Наш трудный берег

01 августа 1978 года, 00:00

Фото автора и Е. Данильцева

Окончание. Начало в № 7 за 1978 г.

По берегам — серые снежинки. В них впаялись старые листья, кедровые шишки, ветки. За лето снег так и не успел растаять. Рядом — частокол отцветающего иван-чая, маслянистые заросли брусничника, из которого проглядывает бордовая, с ноготь величиной, ягода. Дальше — разлапистые ветлы, а за ними горы и горы. И еще небо — сегодня золотисто-синее, солнечное, спокойное, какое бывает при тихом расставании с летом.

Все это отражается на поверхности заводи, скопившей песок на дне, который почему-то привлекает Бориса. Всегда неторопливый, обстоятельный, надежный, мой напарник Боря Доля топчется вокруг этой заводи, кружит, как пес, который забыл, где зарыл кость. Мы так много дней провели вместе, что я знаю даже ход его мыслей. На этом ручье мы уже взяли все шлихи, что задала нам наша начальница, геолог Лида Павлова. У нас мокры спины от невысыхающего лотка, который таскаем в рюкзаке от шлиха к шлиху. Комары вдосталь напились нашей крови, да и вообще все уже надоело до чертиков. Надо ли брать еще один шлих? Надо ли снова «распоясываться» — сбрасывать рюкзаки, складывать в сторону ружья, собирать саперную лопатку, дробить каменистый бортик ручья, промывать породу?.. Эти пустяковые движения сейчас, когда голова гудит от перенапряжения, кажутся слишком обременительными.

И в то же время пройти мимо этого места со спокойным сердцем Боря не может. Ручей скатывается с горы, где Лида нашла кварц. Здесь он делает крутой зигзаг, вся муть, каменная крошка, песок оседают в заводи, и, конечно, что-то может попасть в лоток.

Наконец Боря столкнул в заводь камень.

— Давай шлиханем...

Бью лопаткой под самый бортик, где скопились многолетние отложения. Пальцами выковыриваю крупную гальку, стараюсь набрать побольше земли. Но горка в объемистом лотке растет медленно. Черт возьми! Как же такая земля может держать деревья, рожать столько травы? Где носком лопатки, где нагребая пальцами, все же наполняю лоток до краев. Весит он килограммов двадцать, не больше, но, когда поднимаю, позвоночник будто переламывается. Пошатываясь, тащу лоток к ручью, где поток не так быстр, опускаю в воду. Земля пузырится, отдавая воздух. Осторожно двигаю лотком туда-сюда. Муть уносится, оголяются мелкие окатыши. Их сгребаю рукой. На дне лотка остается все меньше и меньше породы. Теперь лоток покачиваю, смывая слой за слоем. А в кожу уже тычут иголки. От того, что руки все время в воде, кожа потрескалась, на сгибах пальцев лопнула, болит, особенно по ночам.

Наконец на дне остаются самые тяжелые фракции — желтый песок и черный порошок. Теперь надо предельно точными движениями слить песок. Боря подает свернутую кульком бумажку. Макая в воду пальцы, смываю порошок в этот кулек, отжимаю и бросаю в конвертик. Боря химическим карандашом ставит на конверте номер и обозначает на карте место, откуда взят этот самый шлих, который мы могли не брать, и никто с нас не взыскал бы за это. Если бы на этом кончалась наша сегодняшняя работа... Но беда в том, что гора, где Лида нашла кварцевый вынос (а как известно, кварц сопутствует золоту), с другого бока сбрасывала такой же ручей. Там тоже надо взять несколько шлихов. Строить для этого второй маршрут Лида в целях экономии времени не захотела. Она решила, что мы за день сможем обследовать и этот ручей и тот. Надо всего лишь взобраться на перевал, спуститься с другой стороны и пройти по ручью от истока до устья.

Перевал невысок — каких-то метров девятьсот. Местами оброс кедровником, а на пролысинах — щебенка. Разбитый на плитки камень тек, как песок. Мы буксовали, норовя продвинуться вперед, и откатывались назад, словно тарантулы на бархане.

