Слушают и повинуются

01 августа 1978 года, 00:00

Рисунок Г. Комарова

«Срочно доставлены в Африку и введены в действие подразделения французского иностранного легиона...» Сначала это сообщение пришло из Республики Чад. Но официальный Париж тут же опроверг его.

«Легионеры в Заире!» — и снова опровержение. Затем осторожное признание: да, солдаты французского иностранного легиона действительно переброшены в провинцию Шаба (бывшая Катанга), но якобы «только для того, чтобы обеспечить безопасность находящихся там европейцев». Между тем поступившие из Заира сообщения свидетельствуют, что интервенты вместе с мародерствующими солдатами заирской армии развязали в Шабе настоящий террор, жертвами которого стали некоторые европейцы, которых они будто бы «спасали». Что же касается африканцев, то в отношении их легионеры действуют как настоящие каратели-расисты, без предупреждения открывая огонь по мирным жителям. «Для них черные вообще не идут в счет», — писала бельгийская газета «Суар».

Французский иностранный легион стал первым ударным отрядом стран НАТО, организовавших вооруженное вмешательство во внутренние дела Заира, чтобы сохранить там позиции промышленных монополий Запада. Командует головорезами из французского иностранного легиона полковник Ф. Эрюлен, известный тем, что во время войны в Алжире лично истязал пленных.

В публикуемом ниже очерке рассказывается о том, какими методами легионеров превращают в нерассуждающих убийц, готовых на любые зверства.

— Молись, Террье! — рявкнул сержант окровавленному человеку в изодранной форме французского иностранного легиона. — Возможно, это будет твоя последняя молитва!

Они стояли на крутой корсиканской дороге перед воротами старого мрачного здания. Створки ворот со скрежетом разошлись.

— Я открываю тебе ворота рая! — издевательски ухмыльнулся сержант.

— Штрафник Террье! Шесть месяцев исправительного лагеря! — из последних сил громко отрапортовал измученный легионер. — Вы открыли мне ворота рая! Слушаюсь и повинуюсь, шеф!

Эту обязательную форму ответа Марселю преподали еще до того, как он переступил порог штрафного лагеря, над воротами которого, как у входа в Дантов ад, вполне могли бы красоваться слова: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Армейский «джип», привезший Марселя Террье к лагерю, остановился на крутом подъеме километра за два от ворот.

— Подонки, которые уже там, наверху, — приветствовал его старший капрал Лорио, — назвали эту дорогу «путем на Голгофу». Скоро ты поймешь почему.

Даже не сами слова, а интонация подсказала Марселю, что его отношения с капралом сложатся не иначе, как отношения жертвы и палача.

— Смирно! — прорычал Лорио.

Марсель вытянулся. Лорио знаком приказал приблизиться второму штрафнику по имени Грассе и продолжал:

— Забудьте, что были людьми. Вы не легионеры. Вы никто. Вы штрафники...

Подошел с дубинкой сержант Уолк. Вместе с Лорио они весьма доходчиво постарались вдолбить Марселю эту «первую заповедь». Из разбитого носа штрафника потекла кровь. К наручникам на запястьях примкнули по тяжелому брезентовому мешку.

— Чемодан возьми в зубы!

— Штрафник Террье! Шесть месяцев исправительного лагеря! Беру чемодан в зубы! Слушаюсь и повинуюсь, шеф!

— Не надейтесь услышать команды, — объявил Лорио. — Все будете делать по свистку. Один раз — лечь и ползти. Два свистка — встать. Три — шагом марш! Свистну четыре раза, — броситься на землю и пятьдесят раз отжаться на руках.

Свисток прозвучал тут же. Марсель и Грассе, как подкошенные, упали в грязь и поползли, с трудом волоча прикованные к рукам сорокакилограммовые мешки, задыхаясь из-за ручки чемодана, зажатой в зубах. Пытаясь догнать вырвавшегося вперед Грассе, Марсель поднял голову и увидел впереди на дороге большой камень. Он хотел свернуть в сторону, чтобы не напороться на острый край, но Лорио, шагавший рядом, вдавил ногой его лицо в грязь. Прозвучали два свистка. Марсель вскочил.

— Поползешь снова! С самого начала! — приказал Лорио. — И на этот раз не позабудь приласкать тот камень.

Марсель бегом вернулся к началу «Голгофы». По новому свистку упал на землю и пополз. Возле камня закрыл глаза. Острый, растрескавшийся край камня прошел прямо по животу.

