Девять суток в пустыне

01 августа 1978 года, 00:00

Девять суток в пустыне

Ежели взойти на берег сей, то с него не представляется никакого склона или схода, а видна ровная, плоская возвышенность, простирающаяся от Каспийского до Аральского моря. Киргизцы дали сему месту наименование, соответственное правильному их об оном понятию. Крутой берег называют они чинк, а плоскую возвышенность между двумя морями — Устюрт, что значит возвышенная равнина.

Из отчета первой русской научной экспедиции на Устюрт.

1826 год.

— Давай, ребята! — кричал Семен Бурыгин на бегу. — Жми на всю железку! Жми.

Он бежал не оглядываясь, потому что смотрел вперед, на белеющую как кость вершину холма да еще на небо, где едва можно было угадать пробивающееся солнце.

Кричал Бурыгин для собственного, так сказать, вдохновения: Коля Максимов топал примерно в полукилометре, а Ташканбай Утесинов, тот и вовсе отстал из-за стертой ноги. Да и побежали они, правду сказать, нехотя. Просто привыкли за эти дни блужданий по Устюрту доверять Бурыгину, его опыту, умению не теряться — вот и побежали, увидев, что тот бросил кошму, чайник и помчался к холму.

Помчался, конечно, не то слово. После шести дней пути по зимнему плато не очень-то разбежишься. Так, ковылял нога за ногу. Но самому-то Бурыгину казалось: сухое, легкое его тело прямо летит по воздуху, и он старался чаще и чаще колотить валенками по глине.

— Хоть бы развиднелось, — хрипел он. — Хоть бы здесь повезло...

Бурыгин торопился что было сил. Хватал широко открытым ртом плотный морозный воздух, сердце горячим комком колотилось у самого горла, а легкие резало так, будто не воздух попадал в них, а толченое стекло...

«Ни черта дыхания нет... Курево брошу... Как спекся быстро...»

Не в куреве было дело: ослаб. Но он-то думал по-другому, потому что не видел своего заросшего, закопченного у костров лица, острых скул, ввалившихся голубых глаз. ,

Уже у самой вершины Бурыгин загреб валенком обломок ракушечника, неуклюже упал на бок, разодрал щеку о куст, жесткий, как железная стружка. Банка тушенки, которая все эти дни грелась у него в ватнике, во внутреннем кармане, впилась в бок. Бурыгин ругнулся, быстро вскочил, по-крабьи заполз на вершину, завертел головой из стороны в сторону, оглядывая степь.

Устюрт лежал перед ним пустой, грязно-желтый, зимний. Таким Семен видел его не первую зиму, привык к нему и не думал: красив он или не красив? Степь есть степь — голое пространство. Как и вчера, третьего дня или сто лет назад, не на чем было остановиться взгляду. Ровно, сильно дул ветер. Он нес с собой снежную крупу и песок. И Бурыгин то и дело сплевывал песчинки, оседавшие на зубах. Но в той стороне, откуда дул безжалостный ветер, в неясном расплывающемся пятне все же угадывалось солнце.

— Ну давай, — зло сказал Семен мутному пятну. — Чего прячешься? Нашло с кем играть...

Но так же равнодушно, как и час назад, смотрело бельмо на степь, глинистый бугор и на коротконогого худого человека в сером ватнике и валенках. Усталость и безразличие навалились на Бурыгина. Он сел спиной к ветру, сунул застывшие руки в рукава. Мертвый оторвавшийся куст катился по склону. Бурыгин смотрел на куст, на то, как треплет и гонит его ветер, и ему представилось, что вот еще минута-другая, и его самого, одеревеневшего, неживого, подхватит ветер и так же потащит по склону, перекатывая с боку на бок. Он поднял глаза к горизонту, и тут тело его, опережая, кажется, саму мысль, потянулось к светлой черте. Острый солнечный луч рассек облака, и у самого края, у мрачного занавеса, где небо сходилось с Устюртом, Бурыгин увидел то, что сейчас, сегодня, в эту вот безнадежную минуту, нужно им было больше всего.

— Буровая! — выдохнул Бурыгин. — Она...