Вдобавок взъярилось солнце. В тени ручьев мы не замечали жары — каково-то сейчас Лиде с Колей Дементьевым, которые идут где-то по горам на самом солнцепеке? Впереди на склоне маячил снежник, но до него надо еще идти да идти. На четвереньках, цепляясь за ветки кедровника, мы одолевали метр за метром. Почему-то казалось, что дорога рядом и положе, и камни покрупней. Круто заворачивая, мы устремлялись туда и попадали на ту же щебенку, а то и хуже — на каменную крошку, перемолотую неведомо чем и когда.

В другом отряде нашей же партии и в другом месте, но тоже на горе, рыли шурфы геолог Миша Шлоссберг и рабочие Боря Любимов, Шурик Пашенков, Гена Корнев, Боря Тараскин, Женя Данильцев. Они поднимались на гору каждый день, кирками долбили камень, в мешках сносили породу к реке, промывали ее и снова поднимались. Как заведенные. И в дождь, и в жару, и в холод. А нам-то сейчас всего раз подняться. Даже неловко становится перед ребятами.

Доползаем до снежника. Пятками втыкаемся в колючий ноздреватый снег, глотаем его кусками, но жажда не проходит. Слышно, как где-то внизу струится ручеек, однако до него не добраться — наверняка он прячется в камнях. Растираем разомлевшее тело, прикладываем снег к лицу. Хочется лежать и лежать здесь, впитывая каждой частицей холод вековых зим. Но Боря, медлительный Боря, торопит. Это раздражает. Неужели от лишней минуты отдыха что-то убудет?

— Убудет, — убежденно бубнит Боря. — Смотри, сейчас три. До вершины еще час. А там полезем через кедровник, да еще семь шлихов, да домой...

Он тычет в часы с одной часовой стрелкой, потому что минутная потерялась, а мой хронометр, поломанный еще раньше, топором не починишь.

— Какой там еще кедровник?

— А вот, — он достает аэроснимок, на котором хорошо видны кудряшки зарослей.

Скоро Боря убеждается, что спорю я лишь затем, чтобы оттянуть время. Он сует снимки и карту в полевую сумку, примеривается к рюкзаку. По опыту знаю, отставать от Бори нельзя. Ходит он быстро, легко. На пять лет моложе — это что-то значит. Набираю в холщовую кепчонку снега про запас и тоже поднимаюсь.

На вершине дует свежий, влажный ветер. Комаров нет. Одни бараньи тропы и лежки. Здесь животные отдыхали, но, увидев нас еще на подходе, загодя убрались. За бурыми горбами гор тянулась пустынная и ослепительно голубая полоска Охотского моря.

На самом венчике перевала стоит топографический знак. Кто-то, значит, когда-то поднимался сюда, складывал из плиточника пирамидку. Может, любовался захватывающими дух далями или, как мы, торопился спуститься вниз, чтобы успеть до темноты выйти к лагерю. А ведь мы удирали из Москвы, чтобы освободиться от цейтнота, в который берет нервная городская жизнь. Часовые стрелки везде и всюду подгоняют нас, и мы летим, боясь отстать. Мы служим времени, как языческому богу, принося в жертву свое желание на чем-то остановиться, о чем-то поразмыслить. Не время расписано, а мы расписаны. Время командует.

И греховные мысли вдруг овладели нами. Счастлив человек, который не зависит от времени и не боится его. Мы сбросили одежду и подставили спины солнцу и нежному ветру. Тридцать минут захотелось вырвать у этого времени, чтобы получше присмотреться к красоте мира, еще никем не потревоженного.

Мы заметили березку, очень кривую, гнутую-перегнутую ветрами. Крепко вцепилась она в откос, устояла, выстрадала свою жизнь и теперь горделиво всззы-шалась над прибитым к земле кедровником и разными травами, привыкшими к ползучему существованию. Увидели, как в джунглях остролистника снуют большие золотисто-рыжие муравьи, хватают прибитых ветром комаров и тащат в свои норы. Услышали посвист ветра, какой бывает лишь на вершинах, звенящий на одной ноте туго и пронзительно. Ветер здесь не встречал препятствий, не петлял по долинам, не пробивался сквозь лесные трущобы, а шел свободно, широко, как течет большая река. Так, делая маленькие открытия, мы освобождались от цепких объятий времени.