— Пять минут отдыха! — скомандовал Уолк. Четверо охранников, сопровождавшие штрафников, вернулись к «джипу» выпить пива.

— Ну как? Нравится, а? — Подойдя к Марселю, капрал вдруг сильно ударил его ногой в пах. Согнувшись от страшной боли, Террье упал на колени. — Теперь помаршируй в таком положении!

Марсель пополз на четвереньках, обдирая колени и руки об острые камни, с трудом волоча восьмидесятикилограммовый груз мешков и судорожно сжимая зубами ручку чемодана. Шагавший рядом капрал время от времени бил его ногой по голове, чтобы не вздумал вертеться по сторонам.

И все же «путь на Голгофу» — ничто в сравнении с тем, что ожидало штрафников в самом лагере, где властвовал лейтенант Альбертини, оставивший в «искусстве» садизма далеко позади всех своих подчиненных. Чтобы убить всякую надежду и волю, стереть в штрафниках все человеческое, в лагере Сен Жан применялась строго продуманная система «перевоспитания». Узникам запрещалось ходить нормальным шагом — они обязаны были только бегать гимнастическим шагом, высоко вскидывая колени. Никаких разговоров или вопросов, кроме коротких стереотипных ответов, если их спрашивал кто-нибудь из «воспитателей». Даже в душе раздевались, намыливались, вытирались и одевались строго по свистку.

Чтобы «привести новичка в соответствующую норму», Марселя два дня продержали голым без пищи и воды в ледяной одиночной камере. Террье едва стоял на ногах, но его снова заставили ползать, бегать, маршировать с набитым камнями мешком на спине. А потом, когда, казалось, не оставалось уже больше никаких сил терпеть, был «Джонни» — бессмысленное вбивание в землю пудовым молотом огромного камня.

Как и многие другие штрафники иностранного легиона, попавшие в исправительный лагерь Сен Жан, Террье пытался бежать, готовый на все, лишь бы вырваться из этого ада. Но как практически всех беглецов, его ловили. И каждый раз он с ужасом обнаруживал, что палачи испытали не весь свой страшный арсенал.

* * *

Этот рассказ бывшего легионера Мишеля Трувэна, прослужившего пять лет в иностранном легионе под вымышленным именем Марселя Террье и списочным номером 148910, я прочитал во французском журнале «Пари-матч». И вспомнил Корсику, окрестности города Корте, крутую дорогу к лагерю Сен Жаи.

Я ехал по ней и думал, что все хорошо в меру. Даже красота. Там, где ее слишком много, необходимость постоянного восхищения утомляет, и в конце концов красоту перестаешь замечать...

Человек, внезапно возникший перед машиной на пустынной в этот утренний час дороге, явно хотел пить. «Вода», — произнес он грубо, как никогда не скажет француз. То, что он не корсиканец, было ясно по белесым бровям, серым глазам и по блестящему ежику рыжих волос.

Незнакомец появился на дороге так неожиданно, что я едва успел затормозить. Остановившись, увидел, что там, откуда он вышел на асфальт, меж кустов стоял малолитражный «ситроен».

—...Имеете вы вода? — повторил мужчина. Я не успел ответить, как он вдруг испуганно обернулся, увидел идущего к автомобилю крестьянина и, в два прыжка перемахнув шоссе, скрылся в кустах на противоположной стороне.

— Kepi blans! — Белая фуражка! — закричал усатый крестьянин, указывая на то место в кусках, где исчез рыжий незнакомец. — Legione fora! — Иностранный легион!

Он подбежал ко мне и, испуганно моргая, не столько словами, которых по-французски знал немного, сколько жестами, начал объяснять, что сбежавший человек прятался здесь в кустах, внимательно следил за моим приближением и вышел на дорогу лишь тогда, когда убедился, что я в машине один.

— А теперь он убежал потому, что нас двое, — крестьянин обнял меня и засмеялся.

Продолжая широко улыбаться, он все так же жестами объяснил, что старенький «ситроен» — его машина. Он ходил на виноградник, а вернувшись и увидев рыжего, спрятался.

— Pericolo! — Опасно! — сказал крестьянин тихо, и улыбка разом исчезла с его лица, а глаза снова округлились от страха. Указывая пальцем в кусты на другой стороне дороги, он вновь повторил. — Legione fora!