Далекая вышка казалась сплетенной из каких-то паутинок, невесомых нитей, потому что парила в воздухе, не касаясь земли. Висела недолго, но все равно цепкому, привычному к степи глазу Бурыгина было достаточно и этих мгновений: километров десять было до буровой. Не больше.

— Вы-ы-ы-шка! — заорал Бурыгин. — Буровая!

Он еще что-то кричал, не помня себя от радости.

Коля Максимов увидел, как Бурыгин замахал вдруг на холме руками, странно затоптался на месте, поднимая то одну ногу, то другую.

«Что это с ним? — подумал Максимов и уже быстрее зашагал к бугру. — Вроде как пляшет. С чего? А если...»

Максимов отогнал эту мысль. Вообще-то бывает... Он, кажется, читал. Заблудились люди в пустыне. Воды нет. Еда кончилась.

День. Другой. Третий. Идут люди по песку, и вдруг кто-то побежит, закричит или там запляшет. Пишут — значит, бывает такое. Поехали утром — неделю назад это было — к нефтеразведчикам в Тамды. Он, Максимов, на своей машине трубы повез. А Бурыгин с Ташканбаем на цементировочном агрегате. Туман. К обеду на буровых должны быть, а уж вечер. Зимний день короток. Ну, туда-сюда. И ночью, и следующим утром все дорогу искали. Пока горючее не сожгли. Сначала у машин сидели. Думали, может, наткнется кто. Геологи, или чабаны, или случайная машина. Не дождались. Пошли. Бурыгин настоял: надо идти! Вот и идут они. Которые сутки...

Максимов брел, а сам посматривал, как суетится Бурыгин на макушке холма, и тревога, кажется, сама прибавляла ему сил. «А если правда спятил Бурыгин? Как они выберутся? Ташканбай, конечно, парень железный: ногу сбил, идет с трудом, а спросишь: «Как дела, Ташканбай?» — «Жаксы, жаксы» (1 Хорошо (каз.).). И улыбается через силу. Да и вообще Ташканбай человек местный, привычный. Вроде угадал, в какую сторону идти надо. Вчера корешки какие-то откопал. Сварили — есть можно...»

Бурыгин видел с вершины, как заторопился Максимов. Бежал смешно: пополам под ветром согнулся, словно его под дых кто-то саданул, но ногами работал шустро. «В самый раз поспевает, — скривился Бурыгин. — И что за мужики пошли? За двадцать парню, а хуже пацана. Ну куда он сейчас без него? Пропал бы как котенок. Он же, Бурыгин, нутром почуял, что вот-вот солнце прорежется. И побежал. И все точно — успел! Вот она, буровая. Эх, Максимов, Максимов...»

Бурыгин вспомнил, как уходили они от машин, и опять скривился. Надо же, такое спросить: «Зачем, Бурыгин, примус тащить? Сгущенку варить?» — «Точно, угадал, Коля. Шесть банок и еще воду варить будем. В воде самый витамин, когда ее сваришь».

Бурыгин потер зашибленный бок, который вдруг заныл, и вновь почувствовал под рукой «заначенную» банку тушенки: «Открыть, что ли, на радостях? Или погодить?»

Он опять вспомнил, как Максимов спросил про примус. Эх, Коля, Коля-Николаша! Пацан ты, пацан. Без примуса, без горячего хлебова уж давно загнулись бы. Потому что хоть сто, хоть двести километров иди — палки на Устюрте не найдешь. «Нет, погожу еще банку открывать. Потерплю до последнего». Он, Бурыгин, в двадцать-то лет «варежку» не разевал. Свое разумение имел. Он в эти годы уже гнус кормил в Якутии с геологами. Потом в Киргизию, в Хайдаркен, на рудник за туманами ездил. Там дороги такие: пройдешь раз, запомнишь. На обогащенной смеси идешь, а мотор все одно вполсилы тянет. Ползешь, ползешь, аж муторно станет...

