Габриель Веральди. Акция в Страсбурге

01 августа 1978 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

Продолжение. Начало в № 7.

Без десяти семь он купил в киоске номер «Штутгартер вохе» и встал возле коврового магазина, делая вид, что читает газету при свете витрины. Этот?

По тротуару шел высокий человек в сером пальто. Шовель сложил газету. Шагах в пяти человек остановился и оглядел его...

— Добрый вечер. Меня зовут Уиндем Норкотт.

— Ален Шовель.

Испытание позади: его оценили и приняли.

— Я читаю в британской прессе политические комментарии некоего Норкотта. Каждый раз — блестяще.

— Благодарю.

— Так этовы!

— Я... У нас, кажется, есть тема для обсуждения. Вы не возражаете против ужина? Дорога была несколько утомительной.

— И всему виной я. Мне очень жаль.

— Давайте договоримся сразу, старина. Я здесь по собственному желанию. Никаких извинений, никакой благодарности, пожалуйста...

Они молча прошли метров сто.

— Здесь недалеко есть уютное местечко, где нам не станут мешать.

...Зал на втором этаже, отделанный темным деревом, был почти пуст. Дом был нов, как и весь квартал, сметенный бомбежками в войну, но ресторанному залу можно было дать все двести лет. Стены украшали медные блюда и кувшины; над камином красовались алебарды, пики, мечи.

— Они не потеряли ни одной алебарды со времен Тридцатилетней войны. Поразительная любовь, — заметил Шовель.

— Кстати, вы обратили внимание, что по-немецки и «меч» и «девушка» среднего рода? — отозвался Норкотт. — А вот, кстати, и она.

— Есть гуляш с картофелем, — с милой улыбкой объявило существо среднего рода.

— Чудесно. А красное вино какое?

— Вюртембергское.

— Итак, два гуляша и бутылка вюртембергского... Хотя, ей-богу, надо быть, маккартистом, чтобы усмотреть красноту в этом вине... Яволь (1 Да (нем.).)?

Норкотт выложил на домотканую скатерть металлическую коробку с сигаретами «555».

— Я вас слушаю.

— Вам, видимо, уже известна ситуация...

— Я говорил с Фрошем. Но меня больше интересует ваша версия.

— Все очень просто: я ничего не понимаю. Почему, скажем, учитывая обычную скрытность Организации, меня показали Смиту и Холмсу?

Норкотт согласно кивнул:

— Я вижу, ваше образование надо начинать с азов. Пробежим еще раз сценарий. Место действия: Лондон или Нью-Йорк, Стокгольм, любая другая экономическая столица. Обстановка: заседание совета директоров или деловой обед, площадка для гольфа или охотничий домик. Все присутствующие — очень значительные персоны. Один из них говорит: «Похоже, конъюнктура складывается благоприятно для выхода на французский рынок». — «Вы правы. Но там есть помеха, это бывший министр, как его?» — «Левен». — «Вот именно. Не будь его, мы сделали бы значительный шаг». Замечание услышано доверенным лицом. Это какой-нибудь шестой вице-президент с неясными функциями, специальный советник при дирекции или просто человек, вхожий в дома сильных мира сего. Несколько дней спустя мы видим его в компании двух господ, значащихся в картотеке Интерпола под фамилиями Понга и Боркман. Они столько разъезжают по белу свету, что полиция не обращает на них внимания. Уже ясно — эти два индивидуума не могут заниматься «настоящей» работой.

У Интерпола в картотеке тридцать тысяч подозрительных физиономий, так что даже спокойней, когда две из них все время мелькают на виду. Понга и Боркман в результате имеют свободу передвижений, но не свободу рук. Их рэкет — посредничество. Таким образом, высказанное в верхах желание доходит до Хеннеке, который и берет на себя организационные функции. Получается, что между значительными персонами и Левеном оказываются три звена, причем ни одно не знает о другом.

— Понимаю.

— Это всего лишь предположение, заметьте... Хеннеке стало известно, что Левен мешает людям, готовым заплатить большие деньги за его исчезновение. Этой информации для него достаточно.

— Смит... то есть Понга опасается, что Левен пройдет в парламент на будущих выборах.

— Разумеется. Став депутатом, Левен автоматически попадет под опеку политической полиции. А если его к тому же сделают государственным секретарем, к нему приставят охрану. Малейшее происшествие вызовет тревогу и тщательное расследование.

— Понимаю...

Официантка принесла гуляш. Норкотт разлил вино и с аппетитом принялся есть. Шовель вяло жевал. Теперь, когда он уяснил, насколько все зашло далеко, страх исчез. Он перестал бояться. «Я хотел бы походить на этого англичанина лет через десять», — мелькнуло у Шовеля.

— Да, я все еще не ответил на ваш вопрос: почему Хеннеке решил продемонстрировать вас двум посредникам? Он хотел, конечно, произвести впечатление качеством своих агентов. Сейчас не послевоенное время, когда можно было получить квалифицированные кадры по сходной цене. Вербовка новых людей затруднена. Фильмы и романы приучили молодых, что соглашаться можно при одном условии: гоночную «феррари», Брижитт Бардо и открытый счет после первого повышения.

Шовель улыбнулся:

— Возможно, Хеннеке и добавил себе престижу, но ведь он тем самым «засветил» меня.

Англичанин слегка приподнял брови.