Я уже кое-что знал о Корсике и тотчас понял, что рыжий — дезертир из иностранного легиона, встреча с которым в тех местах, пожалуй, опаснее, чем в тайге зимой с голодным волком. Кроме того, в разные РОДЫ встречался с теми, кого пытались усмирять «белые фуражки» в Алжире и во Вьетнаме. Слышал их рассказы в Марселе, городе, где для большинства «белых фуражек» начинается путь в легион.

* * *

Иностранный легион французской армии из наемников различных национальностей создал король Луи-Филипп в 1831 году. Франция в те годы расширяла колониальные владения в Африке, и нужна была надежная военная сила, чтоб держать в повиновении покоренные народы. Карательные функции легиона определили и методы его действий, и его состав: воевать за деньги, за возможность по истечении срока службы выйти в отставку с «чистыми бумагами»; в легион шли чаще всего люди с преступным прошлым.

В начале пятидесятых годов XX века, когда легион был брошен на подавление национально-освободительной борьбы народов Индокитая, четыре пятых в нем составляли бывшие гитлеровцы. Потому-то в те годы невесело шутили: «Французский иностранный легион превратился в эсэсовский». Тогда в нем было 100 тысяч человек. На рубеже семидесятых годов — около восьми тысяч. Но легион отнюдь не скончался, не канул в Лету, как могло показаться потому, что о нем перестали писать газеты.

...По журналистским делам я много раз бывал в Марселе. Но никак не удавалось узнать подробности об иностранном легионе из первых уст. Официальных интервью «белые фуражки» не дают, а сам легион — такая организация, куда не рискуют пробираться даже местные журналисты.

Однажды в воскресенье я решил съездить на остров Иф. Все некогда было раньше посмотреть темницу, где якобы томился граф Монте-Кристо, тайный ход в соседнюю камеру аббата Фарио и скалу, с которой героя, сочтя за мертвеца, выбросили в море.

Погода в тот день испортилась. С моря дул резкий ветер. Легкое прогулочное суденышко, курсирующее между марсельским портом и островом, качало, и широкоплечий немолодой матрос у трапа протягивал туристам руку, чтобы ненароком не оступились. На тыльной стороне ладони, там где моряки испокон веков выкалывали свои имена, я увидел татуировку: «Le grand inconnue».

Матрос перехватил мой взгляд и быстро спросил:

— Знаете, что это такое?

— «Великий неизвестный». Это иностранный легион, — ответил я. — Говорят, такую татуировку делают в легионе лишь те, кто решил остаться в нем на всю жизнь. Вы же, я вижу, здесь?

Вопрос остался без ответа.

Когда мы отчалили, матрос аккуратно сложил причальный конец и подошел ко мне.

— Я думал, — сказал он, закуривая, — что действительно прослужу в легионе всю жизнь. Все прошел — войну во Вьетнаме и Алжире, а здесь, совсем рядом, на Корсике, сломался. Там у легиона есть штрафной лагерь Сен Жан. Мы ведь не благородные девицы, никто не застрахован от того, чтобы угодить за его колючую проволоку. Вот и я попал. Знал, что не сахар там даже для нас, привыкших ко всему. Но чтоб такое, не представлял. На фронте легче. Даже под кинжальным огнем с обоих флангов. Выдержал я все-таки лагерь, но сказал себе: «Хватит!»

Мы присели на скамью у борта.

— Можно я буду записывать?

— Пожалуйста. — Он дернул плечом.

— И имя ваше могу записать?

— Пишите любое, какое вам нравится. Мишель Дюпон.

— Ну что же, пусть будет Мишель...

Он широко улыбнулся.

— Вы ж, наверное, знаете, что после службы в иностранном легионе, даже если я покажу вам свой паспорт, там будет вписано вовсе не мое настоящее имя. Его нет с того дня, когда двадцать с лишним лет назад я пришел на вербовочный пункт легиона в Марселе. Теперь я «великий неизвестный» на всю жизнь...

Наш рейс в то утро был у него последним. Поэтому я решил оставить туристские достопримечательности до следующего раза и вернулся с ним в Марсель.

По дороге у небольшого гаража к нам присоединился приятель Мишеля — механик Франсуа. Даже по его выговору было ясно, что он вовсе не француз.

Мы зашли в небольшой ресторанчик, где у Мишеля и Франсуа был свой столик в глубине полутемного зальчика.

— Еще бы, — сказал Мишель, — последние десять лет я хожу сюда каждый день. А до этого пятнадцать лет службы обедал здесь, когда был в отпуске или в дни редких увольнений. У меня ведь, как и у большинства легионеров, не было тогда родного дома...