Фото автора и Е. Данильцева

Потом, треща на осыпях, пересекая седые бараньи тропы, спустились к зарослям кедровника, побежали по пружинистым стволам, руками удерживая равновесие. Вода текла как бы в тоннеле под сомкнутыми ветками и стволами ракит, которые тут рождались, тут же и умирали.

Разбросав коряги, набираем землю для первого шлиха. Боря не оделся, и, пока промывал породу, его спина посерела от плотного слоя комаров. Он пренебрегал диметилфталатом. Но на этот раз я вылил на него чуть ли не весь пузырек, что брал с собой. Жадные твари умирали, но не могли оторваться от спины.

Мы притащились в лагерь на закате. Коля Дементьев успел докрасна накалить печь и теперь сидел на нарах голый, раскладывая образцы. Увидев нас, он ударил по тощей, впалой груди:

— Не перевелись еще на Руси богатыри!

Скоро объяснилась причина его радости: назавтра Лида объявила камеральный день и баню.

Баня — дело известное. Мы разбиваем запасную палатку, сооружаем из жердей полку, собираем «буржуйку». Рядом с палаткой кладем два бревна из плавника, на них ставим ведра с водой, разжигаем костер. Пока моется и стирает один, другой таскает и греет воду. Конечно, не Сандуны, но все же...

Камералка же требует некоторого пояснения. Поскольку Коля ходит в маршрут с Лидой, он обрабатывает образцы. Для каждого камешка выписывается своеобразный паспорт: номер, год, наименование партии, экспедиции и требование, на какой сдавать анализ; если на золотометрию, то пишется «ЗМ», на спектралку — «СП», на шлих — «ШЛ». Затем камень заворачивают в плотную бумагу аккуратным пакетом, складывать который тоже надо уметь. Не слишком сильный в грамоте Коля первую часть работы одолевал трудно, с сопеньем и руганью, зато легко освоил вторую, как будто и родился для того, чтобы заворачивать образцы. Он запечатывал камни быстро, с вдохновением, словно сбрасывал с плеч.

Со шлихами — хуже. Сначала их надо высушить. Для этого Боря привез хозяйственную сетку, туда сложил конвертики с мокрыми шлихами и повесил над печью. Когда они подсохли, мы стали высыпать порошок из кулечков в те же конвертики. Прочные, как пергамент, бумажки с треском разворачивались, порошок норовил высыпаться на нары или земляной пол. Кроме того, каждый шлих — а их накопилось несколько сот! — надо занести в специальный журнал, точно указать координаты, привязать к карте, описать место, где он взят, — с борта, террасы, хвоста или головы косы, русла, плотика у коренных пород; сообщить — галька ли была, валуны, песок или щебень, подчеркнуть степень окатанности.

Мы обрабатывали шлихи, и почти каждый из них напоминал о каком-нибудь случае, который как-то зацепился в памяти.

...Вот этот был взят у «Полины». Так назывался домик на берегу Оганди у Охотского моря. Его сработали лесорубы из Аяна. Они заготавливали здесь дрова зимой, а Полина, видать, была у них поварихой. В единственной комнате стояли нары, стол, печка из бочки, в кладовой висели на гвоздях корзины для съестных припасов, чтобы сберечь их от мышей, капканы, старые цепи от бензопил. Мы облюбовали это жилье для первых маршрутов. С трех сторон к избушке подступал лес, рядом бежала речка, а невдалеке тяжело ворочалось море.

Именно там пошел я с Лидой в первый маршрут. Сначала двигались по болотистой трясине вдоль столбов телефонной линии Магадан — Хабаровск, потом начали забираться вверх. Шли по валежнику, лишайнику, бурелому, каменной осыпи. Лида как бы решила испытать меня на выносливость, гнала будто на стометровке. По боку била меня тяжелая коробка радиометра, путалась труба уловителя, шею сдавливали наушники, моталось ружье... Словно нарочно, Лида залезла еще в кедровник, и там мы ползли на карачках, задыхаясь от жары, тяжелого запаха багульника. Весь день она собирала базальты и граниты, складывала мне в рюкзак. Вечером она хотела сбегать еще на одну гору с плоской вершиной, но я уже не мог сделать и шага. Ноги в болотных бахилах горели, будто их поджаривали, изодранные о ветки и колючки руки кровоточили, голова гудела колоколом. Позднее выяснилось: хорошо, что мы не пошли на ту плоскую гору. В это время там шли медвежьи свадьбы, и нам бы не поздоровилось.