И женился там, в Хайдаркене. Какой она ему борщ варила! Со старым салом. Со старым самый вкус. Сейчас бы этого борща. И чего у них не склеилось? Может, потому, что у ее родителей жили? Может, и потому. Бурыгин сам себе хозяин. Сам привык свой борщ своей ложкой хлебать. Не склеилось, и ладно. И ничего. Баб полно. Жены одной нету. Это уж верно говорят...

Бурыгин пошел вниз. Так же сильно и ровно дул ветер, и песок летел за этим ветром. Но как будто стало светлее, и мороз вроде стал поменьше. Бурыгин спускался по склону обычной своей походкой: уверенной, слегка вразвалку, неспешной шоферской походкой. И лицо у него было как всегда. Ну похудел. Ну несколько дней не умывался. И что? Каждый тампонажник или буровик в Новом Узене скажет: Бурыгин идет, Семен Григорьевич. Моторист-водитель цементировочного агрегата. Это не Коля Максимов, который без году неделя на Мангышлаке... А Бурыгин полуострову да Устюрту одиннадцать лет отдал. Помнит, как по пять литров в день воду выдавали. Помнит первый фонтан нефтяной. Помнит первый эшелон с нефтью, ушедший на Большую землю. Одиннадцать лет в пустыне. Это не по городскому асфальту на «Волге» кататься.

— Коля, ты нормы ГТО сдал? — спросил Бурыгин, когда тяжело дышавший Максимов добрел до него.

— Чего?

Сам вопрос этот показался Максимову дурацким.

— Ясно... Не сдал, значит. А зря. Занимался бы ты, Коля, к примеру, бегом — буровую успел бы с бугра засечь. Километров десять до нее. Понял?

Коля во все глаза смотрел на Семена: «Не разыгрывает?»

— Правда, видел?

— Как тебя.

— Ну даешь, Бурыгин. Ну гигант. А я, значит, думаю, чего это ты побежал? И за тобой: Бурыгин зря не побежит, думаю. Утесинов тоже за нами похромал. А я и не понял сразу-то. Ну гигант...

Максимов бубнил тонким, срывающим голосом. Рот его от радости ехал в сторону. Глаза смотрели восторженно. Но Семен, уже не слушая его, озабоченно сказал:

— К Утесинову пошли. Как он?

— Идет, — ответил Максимов. — Терпеливый... Я бы, поди, волком взвыл — такой нарыв большой. А Ташканбай ничего. Молчит...

Утесинов беспокоил Семена сейчас больше всего.

«Дойдет ли он до буровой? — думал Бурыгин. — Максимов помощник неважный — сам еле-еле ходит. Вот же попали. Кому сказать — Бурыгин заблудился — не поверят. Ведь сколько тысяч километров накрутил здесь! Сколько раз попадал и без воды, и без еды, и в бураны, и в гололед. Ничего. Обходилось. А теперь? Обойдется еще или нет? Кто знает...

Конечно, разговоры сейчас в тампоаажной конторе идут: «Поехали... Не доехали... Не приехали... Потерялись!» Ищут, конечно. Только не в той стороне. А то бы давно на них вышли. Наверное, вдоль чинка ищут. Там основная трасса. А они после сто пятнадцатого километра в сторону пошли. К Каракалпакии. Туман. Разбери, какая дорога твоя. На Устюрте каждый шофер сам себе хозяин. Дорог накрутили, как волос. Вот и заехали».

— Пляши, Ташканбай, — пошутил Бурыгин, подходя к Утесинову. — Наша взяла, правильно шли. Буровую с холма видел. Километров десять до нее. Теперь не потеряемся. Как ты дорогу угадал?

— Степь большая, человек не пропадет, — медленно ответил Ташканбай. Он спокойно смотрел на Бурыгина, зачем-то поставив ладонь против ветра.

— Гляди, песок липнет, — протянул он руку. — Откуда песок? Из пустыни. А где она? Там, где солнце садится. Хочешь на восток — иди ветру навстречу. На запад — подставь спину...

— Да, мне Сафонов рассказывал: ты дорогу даже в буран нашел. Трое суток выбирались тогда? А?

— Трое, — кивнул Ташканбай. Видно было, что ему сильно не по себе. Даже сквозь смуглую обветренную кожу пятнами проступал нездоровый румянец. — Сафонов шофер хороший. И человек...