— Право слово, вы бродите в тумане. Руководители коммерческого предприятия по шпионажу обязаны быть на виду. Иначе как к ним станут обращаться клиенты и посредники? Серьезные профессионалы типа Понги и Боркмана должны знать вас в лицо.

— Вы полагаете, что Хеннеке действительно собирался дать мне ответственный пост?

— А разве вы не добивались этого?

— Добивался.

— Тогда что же?

— Я не догадывался о последствиях. Фрош ни о чем не предупредил меня!

— Организация не может посвятить вас в свои тайны, не «замочив» вас с головой, — простите мне уголовный жаргон. И не надо говорить дурно о Фроше. Он хочет вытянуть вас.

Единственная пожилая пара, ужинавшая в углу, ушла. Норкотт кивком подозвал официантку:

— Вы остаетесь из-за нас? — Та ответила «найн» с очаровательной немецкой улыбкой.

— Чудесно. Тогда принесите нам сыр и еще одну бутылку.

— Согласитесь, что Фрош ведет себя странно, — начал Шовель, когда девушка скрылась за портьерой. — Он делает все украдкой, не предупреждает, а когда я оказываюсь в диком положении, без ведома шефа пытается вытащить меня.

— Фрош умный человек. Вы важны ему как ценное приобретение — квалифицированный агент, не нуждающийся в постоянном контроле. Сплетение интересов перевесило чашу весов в вашу пользу, вы не в претензии? Надеюсь, вы немного оправились от вчерашнего шока. У вас есть рабочее решение?

— Иными словами, намерен ли я убить человека?

— Хеннеке не требует, чтобы вы самолично душили Левена. Это для него второстепенная деталь. Важно устранить чьего-то конкурента.

— Понимаю. — Шовель уперся локтями в стол. Пора было вскрывать нарыв. — Страх наказания вынесем за скобки. Я жаловался на рутину, и вот Организация предлагает мне нечто стимулирующее. А вслед за этим, очевидно, широкую международную карьеру. Деньги. Острое ощущение риска, так, видимо? Левен умен, богат, влиятелен, иными словами — достойный противник.

Девушка внесла блюдо с камамбером, наполнила рюмки и встала в отдалении возле камина, искоса поглядывая на мужчин. Шовель взял немного сыра, чтобы отбить вкус бесчисленных сигарет, выкуренных за эти сутки.

— Но чем больше я об этом думаю, тем больше я ставлю себя на место Левена. Вот он живет, ведет спокойное существование, ни о чем не догадывается. А тем временем невидимки следят за ним, изучают, как букашку, ползущую под микроскопом, потом собираются в роскошном кабинете и походя решают, как его убить...

— М-м, великолепный сыр, — одобрил Норкотт.

— Я понимаю ваше желание увести меня от этой мысли. Но чувствую, что хладнокровное убийство отсечет меня от людей... Вчера я сидел в бирштубе, там было полно простого люда. У меня с ними не было ничего общего. Кроме главного: человеческого удела. Шпионаж не отсек меня от людей, а просто отдалил. Но ведь всякая особенность отдаляет, даже самая замечательная — например, неординарный ум. Подростком я стал чужим с родителями, но это не мешало нам любить друг друга... Есть какая-то грань, которую я не могу перейти. — Шовель не выдержал и снова закурил. — Убийство как таковое меня не пугает. Убить из мести, из ненависти — это я понимаю. Тут хотя бы есть мотив. Но Левен...

Норкотт отодвинул тарелку и промокнул губы салфеткой. Девушка встрепенулась: кофе? Англичанин покачал головой: нет, спасибо. Они улыбнулись, как два сообщника. «Считает меня глупцом», — подумал Шовель. Он встал и возле вешалки наблюдал, как Норкотт расплачивается, доигрывая маленькую идиллию с официанткой.

— Очаровательная девушка, — сказал англичанин на улице. Он сделал несколько глубоких вдохов, прочищая легкие, как ныряльщик. — А теперь куда? Вы извините, что я не реагирую на ваши рассуждения. Просто, чтобы дать какой-то совет, я должен знать вашу жизнь. Пока мы еще мало знакомы.

— У меня номер в «Цеппелине».

— Я тоже ночую там. Но у меня правило — никаких бесед в отелях. Может, в парк? Здесь недалеко Шлоссгартен.

— Мне надо забрать чемоданчик, я оставил его на вешалке в кино.

— Тогда в машину.

Почти на том самом месте, где вчера стоял «опель» Фроша, Шовель увидел большой черный «Мерседес-300», весь забрызганный грязью.

— Что за картину вы смотрели?

— Шпионаж. Клоунская лента, но публика съедает ее охотно.

— Правильно. Настоящий фильм о шпионаже невозможен. Если публике показать правду, она сломает стулья. Вспомните слова Клемансо перед смертью: «Если я расскажу все, что знаю, ни один человек не согласится умирать за родину».

Они доехали до кинотеатра, потом поискали стоянку у решетки Шлоссгартена. Войдя в парк, Шовель вздрогнул — ему показалось, что за темными деревьями мелькнули какие-то силуэты. Захотелось опрометью броситься назад в город, где огни, люди, движение. Но вокруг была тишина, которой звездное небо придавало объемность.

Лицо англичанина в профиль приобрело хищное выражение.

— Начнем? Из вашего досье мне известно, что вы единственный сын в семье. Ваш отец фельдшер, сейчас на пенсии; мать — лаборантка.

