от берега опасно, и наш капитан двинул суденышко между двумя несущимися льдинами. Казалось, мы уже проскочили, но тут вельбот вдруг приостановился — зацепился винтом за подводную часть льдины. Этого и ждал Бородатый Ворон. Льдины сошлись, раздалось зловещее «Кррракк!» — в вельбот хлынула вода, и он пошел левым бортом под лед. Мы выскочили на налезающую льдину, успев захватить только весло, багор и рюкзак с продовольствием. Вельбот почти до краев наполнился водой.

Плавания на вельботе, пешие маршруты, долгие дни и ночи в построенных порой своими руками снежных домиках — все это будни исследователей, работающих на острове.

Берег недалеко, метрах в ста пятидесяти, но до него — живое крошево льда. Кто-то крикнул: «Держимся вместе!» Возникла та нервная цепочка, которая связывает людей в минуту опасности, по которой передает сигналы последний трезвейший расчет и за которой уже нет Ничего — срыв, пустота, тьма...

Через несколько секунд вправо, ближе к берегу, оказалась льдина, подобная нашей, и между нами третья, поменьше. Образовался мостик. Не сговариваясь, мы начали прыгать по нему, один за другим. Последний прыгал, когда льдины уже расходились, мы приняли его на руки. А к той льдине, на которой мы теперь очутились, — тоже случайность! — причалила еще одна, ноздреватая, полузатопленная, с виду ненадежная. И до берега от нее — полоса чистой воды.

— Прыгай! Догребем!

— Не прыгай! Развалится!

Шагнул один. Держит. Второй, третий — все! Начали судорожно грести веслом, багром. И догребли. А на берегу обнялись.

— Теперь мы крестники, — сказал Вадим. — Сегодня у нас у всех день рождения!

Все дальше в море уплывал рюкзак с провиантом — мы забыли его на льдине, которая раздавила вельбот. Сам же вельбот, а в нем фотоаппараты, бинокли и прочие вещи, неожиданно развернуло и потащило вдоль берега, совсем близко. Схватить бы, но песок круто уходит в воду и рядом лед. Топтались, примеривались... Решился Вадим — бросился по пояс в воду и багром зацепил, веревку, свисавшую с носа вельбота...

Через час оконечность мыса выглядела так. У берега, привязанный к большой стамухе — льдине, сидящей на песке, покачивался вельбот с широкой пробоиной в правом борту и лопнувшим днищем. Невдалеке, закрытое парусом, лежало в куче содержимое вельбота — мотор, весла, мачта, якорь, рабочий инструмент, канистры с бензином. Мы в это время уже сидели в доме выносной и отмечали наш день рождения. В доне, слава богу, был запас круп, муки и целая фляга спирта.

Небольшое послесловие к вельботному маршруту. Вижу перед собой серьезное, нахмуренное лицо бывалого полярника.

— Выдрать бы вас как следует. Где техника безопасности? Где спасательные жилеты, рация, запасной мотор? Вы не имели права уходить налегке!

Что правда, то правда. Мы тоже всегда считали, что происшествие в экспедиции всего-навсего результат недосмотра, непорядок в работе. Но что же оставалось делать, если на острове в это время не оказалось ничего из перечисленного? Свернуть работу? И не было бы тогда ни птиц, ни моржей, ни онкилонов. Не было бы ни снимков Валентина, уже месяц спустя попавших на выставку по охране природы в Москве, ни Жениных микробиологических проб, сделанных на острове впервые. Да и научный проект по организации работы в заповеднике, над которым трудился Станислав Беликов, не был бы таким полным и доказательным.

Плавания на вельботе, пешие маршруты, долгие дни и ночи в построенных порой своими руками снежных домиках — все это будни исследователей, работающих на острове.

III

Стих вдали шум вездехода, и мы со Стасом остались одни. Было солнечно, тепло, со всех сторон нас обступила тишина. Неужели это Дрем-Хед — без пронизывающего ветра и свирепого мороза? Взобравшись на перевал, мы остановились.

— Помнишь? — спросил Стас.— Здесь была берлога Удивленной...