— У меня друзей плохих нет, — перебил Бурыгин. — Давай ногу-то поглядим.

Ташканбай сел на землю, с усилием стянул тонкий сапог, потом шерстяной красиво связанный носок. Ступня распухла. Кровяные разводы поднимались к щиколотке.

— Мать или жена вязала? — спросил Бурыгин, показывая на носок.

— Мать.

— Домой вернемся, попросишь ее связать для меня?

— Да.

— Ну лады... — Бурыгин посмотрел на сапог. — Сорок второй размер? И у меня сорок второй.

Он быстро стащил валенок.

— Примерь-ка...

Ташканбай осторожно, словно нога была стеклянная, надел валенок на больную ногу.

— Пройдись, — сказал Бурыгин.

Ташканбай с усилием поднялся, сделал несколько шагов.

— Жаксы.

— Ну и ходи, ходи, ходи, — улыбнулся Бурыгин. — А я в твоих сапогах дошлепаю...

Они шли точно по громадному заброшенному дому. Только не видно было стен у этого дома, а крыша — бесконечное, низкое небо — давила, казалось, на самые плечи. Бурыгин нес кошму, в которой были завернуты все их пожитки: чайник, две кружки, алюминиевая плошка, примус и главное — две голубенькие банки со сгущенным молоком. Максимов тащил канистру, в которой бензина оставалось на треть, но шел так, словно волок мешок с мокрым песком. Время от времени канистру брал Ташканбай, и вместе они чуть прибавляли шаг, догоняя Бурыгина, который нарочно шел медленно, чтобы они не очень отставали.

Буровая, к которой их вывел Бурыгин, была брошена еще несколько лет назад. Электросваркой на тронутом ржавчиной листе железа было выведено: «Аксаксаул, ЖНРЭ № 3. 1969». Они шевелили губами, читая и читая надпись, оставленную неизвестным сварщиком из Жетыбайской нефтеразведки, и потом сколько-то времени молча сидели на кошме, стараясь спрятаться от ветра за стальными переплетениями вышки.

Первым очнулся Бурыгин. Двигаясь медленно, через силу, осмотрел брошенную буровую, нашел разбитые доски, слежавшиеся бумажные мешки, какую-то ветошь — все это приволок в одно место.

— Эй, Николай, не спи. — Ташканбай потряс Максимова за плечо. — Пошли бурьян соберем. Костер разожжем: легче будет, тепло будет.

Коля не пошевелился. Сидел неподвижно, будто не чувствовал ни ветра, ни холода, смотрел на стальную вышку, в переплетениях которой свистел ветер.

— Давай, Коля, — Ташканбай не отставал от Максимова. — Чего ждешь? Двигаться надо. Замерзнем, к шайтану...

Максимов встал, будто по частям собирая свое длинное худое тело. Побрел за Ташканбаем, думая о своем.

Если бы ему, Николаю Максимову, кто-нибудь раньше сказал, что он заблудится на Устюрте, он бы, пожалуй, рассмеялся. Ну и что? Даже интересно: приключение. А то живешь — работа, общежитие, друзья, телевизор, танцы... Катится жизнь — никаких тебе происшествий. Будто и не в пустыне живешь, а в зеленом Краснодаре, где Николай родился, вырос, закончил школу, откуда ушел в армию. Он и на Мангышлак поехал, если разобраться, чтобы себя проверить: сможет ли выдержать жару, пыль, безводье, бураны? Приехал, а жизнь, ну, почти не отличается от краснодарской. Разве что Новый Узень городок пока небольшой да деревья плохо приживаются. Ну еще, правда, рейсы длинные. Сто, двести, триста километров здесь не расстояние. Вышки нефтеразведчиков разбросаны по всей пустыне. Только знай вози и вози стальные трубы.