Мир встал на ноги... Сын фельдшера, ставший шпионом, чье досье перелистывают посторонние, не имеет возможности предаваться паскалевским размышлениям о бесконечности.

Да. Я родился в «доме с умеренной квартплатой» на улице Камброн в XV округе Парижа. Родители провели там всю жизнь. Лишь два года назад я смог купить им крохотный домик возле Ментоны на Лазурном берегу. Сам я прожил на улице Камброн до двадцати шести лет. Дешевая постройка с тонкими перегородками, шумными соседями и поющими водопроводными трубами.

Большинство жильцов — мелкие служащие, лавочники. Кстати, жизнь «белых воротничков» куда безрадостней жизни пролетария в спецовке. Они так же бедны, как рабочие предместий, но полны буржуазных претензий. Вечный страх «манкировать» окружающим, патетическая потребность блефовать перед соседями... Мои родители были несколько иными. В доме были книги, репродукции. Жизнь скромная, дисциплинированная и... как бы это сказать... сплоченная. Я обожал родителей, а они меня.

— Словом, ваше детство протекало счастливо.

— Да. После сдачи экзамена на бакалавра, в шестнадцать лет, надо было выбирать карьеру. Родители мечтали, чтобы я стал врачом. Но пример отца никак не вдохновлял меня — заниматься паралитиками и старческими немощами, нет, увольте. Я решил поступать в Высшую школу политических наук.

— Вот как!

— Двое приятелей, задававших тон в классе, собирались туда. Ну и мне не хотелось отставать... В школе сразу начались неприятности.

— Догадываюсь, — отозвался Норкотт. Он заговорил жеманным тоном сноба: — «Дорогой мой, кем вы приходитесь послу Жану Шовелю?»

— Точно, — Шовель криво усмехнулся. — Я все время чувствовал себя надевшим чужую личину. Впрочем, однокашники так и смотрели на меня. Какое право имеет сын фельдшера носить фамилию посла Французской республики! Наши мальчики и девочки вели разговоры о людях и местах, мне неведомых. Я был одинок. Вернее, я был никем.

— Это не привело вас к анархизму?

— Нет. Родители как чумы чурались политики. Они даже отказались от второго ребенка, чтобы я рос без ущерба. И я не мог огорчить их, дав себя вовлечь в пустопорожнюю болтовню. У них было тщеславие... наивного свойства. Они принимали общество как оно есть и желали лишь, чтобы я занял в нем «достойное» место. В идеале они видели меня на верхушке пирамиды, но таким же простым и неиспорченным. А я... я был тщеславен. В классическом французском духе — Растиньяк и все такое. «Париж у ног!» Иными словами: общество мерзопакостно, мужчины продаются ради успеха, женщины — ради прочного положения, и я тоже хочу денег, удовольствий, власти и готов пойти ради этого на все... Но внешне я оставался пай-мальчиком. В ожидании, когда я смогу начать свою игру, оставалось трудиться. Трудиться усердней других... Война в Алжире не изменила моих позиций. Я не участвовал в боях, я был лишь офицер-наблюдатель, выпускник привилегированной школы» Годичный срок я кончил с двумя медалями, которые украсили мою биографию, как спортивные титулы — моих богатых однокашников. Ракетка, парус и лошадь были мне недоступны... Я вернулся, преисполненный уверенности, и выдержал труднейший конкурс в ЭНА, третьим в экзаменационном списке.

В конце аллеи Шовель остановился, в недоумении глядя на блеклое зарево над городом. Увлекшись воспоминаниями, он совсем забыл, где находится.

— Я вас не очень утомил?

— Напротив. Я выслушал прекрасный, хотя и несколько технократический анализ прошлого. Вы излагаете сложную проблему — а что может быть сложней человеческой жизни, — как деловой вопрос. Пункт первый, второй, третий... выводы, заключение.

— Я не только рассуждаю, как технократ, я ичувствуютехнократически. И потом, я ведь француз. Меня воспитали на культуре, изгоняющей все иррациональное. Наша страна за четыре столетия преуспела в искусстве рационального анализа — взгляните на нашу математику или литературу. Как меня учили в лицее: «Это неясно, следовательно, не по-французски».

— Гёте говорил: «Ясность — это верное распределение света и тени».

— Но Гёте был немецким романтиком. Когда Франция начинает сомневаться в себе — а обычно это бывает после крупного поражения, — она попадает под немецкое влияние: романтизм, психоанализ, экзистенциализм. Но это не отражается на национальном характере. Не случайно ни психоаналитики, ни экзистенциалисты не в силах объясняться по-французски, им приходится вымучивать жаргон, который большинство людей не в силах понять. Пример тому — я.

Шовель передернул плечами.

— Вот почему мне не по себе в этом городе. Я чувствую тошноту сартровских героев. Романтические кошмары отдаются во мне несварением желудка. Бр-р!

— Ну-ну, в Штутгарте жить приятней, чем в Париже. Люди приветливее, девушки свежей, спорт доступней, а расстояния меньше.

Рисунки Г. Филипповского

— Может, летом я бы чувствовал себя по-другому. Обещаю вернуться сюда... если только штаб-оберст Хеннеке не прикончит меня до этого.

Норкотт слегка дотронулся до его руки.