Еще бы не помнить! В марте 1972 года мы тоже приезжали сюда вдвоем. Дрем-Хед, небольшой горный массив в северо-западном углу острова, показался мне тогда седой неприступной крепостью. Он сверху донизу был перепоясан, как дорогами, снежными террасами, и камни на вершинах торчали угрюмо и прямо. А над вершинами кольцами клубились облака, будто в центре гор кто-то дышит...

Прирожденный бродяга, белый медведь круглый год кочует в Ледовитом океане, но детей своих рождает на твердой земле. Дрем-Хед — самый большой в мире медвежий «родильный дом»; каждую осень до полусотни медведиц приходят сюда, чтобы залечь в берлоги и вывести под снегом потомство. В марте они начинают вскрывать берлоги и выходят с малышами «в свет». К этому-то времени мы и поспешили тогда на остров. Программа работ предусматривала мечение медведиц (для чего надо было на время обездвижить их с помощью ружья, стреляющего шприцами со специальным раствором), изучение экологии, поведения и численности зверей, положения и устройства берлог.

Однажды мы поднялись к этому перевалу и, как обычно, наверху решили передохнуть. Стоял жгучий мороз, и воздух был полон сверкающих нитей, будто кто-то с неба осыпал землю праздничной мишурой.

Вдруг мы услышали глухой удар, шорох — метрах в пятнадцати от нас снег взметнулся, и из-под него появилась черная точка медвежьего носа. Мы залегли за камнями. Нос, будто перископ, медленно поворачивался во все стороны. Скоро к этой точке прибавилось еще две — глаза. Такое же неспешное внимательное кружение. Рывок — голова взлетела над снегом, образуя прямую с длинной мощной шеей. Снова разведка носом. Еще рывок — на снегу широкая грудь и две лапы. И потом уже плавно вздыбилась спина, выросли задние ноги — она встала перед нами.

Неторопливо оглядывает окрестность, словно проверяя, все ли в порядке: по-прежнему ли светит солнце, на месте ли горы и море. И это царское величие, это спокойное сознание силы поражает больше всего.

Белый медведь, как, пожалуй, ни одно другое животное, пользуется вниманием ученых. На острове, в горах Дрем-Хеда, — самый большой в мире медвежий «родильный дом».

Несколько раз она встряхивается всем телом, отчего лимонный мех ее окутывается облачком снежной пыли, и начинает прогулку вокруг берлоги. Мы переглядываемся — медведица уже в нескольких шагах и явно направляется к нам. Вскакиваем, бежим — летим! И последнее, что видим, оглянувшись; застывшая фигура медведицы, взгляд — в упор, и пасть, уже без всякого величия, совсем по-человечески приоткрытая от удивления.

Потому мы и назвали ее Удивленной. Много у нас было медведиц, и всем мы давали имена: Лежебока, Хулиганка, Терпеливая... Но эта оставалась любимой. Может, из-за того, что встречи с Удивленной — редчайший случай, когда удалось увидеть первый выход медведицы из берлоги. Может, потому, что знакомство с ней было особенно долгим. А, впрочем, всегда ли мы знаем, за что кого-то любим?

...Наша избушка изрядно постарела и износилась за прошедшие годы, но еще вполне годилась для жилья. Мы подремонтировали ее, хорошенько убрали и протопили, поужинали и забрались в спальники.

Два первых дня без устали лазили по горам и не встретили ни одного зверя. По пути собирали медвежьи черепа, их здесь накопилось довольно много — и стародавних, и более свежих, тех, что остались после разных охотничьих сезонов. Нашли с десяток временных лежек медведей — углублений в щебне со следами шерсти, в них звери отдыхали и отсыпались. Как мы предположили, медведи еще не вышли на берег и оставались во льдах, кромка которых еле виднелась в море.

На третий день решили осмотреть Малый Дрем-Хед — группу гор, расположенных километрах в трех к западу от Большого Дрем-Хеда, ближе к морю. Но и там зверей не было.