Накануне, перед самым рейсом, Максимов, поставив трубовоз, заторопился в комитет комсомола, где его ждали ребята. Было очередное заседание комитета, и они сначала говорили о том, как лучше поздравить ветеранов с приближающимся Днем Победы, а потом о работе «Комсомольского прожектора». Максимов на том заседании кипятился больше всех, наседая на механика Митрофанова — тоже члена комитета, ответственного за работу «Прожектора». Коля рассказал, что на буровых, где работают комсомольско-молодежные бригады, труб не хватает, а «Прожектор» светит слабо: давно пора как следует осветить работу снабженцев. Митрофанов тоже разволновался, сначала не соглашался с ребятами, но потом признал, что действовал и впрямь нерешительно. Он ссылался на то, что времени совсем нет: то жена, то дочь болеют, а теща не хочет ехать в Новый Узень — ей, видите ли, здесь не климат. Все засмеялись: выходит, во всем виновата теща Митрофанова! Один Максимов не смеялся. По мнению неженатого Коли, все это были отговорки и ерунда. Он предложил вынести выговор Митрофанову. И строгий. Ребята спорили, пили минеральную воду, пепельница была полна окурков. И перед концом заседания решили: чтобы не зависеть от тещи, провести в ближайшее время воскресник на строительстве детского комбината, а Митрофанову все же вкатили устный выговор за плохую работу и предложили исправить положение;

Как давно и как недавно это было! Споры, заседание, бледный, вспотевший от волнения Митрофанов... А сейчас Коля Максимов сидел, скрючившись, у заброшенной буровой № 3. Он дремал на кошме, сунув ноги в теплую золу. Через сапоги проникало слабое тепло, и вставать или двигаться не хотелось. Бурыгин и Утесинов тоже сидели рядом, греясь у костра, прогоревшего к утру.

Развиднелось. Мертвые колеи — следы машин у буровой — разбегались во все стороны. И какая-то дорога вела домой...

— Как бы матери не сообщили, — подумал вслух Максимов. — Переполошат. А у нее сердце больное...

— Это могут, — отозвался Бурыгин. — Вторая неделя пошла.

— Что делать-то? — спросил Максимов. — Ведь мы же живые...

Бурыгин промолчал. Что бы ни случилось, про него телеграмму давать было некому. Уж это-то его не беспокоило.

— Уходить отсюда надо, — наконец сказал Бурыгин. — А то пока найдут, загнемся. В Бекдаш надо двигать. Отсюда километров сто. Я ездил. Дорогу знаю.

Коля посмотрел на Бурыгина, потом на Утесинова. Тот сидел, прижавшись для тепла к Семену. Пальцы рук шевелились, словно он пересыпал что-то или искал в песке. Раньше Максимов знал Утесинова мало. Видел его гуляющим с детьми — мальчиком и девочкой. Был у него и дома перед Новым годом — подарки от профкома разносил. Как Дед Мороз. Максимов смотрел на товарища, который, казалось, с каждым мгновением слабел, все больше походил на мальчика, будто возвращался к своей какой-то изначальной поре детства, кроткой и спокойной. Ватник висел на его плечах, словно и мяса не было — одни кости...

«Неужели и я стал такой?» — подумал Коля.

Он неловко прижал коротко остриженную голову Утесинова к своей груди, чтобы тому стало хоть немного теплее. Ташканбай проснулся.

— Дом снился, — тихо сказал он. — Бала (1 Ребенок (каз.).) видел... Играл с ним...

Три человека, сжавшись в комок, сидели неподвижно, ожидая, когда окончательно рассветет, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла. Они доедали последнюю банку сгущенки и последний смерзшийся ломоть хлеба. Максимов все прислушивался, не зарокочет ли вертолет. Но по-прежнему только ветер бился о переплетения вышки.

— Пора, — поднялся Бурыгин. — Рассвело. Надо двигать...

Он начал свертывать самокрутку, набрав из карманов ватника крупинки табака и какую-то труху. Руки его слушались плохо.

Максимов поежился.

— Давай, Семен. Иди ты. Один...

Бурыгин свернул наконец самодельную папиросу, затянулся раза два, протянул Максимову.

— Покури, полегчает.