— Надеюсь, сообща мы найдем решение. Только вам придется отделаться от французской привычки все делить на четкие параграфы. Декарт подложил вам хорошую свинью! Рассудочность — химера. Ну, представьте, кто может похвастать, что имеет четкие и ясные представления о сексуальности?

Шовель рассмеялся. Норкотт обладал удивительным умением разряжать обстановку.

— Хорошо, я продолжу жизнеописание. Итак, я прошел в ЭНА. Атмосфера здесь была иной. В школе политических наук были в основном юные буржуа, гнавшиеся за синекурами, и девушки, охотившиеся на мужей. Конкурс в ЭНА отметал любителей. Здесь люди должны были обладать достоинствами.

— Будущиемеритократы?

— Именно. И их оценивали по способностям. Они могли получить визу в касту руководителей, могли породниться с влиятельной фамилией. Причем в этом деле заметен прогресс: сейчас уже не нужно очаровывать родителей, дочери выбирают сами, хотя лично я не знаю ни одного брака в этой среде без согласия родителей. Задача состояла в том, чтобы познакомиться с такими девушками, а это нелегко.

— И вы не женились?

— Совершил серию банальных ошибок. Я целил слишком высоко и не смог поэтому верно оценить психологию девушки, которая в двадцать три года владела собственной квартирой в доме, принадлежащем родителям, на авеню Мессин, гардеробом от Сен-Лорана и «ягуаром» по индивидуальному заказу.

— Как ее звали?

— Женевьева. Я промахнулся, как промахивается большинство неимущих молодых людей при встрече с подлинной роскошью. Женевьева была умна, более того — проницательна. Вовсе не балованный ребенок, заявляющий с победным смехом: «Представляешь, я сегодня ехала на метро!» или: «Я записалась к маоистам — пусть-ка папаша побесится!» Нет. Она очень тактично избавляла меня от необходимости тратить деньги. Ужинали мы у нее или ее друзей. В барах и дансингах, куда мы ходили, ей полагалась за счет отцовской фирмы бутылка виски. Билеты в театр или концерты заказывал личный секретарь отца.

— И все же, — в тон ему продолжал Норкотт, — цветы, мелкие знаки внимания и ваш новый гардероб поглощали бюджет без остатка.

— Дело не в этом. Родители — эта деталь рисует их целиком — сэкономили некоторую сумму специально для периода моего «становления». Загвоздка была в том, что у меня не оставалось времени для работы. Женевьева завела правило, чтобы я приходил к ней часов в шесть вечера и уходил утром. На уик-энды мы ездили к знакомым в Довиль или Аркашон. А приятные привычки быстро усваиваются. Когда Женевьева отправлялась — это случалось редко — на визиты к родственникам, я уже был не в состоянии корпеть над книгами. В шесть часов я словно павловская собачка кидался опрометью из дома — куда угодно, хоть в кино. Я жил, как в наваждении.

— Ревновали?

— Ревновал к ее прошлому, к ее нынешним знакомым, ее независимости. Вот типичная сцена: «Почему ты полюбила меня?» — «Потому что ты красив. Я люблю тебя, потому что ты не нудишь. Знаешь, ты чем-то напоминаешь отца. Он, конечно, сволочь, но это настоящий мужчина. Ты еще не стал мерзавцем. Но это придет. У тебя все данные». — «Ты выйдешь за меня замуж?» — «Нет».— «Думаешь, я всегда буду нищим, заглядывающим в окна особняков XVI округа?» — «Нет, милый. Родители были бы довольны такой партией. Они страшно боятся, что я втюрюсь в какого-нибудь джазмена или наркомана». — «Так в чем же дело?» — «В тебе слишком много амбиции. А я не хочу быть женой тщеславного мужа. Не хочу принимать людей, которые бог знает почему «нужны». А так — нравится, поеду на месяц во Флоренцию. Просто потому, что захотелось. И никто не будет меня пилить, что я гроблю ему карьеру. А ты что, с самого начала хотел на мне жениться?!» — «Нет, но я привязался к тебе».

Она вдруг так странно посмотрела на меня и четко произнесла: «Милый друг, прежде чем сесть за стол, я люблю пропустить несколько коктейлей. А ты путаешь сухой мартини с бифштексом». Я встал и ушел. Но на улице сразу же пожалел о вспышке гордости. Я реагировал именнотакблагодаря Женевьеве. Общаясь с ней, я отрешался от роли согбенного мещанина, который не может себе позволить роскошь подобных жестов и поступков. Шагая, чтобы успокоиться, от авеню Мессин до улицы Камброн, я вдруг обнаружил странную вещь. Мои отношения с Женевьевой были поначалу предельно просты. Юная дама отдается авантюристу; проходимец ищет приданое. Все верно. Только одно «но»: появились новые точки отсчета, новые мерки для меня самого.

«Тебе звонили.Два раза»,— сказала со значением мать, когда я вернулся. Юна вся жила этим романом, сведения о котором до нее доходили урывками; Вскоре телефон зазвонил снова: «Милый, почему ты стучишь дверью вместо того, чтобы стукнуть меня?» — «Исполнение приговора суд отложил до следующего преступления». Я говорил весело, хотя понимал, что этояполучил отсрочку. Возможно, Женевьева тоже менялась. Или это была просто надежда... «Если преступление произойдет сегодня вечером, ты вернешься исполнить приговор? Кстати, моя мать приглашает тебя на ужин». Меня как-то представили матери Женевьевы, и официальное приглашение вносило новую ноту в наши отношения. «В знак признательности, я не буду пользоваться топором. Трепещи, несчастная, возмездие грядет!» Я простоял несколько минут, держа трубку словно хищник, уцепившийся за добычу. А мать смотрела на меня с восхищением...