...А вот шлих из другого маршрута. В эту камералку он напомнил о дне, когда к побережью подошла первая рыба — мойва, по-здешнему уёк. К обрыдшим макаронам со свиной тушенкой рыба оказалась прекрасной добавкой. Мойва прочно держалась у берега. Боря Тараскин, житель прибрежного поселка Кекра, черпал ее обыкновенным сачком. Чайки до того объелись, что не могли взлетать. Уёк мы жарили, парили, варили, из него делали котлеты и брали с собой в маршруты.

...Этот шлих мы брали в низовьях Кивангры, где в петлю из стального троса, поставленную кем-то из местных линейщиков, попала огромная медведица. Пытаясь освободиться, она вырыла целый котлован, повалила окружающие деревья, изгрызла стволы, пока не погибла от истощения. Тот линейщик-браконьер, очевидно, забыл об этой петле, и мы на медведицу натолкнулись случайно. Боря захотел взять на память клыки и когти, похожие на прокаленные железные крючья. Он, примериваясь, лазил возле медведицы, но вдруг остановился, словно поразившись, и опустил топор. «Эх, найти бы хозяина этой петли...» И мы, не оглядываясь, пошли прочь.

...Еще один шлих навел на воспоминания о реке Унчи. Она громыхала камнями, будто кто-то ехал на телеге по булыжной мостовой. Лагерь был в тесной долине, где ветер дул с такой силой, что ожесточенно хлопал тент, натянутый над кухней, звенела посуда, собранная в стопку, гремели кружки, которые висели на прибитых к стойке гвоздях.

В седловине лежал длинный снежник. Возвращаясь с маршрута и решив сократить путь, мы рискнули спуститься по нему. Я первым ступил на снег и, пытаясь тормозить прикладом ружья, заскользил вниз. Приклад сорвался, и я мешком покатился по крутому склону. Снежник сдавливали скалы, свернуть было нельзя. Внизу, я это знал, снежник обрывался трамплином метров на пять, и я мог бы приземлиться прямо на валуны в реке. Правда, сбоку остался узкий снежный мостик над речкой, но попасть на него было почти невозможно. Я отчаянно упирался пятками, снег тучей летел в глаза. Склон становился все круче, скорость скольжения нарастала. Не помню, о чем я подумал тогда. Знал, что шансов на спасение уже не оставалось. Ничем нельзя было зацепиться на плотном, отполированном солнцем снегу. Мелькнула, кажется, одна мысль: «Все, отбегался...» Но с отчетливым «черт с тобой!» судьба выбросила меня на трамплин, вынесла на снежный мостик и более или менее удачно швырнула в прибрежный кустарник.

Об этом скоростном спуске скоро стало известно в других отрядах. Начальник партии Миша Шлоссберг издал приказ о категорическом соблюдении всех правил техники безопасности. Шутник и любитель розыгрышей, Боря Любимов откопал где-то в экспедиционном грузе книгу по технике безопасности при геологоразведочных работах и не преминул послать мне, жирно подчеркнув слова: «Передвигаться по фирновым и ледниковым склонам и откосам необходимо с помощью ледоруба и страхующей веревки. Спуск по наклонным поверхностям ледников и фирновых полей способом скольжения запрещается...»

Так мы и разбирали весь день шлихи. Позднее, в лаборатории, их сравнят с образцами, собранными в этих же точках Лидой и Колей, сделают анализы — и высветится еще один уголок геологической карты.

Ночью сеял дождик. Шурша, ползали по палатке ручейники — безобидные, но неприятные твари, рыхлые, скользкие, с длинными коричневыми крылышками. Мы с Борей при свечке читали старые журналы. Коля Дементьев лежал, закинув руки за голову, и, не мигая, смотрел в одну точку. Думал.