Потом наклонился, укрыл Утесинова куском кошмы, чтобы песок и снег не падали на пылающее от жара лицо. И когда наклонялся, опять почувствовал край консервной банки. «Оставить тушенку? Но дойдет ли без нее? И на черта он заначил эту банку? Съели бы тогда все — и конец, и ломать голову не надо было бы...»

— Ладно, — медленно сказал Бурыгин. — Ждите тут. Дойду и сразу за вами. Понял? Как только доберусь до Бекдаша, сразу обратно к вам...

Они неловко обнялись, у Максимова потеплело в глазах. Он отвернулся, чтобы не видеть, как Бурыгин нехотя, словно о чем-то раздумывая, уходит все дальше и дальше по ледяной желтой дороге или скорее по тому, что представлялось ему дорогой: плоской, голой как стол равнине. И помочь ему на этом пути сейчас никто не мог.

Их нашли с вертолета. На девятый день. Сначала пилоты заметили чадящий костерок у заброшенной буровой, потом уже разглядели ребят: один лежал неподвижно. Другой сидел около него.

Внесли их в вертолет и, разжав губы, дали горячего сладкого чая из термоса и сделали по уколу в синюшные дряблые мускулы. Ташканбай и вовсе был без сознания, хотя жизнь еще теплилась в нем. Пока искали Бурыгина, Максимов немного отошел в тепле, зарозовел и выдавил из себя, что Бурыгин пошел в сторону Бекдаша. Его в той стороне и нашли.

Бурыгин в вертолет залез сам. И верный друг Сафонов, который вместе со всеми искал их все эти дни, как и предполагал Семен, на основной трассе, вдоль чинка, укутал его в полушубок и, легонько обнимая, приговаривал: «Ты что же, Сема? А? Напугал...»

Бурыгин больше объяснялся жестами да скрипел что-то, а увидев ребят в вертолете, заплакал. Но его успокоили: я вы. Отойдут. Молодые.

Сафонов пошептался с молоденькой врачихой, и из чемоданчика был извлечен пузырек со спиртом. Выпил Бурыгин. Выпил, конечно, Сафонов, посверкивая золотыми зубами. И пригубила врач, застенчиво отвернувшись в сторону.

Максимов лежал в брюхе вертолета, согреваясь в тепле, посматривая то на Семена, то на Ташканбая, который дышал редко, но вполне исправно.

Бурыгин от спирта оживился, сначала все повторял: «Думали, отъездился Семен? Ни хвоста собачьего. Еще поездим по Устюрту...» Бурыгину стало жарко. Движением плеч сбросил он полушубок, накинутый Сафоновым, потом стянул с себя прожженный ватник, бросил рядом с носилками Максимова. Ватник распахнулся, и Коля увидел банку тушенки, верхний край которой с режущей глаз черной надписью «Свиная» выглядывал из кармана. Коля глядел на нее и ничего не мог понять. Банка как банка, открытая треугольником. Так вскрывал банки Семен: тремя точными движениями широкого ножа.

«Откуда она? Мы же тушенку съели еще у машин?» Коля хотел спросить Семена, но губы плохо слушались, и он с трудом выдавил какое-то шипение, которое за шумом двигателя никто, конечно, и не услышал.

А Семен, полузакрыв глаза, покачивал тощей шеей из стороны в сторону как заводной, не слыша и не видя ничего, тянул и тянул свою, бурыгинскую, с детства еще знакомую песню: На лужке, лужке, лужке, При широком поле, В незнакомом табуне Конь гулял по воле...

Вертолет наконец приземлился. Перестал работать двигатель. Стало тихо. Бурыгин поднял ватник, надел его, не застегивая. Коля что-то беспокойно шептал, мотая большой головой. Семен услышал Колино бормотанье, наклонился, разобрал только одно слово — «тушенка» — и сразу сообразил, что к чему.

— Напоследок берег, — сказал он хмуро. — Хошь верь, хошь не верь... — Бурыгин все старался поймать Колин взгляд, но тот, закинув голову вбок, лежал в неловкой, какой-то каменной позе, с безразличным, словно враз ослепшим лицом.