Родители Женевьевы излучали шарм. Отец, видимо, успел навести обо мне справки: энарх — это серьезная партия; мать думала о том, что внуки будут красивыми. Женевьева была нежна и повторяла: «Дай мне привыкнуть к этой мысли». А я... меня занимали другие заботы: приближался конкурсный экзамен. Безделье дало себя знать — я занял пятьдесят седьмое место. Учитывая убогие результаты, меня сунули в министерство экономического развития. Крохотный кабинет с видом на задворки. Шеф, подверженный мании всех второразрядных начальников — бездельничать днем и теребить сотрудников после пяти вечера. Продолжать?

— Да, вы упустили лирическую линию...

— Нет. Просто ситуация стала предельно ясной. Я догадывался о комментариях отца так, словно сидел у них под столом. У нас не произошло разрыва. Связь медленно угасала. Со временем мы перестали встречаться. Я не сопротивлялся: «болезнь неудачника» захватывает своих жертв как неизлечимый недуг. Я следил за симптомами с обреченностью онколога, больного раком. Мне стало нравиться сидеть дома в тапочках, мыть посуду; я оглушал себя телевизором. Реакция слабого человека, скажете вы. Но окиньте взором картину в целом: «Этот малыш Шовель, — судачили администраторы, — какое-то время подавал надежды. Да, поверхностный лоск. Но нет характера. Помните, как он пытался жениться на дочери магната X?» Я стал притчей во языцех: «Шовель? Это тот, что...» Или: «Только смотрите не кончите, как Шовель». Как говорил генерал де Голль, я шел через свою пустыню. Постепенно, очень постепенно я возвращался в нормальное состояние, уже не впадая в отрочество...

— Любопытная формула, — оценил Норкотт. — Немало интеллигентов, потерпев неудачу во взрослой жизни, впадают в отрочество. Извините, я прервал...

— Однажды утром ко мне в министерство на набережной Бранли явился человек по имени Демосфен Таладис, выдававший себя за грека и представившийся международным адвокатом.

— Все правильно. Он потом был замешан в заговоре «черных полковников».

— Но в те времена он представлял итальянскую, фирму кухонного оборудования... Они продавали свой товар во Франции по более дешевой цене. Французские фабриканты искали предлог, чтобы сжить их со свету. Кляузное дело в результате свалили на меня. Таладис говорил со мной так, будто от одного моего слова зависела его жизнь. Игра была грубой, но она ужасно льстила самолюбию, по которому ступал ногами всяк, кому не лень. Я постарался сделать все от меня зависящее и даже немного больше. Незамедлительно последовал вызов к директору. Ч-черт! Он мне выговаривал, как учитель провинившемуся мальчишке. Я позорю его министерство, я неисправим, я неблагодарный выскочка н меня ждет перевод в департамент Восточные Пиренеи. Он отбирает у меня это дело — и «пусть это послужит последним предупреждением, вы можете идти, Шовель». К счастью, начался обеденный перерыв. Трясясь от ярости, я помчался в бар и выпил три двойных виски. На голодный желудок такая порция взывала к мести. Таладис упомянул, что в обед его можно всегда найти в отеле «Георг V». Я позвонил ему и принялся рассказывать о случившемся. Это было не просто неосторожностью или нарушением правил, это было прямое должностное преступление. Узнай о разговоре директор, он бы не удовлетворился моим переводом даже на острова Сен-Пьер и Микелон. Меня бы просто уволили с волчьим билетом. Грек остановил меня после первых фраз и пригласил приехать отобедать с ним.

Рисунки Г. Филипповского

Шовель хмыкнул. Его рассказ, несмотря на комичность изложения, походил на жалобу.

— Теперь вообразите меня входящим в бар отеля «Георг V» в потертом костюмчике, с перекошенной физиономией. А вокруг люди, ведущие себя так, словно им принадлежит мир. Таладис повел меня в укромный уголок грилль-бара. Выбрав роскошное меню, он оказывал мне такие знаки внимания, что метрдотель, не в силах припомнить, кто я такой, серьезно опасался за провал памяти. Лангусты и шампанское подбодрили меня. Я блистал. Таладис внимательнейшим образом вникал в мои политико-экономические излияния, хохотал над сарказмами, переспрашивал, иногда задумывался. Льстивое выражение слетело с его лица, оно дышало волей. Кофе подали, когда я уже обязан был сидеть за столом в министерстве. Таладис перехватил мой взгляд, брошенный на часы. «Я очень удивлен, месье Шовель. Очень. Человек с вашими талантами явно не на месте...» — «К сожалению, дирекция не разделяет вашего любезного мнения». — «Если бы вам предложили пост, более отвечающий... впрочем, бросим околичности. Место в частном бизнесе, высокие гонорары, вы бы согласились?» — «Без колебаний». — «Сегодня у нас среда. Я позвоню вам в субботу утром, хорошо? Ваш домашний номер?» Он записал его на крохотной атласной карточке. Усаживая меня в такси, Таладис извинился, что не может изложить сейчас все подробности. Но он уверен, что я не пожалею о своем решении.