Вообще Коле крупно не везло. Он расшибался, тонул, падал, находил на ровном месте кочку. Сугубо городской житель, Коля никак не мог приладиться к жизни среди дикой природы. Начнет сушить на костре брюки или рубашку, обязательно сожжет. Разряжая ружье, выстрелит и пробьет пулей палатку. Станет рубить дрова, разобьет лоб или скулу. Он с трудом привыкал к незнакомым ему словам. Первое время лабаз называл паласом, чехол от спальника — закладушкой, вместо «укрылся» говорил «окухтался».

Как-то раз мы пошли ловить мальму. Коле надо было перейти вброд протоку. Он сунулся в одно место, зачерпнул воду сапогами. Вылез, отжал портянки и полез в другое место, погружаясь сначала по грудь, а потом и по горлышко, хотя метрах в десяти дальше была мель, по которой пешком ходили воробьи. Коля чертыхался, стуча от ледяной воды желтыми, прокуренными зубами. «Помяните меня, Коля своей смертью не помрет», — крутил головой наш остряк Боря Любимов.

В полночь мы потушили свечу, стали засыпать, а Коля еще долго ворочался на нарах и тяжело вздыхал.

Фото автора и Е. Данильцева

Рано утром на палатки свалился вертолет. Сильно накренясь на ветер, он завис над косой; спрыгнул механик и руками показал пилоту, куда садиться. Оказывается, за ночь тучи ушли. Стало солнечно, хотя ветер не утих. Прилетевший Миша Шлоссберг ругался, что мы не собрались раньше. Он сам был виноват в этом — не предупредил по рации, и кричал теперь больше для пилотов.

Мы похватали ружья, лоток, лопатку, вчерашний суп в котле и попрыгали в кабину. Вертолет тут же взлетел и, упав чуть ли не на бок, развернулся в теснине. Внизу мелькали петли вспененной реки, завалы от весенних паводков, искалеченные лавинами осины и ветлы. На рыжих скатах темнел кедровник. Ветер швырял машину от скалы к скале, и, казалось, только чудом она не задевала за камни лопастями. Вертолет сбросил нас у очередной бочки с бензином, в верховьях Кекры. Ими, если помнит читатель, был отмечен весь наш маршрут.

Как всегда на новом месте, спалось плохо. То мы слышали дробный перестук оленьих копыт, то тяжелую поступь медведей. Несколько раз с ружьями выскакивали из палатки, рассекали фонариком темноту, но зверей не видели, хотя следы, явно свежие, все тесней и тесней окружали наш лагерь.

Утром Коля Дементьев начал опоясывать бечевой стоянку. Для грома прикреплял пустые консервные банки. Он полагал, что медведь в потемках споткнется о веревку, зазвенят банки и можно будет встретить хищника во всеоружии.

Мы посмеялись, не зная еще, что в тот же вечер Лида нос к носу встретится с медведем. Вышла она на косу, чтобы осмотреть вертолетную площадку, и в кустарнике увидела здоровенного зверя. У нашей бывалой начальницы душа, видно, ушла в пятки. Она пустилась в бег. Медведь того и ждал. Если кто-то убегает, инстинкт подсказывает ему догнать. Несколько раз упав, разбив колено, Лида успела домчаться до палатки, где звенел посудой Коля. Увидев звериную морду, Коля заверещал так пронзительно, так дико, что медведь шарахнулся в сторону, зацепил лапой веревочное ограждение и, звеня пустыми консервными банками, понесся прочь.

Надо ли говорить, что «медвежья» тема присутствовала постоянно в наших разговорах. Особенно усердствовал Боря Доля. Как человек искушенный, тертый, проработавший в экспедициях на Колыме, в Саянах и здесь, на севере Хабаровского края, он видел медведей в разных переделках. Случалось, стрелял в них, иной раз обходил, не надеясь на надежность своей 20-калиберной двустволки.

В голодные годы, когда в тайге случается недород ягод, орехов, шишек и других кормов, звери становятся опасными хищниками, пожирают даже своих более слабых соплеменников. Беда, возникшая из-за бескормицы, волнами прокатывается по самым богатым медведем районам — Хабаровскому и Приморскому краям. Звери в поисках пищи скапливались, бывало, на восточных склонах Сихотэ-Алиня и на побережье Японского и Охотского морей. Они встречались в совершенно не свойственных им угодьях, заходили в поселки, проникали на скотные дворы, разрушали пасеки и таежные избушки, нападали на домашний скот и людей. И мы, зная это, опасались, не такой ли год выпал на нашу долю?