Обследуя террасы, мы на какое-то время потеряли друг друга из вида. Близился вечер. Решив, что Стае спустился к морю, я направился туда. Вприпрыжку сбегаю вниз, щебень летит из-под ног, и вдруг вижу перед собой голову медведя. Он тянет шею из-за большого камня, и в этом тревожном гибком движении сквозит что-то змеиное. Ну и ну! Возьми я немного правее, въехал бы прямо ему на спину. Согнувшись, карабкаюсь назад — вверх, вверх — лишь бы не двинулся за мной. Нет, вроде не преследует. Забравшись наверх, вижу Стаса.

— Наверно, ты его здорово напугал, — невозмутимо комментирует он мой рассказ.

Чтобы получше рассмотреть зверя, мы поднялись на вершину горы и вместо одного медведя видим... двух. Тот, на которого я наткнулся, лежит как ни в чем не бывало, свернувшись клубком, мордой и лапами к склону. Похоже, что спит. А у самого подножия еще один соня — этот устроился на боку, вольготно раскинув лапы.

Я навел бинокль на Большой Дрем-Хед и обнаружил на темном его склоне неподвижное белое пятно. Мишка, не иначе. Бинокль чуть в сторону — и в окуляре четвертый зверь вышагивает по распадку. Вот тебе и на! Выходит, не так уж пусты эти горы!

Вернувшись в избушку, мы вытянули на нарах гудящие ноги.

— Стас, а медведицы рожают раз в три года?

— Ну да.

— Значит, Удивленная и в этом году может прийти сюда?

— Ну, уж вряд ли. Арктика велика. Хотя кто ее знает?

Уже в полусне снова вспоминаю Удивленную.

Белый медведь, как, пожалуй, ни одно другое животное, пользуется вниманием ученых. На острове, в горах Дрем-Хеда, — самый большой в мире медвежий «родильный дом».

...Багровое солнце висело над ее берлогой. Я был на противоположной стороне узкого распадка, выделяясь как клякса на чистой бумаге. И тут появилась Удивленная.

Выйдя из берлоги и деловито осмотревшись, она сразу направляется к площадке, где мы лежали накануне. Убедившись, что там никого нет, возвращается к берлоге и валится на бок. Так, боком-боком, она ползет немного, переворачивается через спину и вновь ползет, уже на другом боку. Потом вытягивает вперед шею, подгибает передние лапы и, отталкиваясь одними задними, скользит на груди. Все это в очень плавном, заторможенном темпе. Она четко выделяется на линии горизонта и кажется мне такой же большой, как горы или солнце, которое она то загораживает собой — и становится черной тенью, плывущей в алом водовороте поземки, то открывает вновь — и тогда прямой сноп лучей бьет из-за ее спины.

Нет, это не была простая разминка на снегу, это скорее походило на танец, в котором слились и торжество материнства, и радость освобождения из снежного плена, возвращения к тому миру дикой свободы, частью которого она была.

Склон у берлоги довольно крут, и потому, катаясь, медведица сползала все ниже и ниже. А потом села, подняла передние лапы и лихо съехала к самому подножию террасы. Я очнулся и двинулся вверх. Удивленная в нерешительности посмотрела на меня и тоже устремилась вверх к берлоге. Но стоило мне остановиться, замерла и она. Несколько секунд мы, глядя друг на друга, ждали, что же будет. И вот она снова повалилась на снег и как ни в чем не бывало продолжила свой танец. Казалось, она вступила со мной в молчаливый сговор: «Это опять ты? Что за чудак? Смотришь? Тебе нравится? Ну и смотри, если хочешь!..»

Тогда же, весной 1972 года, я написал в экспедиционной тетради: «14 апреля. Мы вырыли недалеко от ее берлоги яму и обложили пластами снега — получился великолепный наблюдательный пункт. Вскоре Удивленная вышла наружу. Покрутилась немного возле берлоги и опять исчезла в снегу. И тут же из отверстия выглянули две маленькие любопытные мордочки. Медвежата попытались было выбраться наверх, но мать решительно запихнула их обратно. И все же, когда она снова полезла из берлоги, один медвежонок ловко вскарабкался по ее спине и голове и выскочил наружу. Пока медведица помогала вылезти второму медвежонку, он кувыркался и елозил у ее ног.