Как нарочно, шеф ожидал в коридоре. И пока он выговаривал мне за опоздание, я, переполненный шампанским, седлом барашка и надеждами, смотрел на него с пренебрежением: говори, говори, ты мне не страшен... В пятницу вечером я был у приятеля, который отмечал помолвку — он взял невесту с хорошим приданым. Ко мне все относились с жалостью. Теперь, когда я перестал быть конкурентом, они могли позволить себе роскошь блюсти гимназический кодекс. Меня предупредили по-хорошему, что докладная записка шефа с визой директора дошла до генерального инспектора. И тот, сам бывший энарх, решил, что мне пора преподать урок дисциплины и хороших манер. Он так буквально и выразился: «хороших манер». Приятель, сообщив мне эту новость, потупился. Я легко вообразил себе, какие еще комментарии позволил себе генеральный инспектор — тут и происхождение, и неудачное ухаживание, и карьера... На следующее утро я ждал звонка Таладиса. Нервы были напряжены больше, чем когда в Алжире наша машина попала в засаду. Звонок заставил меня подскочить чуть не до потолка. Встреча назначена на понедельник в ресторане «Лаперуз» — многообещающее место. У «Лаперуза» встречаются деловые люди, у «Максима» — высший свет, а в «Тур д'аржан» — богатая богема. Таладис и «швейцарский банкир Вилли Клейн» — в действительности наш друг Фрош — встретили меня в отдельном кабинете. Бальзаковская атмосфера: серебро, вычурный фарфор, незаметная обслуга. Чуть потускневшее зеркало, на котором знаменитые кокотки минувших времен вырезали даты своих забав брильянтовыми перстнями, полученными в дар за услады в этих же кабинетах... Ах, вот когда была жизнь! Грек, как я и думал, заставил меня повторить на «бис» номер, исполненный в «Георге V». На сей раз я хорошо подготовился... Когда наконец виночерпий, метрдотель и официант втроем стряхнули крошки со скатерти, уставили стол ликерами, проветрили кабинет, предложили сигары и благоговейно затворили дверь, Клейн — Фрош перешел к делу:

— Месье Шовель, после этой встречи я полностью разделяю мнение, высказанное о вас моим другом Таладисом. Фирма, которую я представляю, сможет должным образом оценить ваши способности.

— Благодарю. Чем мне предстоит заниматься?

— Сбором конфиденциальной информации в ряде секторов экономики.

— Меня это интересует живейшим образом. Гм... и мои гонорары будут...

— Минимум в два раза больше вашего нынешнего заработка. В дальнейшем они, возможно, возрастут.

— Прекрасно. Я в вашем распоряжении.

— Условимся об испытательном периоде в полгода. Между нами, это чистая формальность. Убежден, мы сработаемся. Но шесть месяцев — это тот срок, на который вы можете испросить отпуск без сохранения содержания. Если вам не подойдет новая деятельность, вы вернетесь в министерство.

— Я надеюсь, чтовамподойдут мои услуги.

— Постарайтесь освободиться как можно скорее. В тот же день отправите мне письмо вот по этому адресу. Обратной почтой я вам назначу встречу. Предупредите своих родных, что будете отсутствовать месяца два. Вот конверт... на предварительные расходы.

Адрес был написан на открытке с видом Женевы. А в пухлом конверте едва умещалась пачка швейцарских и французских купюр. Я никогда еще не получал столько денег разом. Почти миллион старыми, мелькнуло у меня. Мил-ли-он! Фрош с улыбкой поднялся, поблагодарил Таладиса и долго тряс мне руку. Когда он отбыл, мы с Таладисом вышли к подъезду, эскортируемые прислугой.

— К «Георгу V», — бросил Таладис, усаживаясь в такси. — Ну, дорогой мой, вы довольны?

— Не нахожу слов.

Таладис посмотрел на меня, как на ребенка, чью радость он понимает, но не может разделить.

— Господин Клейн тоже доволен. Слушайтесь его, и вы не пожалеете.

— А кого он представляет?

— Один крупный швейцарский банк. Заграничные инвестиции, номерные счета, вы понимаете?..

Такси катила по набережной Сены. Желтеющие деревья, кораблики, нежная сень Парижа, туманный вечер навевали поэтическую негу. Это было как любовное умиротворение, когда ты, чуть-чуть хмельной от пережитого наслаждения, смотришь на все, словно заново родившись. К тому же в кармане у меня лежал первый в жизни миллион.

Шовель замолк, проверяя, верно ли он описал тогдашнее свое состояние.

— Да, все было именно так. Таладис высадил меня на Елисейских полях. Я пошел к «Драг-стору», потому что там было светло, были люди, соблазны. Но перво-наперво я заперся в кабинке туалета и пересчитал деньги. Девять тысяч швейцарских франков и тысяча французских. Должно быть, на лице у меня читалась победа, потому что в зале оборачивались женщины. Я выделялся среди скучающих масок, которые напяливают на себя нынешние мужчины. Но я твердил: будь начеку, Шовель! Тебе дан второй шанс, не упускай его, иначе все будет кончено — на сей раз уже навсегда... Я прошел как Парсифаль по Елисейским полям, купил подарки для матери и отца и явился на улицу Камброн. Заснул я около пяти утра. А в девять с совершенно идиотской ухмылкой вошел в свой кабинет на набережной Бранли. На столе лежала записка директорской секретарши: «Директор ждет вас в 11.30». Я с удовольствием затянулся сигаретой — еще было время, нет, не для раздумий, а чтобы как следует насладиться предстоящим разговором. Чиновнику редко когда выпадает такой триумф. На бланке министерства я написал письмо в Женеву. Затем, растягивая удовольствие и останавливаясь на каждом слове, я составил прошение об отставке.