...В последний раз мы встретились с медведем уже в сумерки на завершающей стоянке. Все ушли на другие бочки, а мы возвращались к себе после трехдневного отсутствия. На подходе к лагерю Боря Доля обнаружил крупные медвежьи следы. Учитывая, что шел дождь, он отнес их появление к позавчерашней ночи. Более свежие следы, вчерашние, виднелись уже у самой бровки ручья, где были разбиты палатки и на кухне под брезентом стояли ящики с тушенкой, крупой, сгущенным молоком. Ясно, медведь в первый день осмотрел все дальние подходы. Во второй — приблизился вплотную, перебрался через ручей и топтался на песке, где мы очищали от копоти котлы и кастрюли. С пятнадцати шагов он, разумеется, учуял съестное, которое мы поленились забросить на лабаз, установил, что людей в лагере нет. Что-то помешало ему преодолеть эти пятнадцать шагов и совершить грабеж. Возможно, врожденная осторожность.

И вот, когда у него созрело решение войти в лагерь, вернулись мы. Мы не успели еще разжечь костер, переодевались. Я случайно бросил взгляд на косу и почувствовал, как у меня зашевелились волосы. Медведь! Зверь шел спокойно и целеустремленно, как к себе домой. Боря от растерянности начал судорожно искать очки, которые лежали у него в нагрудном кармане. А медведь подходил все ближе и ближе, даже не принюхиваясь к запахам. Наконец Боря бросился за ружьем в палатку. В трехлетнем возрасте, не обремененный опытом, медведь мог сделать что угодно, даже не от злости, скорее из любопытства.

Зверь прошумел по ручью, положил лапы на бровку берега, тяжело, даже крякнув, поднялся и тут, видно, унюхал нас. Он остолбенел. Во всей его фигуре, осанке чувствовались недоумение, растерянность, обида, сожаление, досада — все то, что испытывает человек, твердо задумавший что-то сделать и не сделавший по чистой случайности. Минута ушла у медведя на размышление — что делать? Его широколобая озадаченная морда с короткими черными ушами уже сидела на мушке. Сомневаясь и колеблясь, зверь обдумывал ситуацию. Кто-то из нас неосторожно двинул ружьем. Медведь отскочил, как ужаленный, остановился, даже, показалось, обиженно погрозил лапой и рысцой стал удаляться. Добежав до лесочка, он остановился, еще раз оглянулся, с досады рявкнул. Тут я выстрелил вверх. Зверь исчез, будто испарился.

Начальство по рации постоянно напоминало нам о том, чтобы никто не ходил в маршрут без оружия. У нас были карабины, наганы, ружья и патроны, заряженные пулями. Но никто за все лето и осень не воспользовался этим арсеналом. Наверное, каждый хотел, чтобы этот нетронутый медвежий угол остался таким, как есть.

По ночам уже опускались заморозки. Иней еще сильней выбелял леса и горы, освещенные тревожным, напряженным светом луны. Этот свет был зыбок, как дымчатый платок. Ветер не шумел, а накатывался могучим вздохом, и уходил, не успев потревожить ни ветвей, ни трав, ни реки. Лишь одна засохшая ольха недалеко от палаток коротко вскрикивала и смолкала до следующего вздоха.

От того, что находились мы далеко от селений и кругом все было дикое, необжитое, немереное, лунный свет отбирал у земли краски реального. Так было и на Саянах, и в Арктике, и на Тянь-Шане, где я когда-то бывал. Та же прозрачная, голубая луна поднималась над вершинами. Чудилось, что из всех людей мы были к ней самыми близкими. Луна виделась четко, крупно. Просматривались светлые пространства «материков» темные пятна «морей», горы. Горы походили на Гималаи и Тянь-Шань, виделись очертания Африки, Индийского и Атлантического океанов... И представлялось, что мы на Луне, а Земля — над нами, в небе, полном горячих звезд. И наши белые вершины походили на кратеры Селены.

Луна тихо катилась по зубцам хребтов. Передвигались и тени от скал, и зеленовато-голубым фосфорным огнем вспыхивал иней...