— А-а-а, салага ты, — хрипло сказал Бурыгин. — Жизни не знаешь... Не видел того, что я... — не договорил, отвернувшись от Максимова, шагнул к выходу. Сафонов хотел помочь ему спуститься по лесенке, но Семен, цепляясь за холодный белый металл, сам сполз на землю.

Случилось так, что эту историю услышал я сначала у колодца Чурук — там всегда останавливаются шоферы: вода хорошая. Остановились и мы с приятелем-геологом. Поодаль от колодца стояло несколько машин, и водители, собравшись в круг, грелись на солнышке, покуривали, негромко разговаривали, поглядывая на нас, запасавшихся водой перед долгой еще дорогой.

День был ясный, вода в колодце чиста и холодна, близкий солончак отсвечивал зеркальным островком. У поворота старой, теперь заброшенной караванной дороги врос в землю известковый ноздреватый камень. Мы подошли к нему. В углублениях, когда-то выбитых, а скорее вырезанных клинком или штыком, приютился лишайник. Сначала мне даже показалось, что лишайник и проложил случайный узор. Долго вглядывались мы, водя пальцами по углублениям, но, кроме полустертого креста да, кажется, букв, похожих на «А... Ъ... П... Ф...», ничего разобрать не смогли. Шоферы подошли к нам, видя, что мы заинтересовались камнем.

— Чабаны говорят, что этой могиле много лет, — сказал один из шоферов, широколицый парень в лисьей шапке и расстегнутой куртке, надетой прямо на желтую спортивную майку. — Одни говорят — лет сто, другие — аж двести. И похоронен будто русский солдат, отбившийся от своих и замерзший...

Геолог, внимательно тем временем осматривавший камень, достал нож и подковырнул лезвием жесткую чешую лишайника.

— Ну двести не двести, а лет сто с лишним будет, — определил он на глаз, держа на ладони розово-зеленую корочку и поворачивая ее то одним боком, то другим. — Колония древняя...

Одинокая могила странно настораживала душу. Вспомнились рапорты русской научной экспедиции, которая зимой 1825/26 года впервые пересекла Устюрт. Ее участники проходили и мимо этих колодцев. Покачивались в жестких седлах одеревеневшие от стужи казаки из уральских станиц. На телегах везли крупу, сухари, лопаты, математические инструменты, бочонки с вином и больных. За телегами гнали быков и баранов «для мясных порций». Экспедицию вел Федор Берг — впоследствии один из членов-учредителей Русского географического общества. Ученые должны были «обозреть восточный берег Каспийского моря, отыскать на Аральском перешейке пункты, удобные к заложению укреплений, и представить мнение о возможности и невозможности соединить Каспийское море с Аральским». До Аральского моря из 1122 человек, вышедших в поход, дошло тогда меньше тысячи.

Мы разговаривали с геологом об этой давней экспедиции, открывшей «страну, бывшею доселе для Европы неизвестною», когда шофер, сдвинув лисий малахай на затылок, неожиданно вмешался:

— Два с половиной месяца ученые шли? Зимой? Ну...

Он недоверчиво покачал головой.

— Крепкие, видать, мужики были...

Он хотел что-то добавить, но не успел.

— А сейчас? Слабаки, что ли? — врезался в разговор его товарищ, маленький чернявый шофер. — Наши вон новоузенские ребята попали недавно...

Шофер захлебывался в словах, будто боялся, что его перебьют.

— Без еды почти, без курева попали. Больше недели на Устюрте блудили. На своих двоих километров триста отмахали. С вертолета нашли. Ничего. Живы. Да вон один из них — колбасу жует...

— Максимов, давай сюда! — крикнул он. — Расскажи, как в Тамды ездил.

Длинный сутулый парень с худым лицом, стоявший у крыла КрАЗа, махнул рукой, в которой и правда был зажат кусок колбасы.

— Расскажи, как воду варили, — не отставал шофер. — Расскажи, чего с Бурыгиным теперь в один рейс не ходишь?

Водители засмеялись. Не обидно, добродушно, но парень полез в кабину, с досадой хлопнул дверцей, и через мгновение его КрАЗ выполз на дорогу.

— Чего это он? — удивился шофер, который приставал с расспросами...

Сергей Смородкин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4752