Через день я получил ироническое письмо директора, уведомившего меня, что прошение об отставке будет удовлетворено и он с большим интересом станет следить за моей будущей карьерой. Что означало: любезнейший Шовель, вы теперь в черном списке и через год будете ночевать с клошарами под мостом. С той же почтой пришло письмо из Женевы: в субботу на мое имя забронирован номер в отеле «Резиданс». — Шовель взглянул на собеседника. — Я был уверен, что отныне начинается новая жизнь. Это сидело во мне как болезнь.

— Почему вы зовете это болезнью? Еще в Древнем Египте верили, что человек проживает несколько жизней. А сильные потрясения неизбежно порождают такое ощущение.

— С вами легко быть откровенным. Иначе бы я не стал рассказывать, каким был болваном в то утро, отправляясь в Орли. Представьте, что до этого я не летал на пассажирском самолете. Ритуал отлета я переживал со страстью неофита, вступающего в храм... Женева выглядела серебристо-серой, безмятежной, как долгое счастье. «Резиданс» оказался старой уютной гостиницей с садом. У портье меня ждало запечатанное письмо: «В пять пополудни в номере». Я погулял по городу, складывая впечатления, как камешки мозаики. Меня радовало, что я буду работать на швейцарских банкиров. Ваш министр Джордж Браун еще не успел обозвать их «цюрихскими гномами».

— Какая нелепость! Несчастья Англии происходят по вине не цюрихских гномов, а карликов с Уайтхолла.

— Их французские коллеги тоже не семи пядей во лбу... Короче, Женева развеяла последние остатки моих сомнений. Скрытное поведение Клейна и Таладиса не наводило на мысль об опасности. Да и что особенного предложили они!.. В пять часов Клейн без стука вошел ко мне в номер и пригласил осмотреть город. Два часа спустя я вернулся. Но теперь все представало в ином свете. Клейн сказал:

— Секрет наших банковских операций — это не только вопрос техники, месье. Это еще и моральная обязанность. Финансовый успех подарил мир и богатство крохотной стране, а швейцарские банки финансировали возрождение континента в масштабах, равных «плану Маршалла».

Отставленный от места, брошенный на произвол судьбы, я мало интересовался проблемами спасения мира. Но всегда приятно чувствовать себя морально чистым, когда это ничего не стоит. Промыв мне мозги, Клейн перешел к конкретным инструкциям. Три дня мне надлежит прожить в «Резиданс», разыгрывая из себя туриста. Во всех крупных отелях, учил Клейн, есть осведомители. Правда, они ведут себя осторожно и не беспокоят богатых клиентов. В среду я отправлюсь в Амстердам. Поездом — авиапассажиры легче запоминаются. Там я явлюсь по такому-то адресу к одному респектабельному голландцу. У него я буду жить шесть недель, в течение которых он преподаст мне основы рекламного дела и введет в тонкости собирания конфиденциальной информации. Бывшему энарху не так уж трудно освоить это ремесло. По возвращении в Париж я получу в банке заем для открытия небольшого рекламного агентства. Это будет оправдывать мои частые контакты с прессой, промышленными кругами и деловыми людьми. Было сказано, что если я проявлю умение и инициативу, то обрету твердое материальное положение с широкими перспективами на будущее.

— Я знаю, что вы блестяще справились с программой. А когда вы заметили, что фокус со швейцарским банком послужил лишь приманкой?

— Очень поздно. Разумеется, когда год спустя я проходил переподготовку, от меня не скрывали, что речь отныне пойдет о разведывательной работе. Но без экономических сведений немыслимо международное финансирование. Промышленным шпионажем занимаются все крупные концерны. Я однажды вычитал, что во Франции действуют двадцать тысяч тайных агентов, причем девяносто процентов — в экономической сфере. В первом ряду стоят наши славные союзники — американцы, англичане, западные немцы. Ну а швейцарским банкам сам бог велел быть хорошо информированными и не довольствоваться официальной статистикой. Меня натаскивал на новую роль некто Альтермайер, вы его знаете?

— Да, бывший штурмбаннфюрер.

Шовель дернулся:

— Бог ты мой! Эсэсовец?

— Ну как вам сказать... Он не служил в гестапо. Альтермайер был агентом абвера в войсках СС. После войны союзная комиссия объявила его «чистым».

— Спасибо хоть за это... Посвящение в искусство шпионажа было захватывающим. С чем бы это сравнить?.. Пожалуй, с разработкой учеными военной техники. Несмотря на все соображения морали, они ведь получают истинное наслаждение, глядя на свои красивые игрушки. Старик к тому же оказался прирожденным педагогом. Как сейчас слышу его фельдфебельский рык: «Отставить французскую логику!»

— Удачная команда. Чему он вас учил?

— Главное — методу мышления. Разведчик, повторял он, должен ощущать свое превосходство. Тренируй свою волю и тело. Привыкай к лишениям. Настоящая твердость заключается в отсутствии жалости к себе. В нем жил неистребимый прусский дух.