Наконец настало утро, когда мы вышли в последний маршрут. Тридцатый. Если ежедневно мы проходили около двадцати километров, то за сезон одолели почти шестьсот — и каких! — километров...

Фото автора и Е. Данильцева

Туман лежал на ослизлых камнях, на пойме, по которой пролегал наш путь. Боря шагал впереди, прямо по реке. Он как бы парил над этим туманом — нескладный, длиннорукий, с горбом побелевшего от старости рюкзака, неизменной двустволкой, в хлопчатобумажной панаме, какую носят солдаты в Средней Азии. По сапогам упруго била горбуша. На берегу валялись выброшенные рекой отнерестившиеся рыбы, избитые на камнях и перепадах, с откусанными боками: нерпы сторожили косяки перед входом из моря в реку.

Еще раньше мы видели, как горбуша шла на нерест. Шла густо и упрямо, по перекатам и камням. Впереди двигались самки, их прикрывали горбыли-самцы. Поодаль держалась хищница-мальма, которая поедала икру горбуши. Обессиленные, уже умирающие горбыли отважно бросались на мальму, оберегая будущее потомство. В заводях стояли горбуши-трехлетки, сотнями штук. Они ждали большой осенней воды, чтобы уйти в море, а потом сюда же вернуться для продолжения жизни своего сильно поредевшего рода...

Солнце забило родником откуда-то из глубин гор, окрашивая снежники» на вершинах в бледно-розовый цвет. Сразу зачирикали, засвистели, защебетали, в кустах птицы, словно ждали этого мгновенья. Одна сорока, издалека заметившая нас, подняла переполох, облетая широкими кругами кедровники, где, возможно, паслись медведи. Кстати, звери всегда прислушивались к голосам пернатых и при тревоге заранее уходили от опасности.

Маршрут пролегал по речке Озерной, по направлению к тому таинственному озеру, к которому — напоминаю читателю — мы безуспешно пытались подойти с другой стороны. Сейчас Боря хотел дойти до истока Озерной налегке и брать шлихи на обратной дороге. Река была загромождена большими камнями и петляла так, что лишь к полудню добрались мы до цирка, от которого намеревались делать отсчет шлихам. Однако Боря усомнился, что это тот самый цирк, который явственно виден был на аэрофотоснимке и обозначен на карте. Слишком много времени мы потратили на дорогу к нему. По обыкновению Боря затоптался на месте, то вынимая снимок и карту, то засовывая в полевую сумку.

— Слушай, старина, — я сел на камень, ослабив лямки рюкзака, — давай все же пройдем до озера...

— Бог с ним, с озером. Далеко, — возразил Боря, опускаясь рядом.

— Но ведь мы идем в последний раз, в последний...

— Ну и что?

— Как что? Мы уже никогда, слышишь, никогда в жизни не попадем сюда!

Боря опять вытащил карту, принялся считать километры. Ему, как и мне, хотелось увидеть то озеро, но он сомневался, что успеем засветло закончить работу.

— Там густой кедровник, — слабо сопротивлялся Боря.

— Черт с ним! Не привыкать.

— Эх, была не была!

Лес и кустарник густо росли в долине, горы же были голы, как череп. Мы побежали по самой границе, где кончался лес и начинались камни, скатившиеся сверху во время тектонических подвижек и землетрясений. Откуда и взялись силы? Мы не чувствовали ни усталости, ни голода. Знали — на этом конец. Но солнце уже клонилось к закату, а озеро все не показывалось. Тогда мы поднялись по камням выше — и вдруг увидели его. Густо-синее, почти черное, оно лежало в изумрудном окружении кедровника, тополей и ольхи. Со всех сторон тянулись хребты, оно покоилось в огромной чаше. На дальней горе мы рассмотрели зубцы, похожие на готические башни. Они-то и преградили когда-то нам путь.

Фото автора и Е. Данильцева

Мы спустились к озеру. Оглаженными коричневыми камнями были устланы берега. Темная вода стояла неподвижно, тяжело, как ртуть. Хотя озеро было мелким и теплым и вокруг расстилался многотравный луг, веяло от него смертью. Здесь не водилась рыба, не поднимались водоросли, не было рачков, насекомых. Вода растаявших когда-то снежников питала озеро. Но в ней, в этой воде, недоставало многих химических элементов, поэтому, наверное, не развелось в озере ничего живого. О нем ходила дурная слава, эвенки слагали страшные легенды, их тропы отворачивали в сторону от озера, словно от него исходило что-то грозное, зловещее, роковое. Однако к озеру надо бы присмотреться внимательней. Даже нам, людям, далеким от лимнологии, оно показалось любопытным, загадочным.