— Шустрик, — шепнул я Стасу.

— Да, — ответил он, — а вот и Мямлик.

С минуту Удивленная, свесив голову и облизывая медвежат, стояла неподвижно. А те петляли между ног, вставали на задние лапы, ходили вокруг нее столбиками, лезли на голову, будто что-то нашептывая матери в оба уха сразу. Для них большое тело медведицы — остров в незнакомом еще мире, родной, доступный, необходимый остров, сладкий, как сон и молоко.

А вот и первый опыт самостоятельности — несколько шагов в сторону. Медвежата, как и человеческие дети, учась ходить, сразу пробуют бежать и, не справляясь со скоростью, падают. Медведица сама отталкивает их от себя, но, стоит им отбежать дальше какой-то невидимой черты, тут же возвращает назад. Она словно жонглирует двумя пушистыми шарами, разбрасывая и снова собирая их носом. И хотя все это кажется игрой, на самом деле медвежата заняты очень серьезным делом — учатся ходить.

Семейство направилось на каменистую площадку над берлогой. Но прежде Шустрик умудрился залезть на медведицу верхом. Этот акробат устроился сначала поперек, потом вдоль ее спины и, отчаянно балансируя, прокатился на матери. Мямлик попробовал до него достать и получил от братца такой увесистый шлепок, что опрокинулся и кубарем полетел в снег.

Всего минут двадцать продолжалась прогулка. Мы выдали себя стрекотом кинокамеры — звери немедленно спрятались в берлоге и до самой темноты уже не показывались».

Пурга на несколько дней заперла нас в избушке. Когда наконец установилась погода и мы смогли продолжить наблюдения, обнаружилось, что на Дрем-Хеде мало что изменилось. Снег только чуть-чуть припорошил землю, но льды по-прежнему стояли далеко в море. Каждый день мы видели похожую картину: две-три медведицы лежали на склонах или разгуливали, тоже, кажется, томясь ожиданием. Так мы и не дождались Удивленную. Срок нашей экспедиции истек.

И все-таки наблюдения дали немало. Вся карта Дрем-Хеда покрылась значками и стрелками, указывающими на встречи-с медведицами, их перемещения и временные залежки. Наблюдения подтвердили, что залегание зверей в берлоги целиком зависит от количества снега в горах и ледовой обстановки. Однако выход медведиц на остров для зимовки оказался гораздо более растянутым по времени, чем думали раньше, он начинается в конце августа — начале сентября, а не в октябре, как считалось. Так что предположения некоторых ученых о том, что звери выходят на берег, когда имеются условия для устройства берлог, неверны.

Интересно было также проследить за поведением медведиц в этот период. Хотя они и казались ленивыми и большей частью спали, но чутко реагировали на любые изменения погоды. К человеку же были достаточно равнодушны.

Несомненный научный «вес» имела и та коллекция черепов, которую мы увозили с собой.

...Тысячи лет назад, в те незапамятные времена, когда таяли великие ледники, появился в океане остров Врангеля — осколок древней Берингии. Менялись эпохи, люди обживали планету, но остров, похожий по очертаниям на растрескавшийся медвежий череп, был необитаем. Долго и трудно «открывался» он, нелегко осваивался. Сейчас остров снова стал заповедной землей, но заповедан он теперь не полярной стихией, а волей человека. Мы свидетели и участники этой новой его истории.

Лучшей эмблемой Арктики всегда был белый медведь. Для меня символ Арктики — медведица Удивленная с острова Врангеля. Никогда не забыть, как она когда-то спустилась вместе с медвежатами с многоступенчатой синей громады Дрем-Хеда к блистающему серебром океану. Они не поспевали за ней, падали, и тогда она спокойно поджидала их, подталкивая и облизывая на ходу.

Доброго пути, Удивленная! Пусть остров всегда будет тебе и твоим медвежатам гостеприимным домом...

Виталий Шенталинский

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: белый медведь
Просмотров: 7460