— Ничего удивительного. Человек, как и народ, компенсирует поражения гордостью за былое. Сколько лет наполеоновская легенда помогала Франции зализывать раны и обретать веру в себя! Хотя Европа натерпелась от Наполеона предостаточно.

— Наполеон не додумался до концлагерей.

— Нет, — улыбнулся Норкотт. — Это наше изобретение времен бурской войны.

— Все же ваши лагеря в Трансваале не были Дахау.

Рисунки Г. Филипповского

— Вы знакомы с Дахау?

— Я был тогда ребенком.

— А мне довелось отдыхать в Маутхаузене, потом в Хайнцерте. Вам говорит что-нибудь это название?

— Хайнцерт? Нет.

— Там творились такие ужасы, что само гестапо называло его «лагерь-призрак». В сорок четвертом они стерли его с лица земли, не оставив ни могил, ни пепла.

— А как же вы?

— Незадолго до того абверу потребовалось допросить меня еще раз. Приказ доставил в лагерь один лейтенант, причем по собственной инициативе. Его фамилия была Фрош. Вопросы есть?

— Вы знали Фроша до войны?

— Нет... Но он понимал, что война кончается и такой человек, как я, очень скоро может пригодиться...

Они медленно шли назад к машине. Шовель был опустошен долгой исповедью, во рту пересохло. Они сели в настывший «мерседес».

— Я благодарен вам за откровенность, Ален, — сказал англичанин. — Не зовите меня Уиндемом, это имя можно переваривать только по ту сторону Ла-Манша. Как пудинг. Норкотт — вполне достаточно...

Выиграл, мелькнуло у Шовеля. Только что?!

— В общем, ваша проблема достаточно банальна. Она есть прямое порождение нашей цивилизации. Нас ведь учат, что свобода, которую мы имеем, — высшее благо, и одновременно обставляют эту свободу таким количеством моральных, социальных, религиозных, кастовых запретов, что от свободы не остается во рту даже вкуса.

— Я не улавливаю связи...

— Разве? Вы отрицаете свой удел и одновременно завинчиваете болты на гаротте вокруг шеи. Стремитесь взлететь — и вязнете в трясине... Но я помогу вам! Моего влияния на Хеннеке достаточно, чтобы восстановить статус-кво: вы вернетесь в Париж и будете продолжать заниматься своим делом, как прежде. Или второй вариант: я еду с вами в Страсбург и помогу вам стать свободным человеком.

— Когда мне дать ответ?

Шовель с ужасом почувствовал, что голова совершенно пуста.

— Сейчас. Чем дольше вы будете думать, тем труднее вам будет выбрать.

Это была правда!.. Неужели нет компромисса?.. Левен... Его участь решена так или иначе — со мной или без меня...

— Я согласен.

— Предупреждаю, от вас потребуется больше, нежели военная дисциплина. Полное подчинение послушника своему наставнику.

— Согласен. С одним условием: не причинять вреда этой женщине. Лилиане.

— Даю слово...

Норкотт вытащил из плаща ручку с вмонтированным фонариком, а из перчаточного отделения прекрасно, выполненную дорожную карту.

— Первая заповедь Клаузевица: тылы. Я обоснуюсь в Базеле. Прикрытие: сбор материалов для статьи о Международном валютном фонде. Звоните мне в «Гранд-отель», номер 24-45-00. В Страсбург я буду ездить по очереди Кольмарским шоссе и автобаном по немецкой стороне. Ммм... сто двадцать восемь километров по одному, сто сорок шесть по второму: два часа максимум. Где вы останавливались в Страсбурге в первый приезд?

— «Мэзон-Руж» на площади Клебер.

— Прекрасно. Но нужна вторая база не так на виду. Возможно, потребуется выписать специалистов. Поручите резиденту Организации... как там его?

— Зибель. Николя Зибель.

— Ничего?

— Деловой человек. Родился в Страсбурге, француз, пятьдесят четыре года. Очень вульгарен.

— Так. Поручите ему подыскать меблированную квартиру. В столице Европейского совета полно иностранцев, они не должны вызывать подозрений. Зибелю обо мне скажете, что я — Брауэр, заказчик Организации. Визуальный контакт послезавтра, в девятнадцать часов в пивной «Оботт». Знаете, где это?

— Да.

— Через десять минут после того, как заметите меня, уходите. Я выйду следом. Все.

Норкотт сложил карту, на мгновение задержавшись на слове «Германия».

— Неистовая энергия! Со времен Фридриха II произвести такую плеяду коронованных гангстеров. Иногда я думаю, не от слова ли «мания» идет название...

Мотор мощно зарокотал на низкой ноте.

— Выйдите возле магазина ковров. В «Цеппелин» возвращаемся порознь. Если встретимся случайно в коридоре — мы незнакомы.

— Естественно.

Мысли Шовеля бродили вокруг вещей земных: возле вокзала должно работать кафе — франкфуртские сосиски с горчицей, ржаной хлеб, пиво...

— Я бесконечно признателен вам, Норкотт.

— Никаких благодарностей. Это противоречит пакту.

Пакт! У этих англичан подчас такая любовь к выспренности...

Продолжение следует

Перевел с французского А. Григорьев

Рубрика: Роман
Просмотров: 6517