Мы обошли его кругом. Не было желания ни искупаться, хотя еще пекло, ни долго задерживаться. Боря поискал ручеек, который бы вытекал отсюда, но не нашел. Озерная, по-видимому, рождалась в другом месте. Она смыкалась с озером лишь в весеннее половодье.

На обратной дороге началась работа. И вот когда осталось взять последний шлих, судьба лишила нас лотка. Я набрал с террасы полный лоток земли, но у ручья поскользнулся и хрястнулся вместе с ним о камни. Лоток, который все месяцы служил верой и правдой, с треском и стоном раскололся надвое.

— Бог есть, — глубокомысленно подытожил Боря.

Вот и все. Мы чувствовали себя, как хлеборобы, убравшие последнее поле. В лагере быстро сообразили баню, мылись уже при свечках. Потом был роскошный ужин. Торт из остатков сливочного масла, сгущенки, орехов и вареная. Салат из свежей рыбы, горбуша в томате, уха, лепешки. Лида достала пакетики с НЗ, о которых запретила нам даже думать во время экспедиции, бутылку переболтанного, промороженного вермута, которую берегла, с начала сезона. Пили за тех, кого не было с нами, пили за любимых, а главное, за то, что благополучно закончили работу.

Через несколько дней обещали вертолет. Мы упаковали в ящики образцы, отчистили копоть с котлов и ведер, собрали имущество. Как при переезде на новую квартиру, обнаружилась масса хлама, с которым было жаль расставаться.

Вертолет, разумеется, вовремя не пришел. В тот день, связь со Шлоссбергом, знающим обстановку, держали сначала в семь утра, ее отложили на десять, на тринадцать, шестнадцать... А потом разыгралось осеннее ненастье, семь погод на день — сеет, веет, крутит, мутит, сверху льет, снизу метет. Потом что-то у вертолета сломалось. Ждали запчасти из Владивостока.

И когда мы уже отчаялись дождаться, стали понемногу распаковывать вещи, послышался тяжелый гул двигателей...

Мы летели над восточными отрогами легендарного Джугджура и знали, что уже никогда не увидим ни этих печальных гор; ни рек с кипящей в проранах и «трубах» водой; ни лесов, где от трав кружится голова и темными ночами светятся умершие деревья; ни свирепых и цепких капканов кедровника, который стреноживал нас, когда шли, и жарко горел в костре, согревая в холодные ночи. Сверху горы были как бы сдвинуты, приближены друг к другу, но мы-то по ним ходили и знали, как мучительно далеко отстояла одна вершина от другой.

Хребты вдруг оборвались, и показалось море. Мы разбивали лагерь рядом с ним и видели его лишь на горизонте полоской, когда поднимались на вершины. Далеко в море вдавался мыс Энкэн, около него ютился в распадке крошечный поселок Кекра, где жили Боря Тараскин с женой и маленьким сыном, линейщики, монтеры, работники метеостанции, почты и сельского Совета.

И какая-то необъяснимая печаль навалилась на нас. Над галечным берегом — длинным и пустынным — носились чайки. То там, то здесь всплывали любопытные нерпы, а мористей резвились касатки. Дышало море, накатывая высокие белые волны...

У каждого, говорят, есть свой лес. У каждого есть свои горы, свои поля и степи. Так есть и берег. Этот мрачный охотский берег теперь был нашим. Да, на этом участке мы уже закончили разведку для геологической карты двухсоттысячного масштаба, и, кажется, нет причин, чтобы возвращаться сюда. Но вдруг когда-нибудь понадобится карта более крупного масштаба? Или какой-нибудь шлих, затерявшийся в сотнях других, укажет на богатое месторождение? Тогда мы вернемся. Конечно же, вернемся, если снова позовет этот наш берег.

Евгений Федоровский, наш спец. корр.

Просмотров: 5219