— Мы приходили сюда, — тихо поправил его Франсуа.

— Верно. Нас было четверо. Первый день был зимний, дождливый. Как щепки разбитых судов, выбросило нас тогда на набережную Марселя к камину этой харчевни. Сидели молча, грелись. Затем, также молча, разошлись по разным столикам. А потом ушли из ресторана в разные стороны. И забыли бы о первой встрече, но спустя часа два встретились снова — на вербовочном пункте иностранного легиона.

Ближе познакомились вечером, когда снова сошлись в том же ресторанчике. У всех отныне была одна судьба. Ни семьи, ни прошлого. Никто не скажет доброго слова, не согреет. И будущее одно — «увидеть мир», как обещали рекламные плакаты иностранного легиона. Тогда еще я подумал, — Мишель прищурился, — людей тоже увидим. В прорезь винтовочного прицела.

Он замолчал.

— Кроме нас, — продолжал Франсуа, — здесь были еще Робер и Поль. Кто, откуда, почему оказался в легионе, мы не знали и не интересовались. Когда поступаешь в легион, проверяют лишь здоровье. По возможности возраст, чтоб не моложе восемнадцати и не старше сорока. Условия службы простые: воевать, где прикажут; убивать, кого скажут. Если останешься жив, через пять лет имеешь право на отставку, французское гражданство и безукоризненные документы. Имя — любое, какое тебе понравится.

— Мы знали, что нас называют «легион убийц», — Мишель положил на стол грубые тяжелые руки. — Да, мы убивали и, скажу по совести, не чувствовали тогда сострадания к своим жертвам. Мы были жестоки не потому, что родились такими. Садистская муштра, зверская дисциплина, жестокие методы обучения «ремеслу» карателя таковы, что, вырвавшись на простор с автоматом в руках и получив власть над жизнью и смертью, хочешь мучить и убивать. Чтобы выместить на ком-то все то, что претерпел сам. Вы помните, конечно, что писали о нас в газетах, когда легион бросили в Индокитай, а потом в Алжир. Все это правда. Мишель закурил, помолчал. Потом вскинул голову.

— Да, мы были карателями, мучителями, убийцами. Это известно всем. Я расскажу вам о том, о чем не писал никто, о том, как делают убийц в штрафном лагере Сен Жан на Корсике у города Корте...

Мы просидели до полуночи. Я исписал целый блокнот. Но ничего из рассказа Мишеля не опубликовал. Думал — со ссылкой на вымышленное имя случайно встреченного бывшего легионера рассказу просто не поверят. Позднее побывал в городе Корте совсем рядом с лагерем Сен Жан. Встречал кадровых легионеров на площади Паоли в двух облюбованных ими кафе. Одно из них, ныне «Корсика», раньше так и называлось — «Белая фуражка». Обладатели этих фуражек охотно вступали в беседу, смеялись, балагурили. Но как только речь заходила о том, кем они были раньше, чем занимаются теперь, и в особенности о лагере Сен Жан на горе у руин древнеримской церкви, мрачнели и спешили откланяться: «Извините, месье...»

И вот теперь я вспомнил и решил рассказать о тех встречах на Корсике и в Марселе, а также о документальных свидетельствах бывшего легионера, выступившего на страницах «Пари-матч» открыто, под своим именем, потому что это помогает понять психологию тех «белых фуражек», которые бесчинствовали в Заире в начале лета 1978 года.

Борьба за то, чтобы «сломать» штрафника в Сен Жане, была для начальства лагеря беспроигрышной. Ломались все. Даже самые отчаянные из отчаянных легионеров. Штрафников заставляли есть на бегу, смешивая суп и второе. Упавшее на землю приказывали слизывать языком вместе с песком и грязью. Накануне приезда в лагерь высокого начальства заключенных выводили «убирать двор»: выстраивали на четвереньках в одну цепь и заставляли подбирать зубами бумажки, сухие листья и окурки. Когда однажды вконец отчаявшийся, обезумевший от безысходности Террье попробовал было взбунтоваться, капрал Уолк привязал его цепью к «джипу» и рванул с места. Марсель упал. Пытаясь подняться, бился коленями о камни, снова падал. «Джип» волочил его по бугристой дороге, рвавшей тело острыми зубами камней.

— Быстрее! — скомандовал Уолк шоферу. — Этот гад хочет встать и обогнать нас!

Охранники смеялись, довольные «забавой», придуманной капралом. Марсель упал и больше не сопротивлялся. Пока его волокли на цепи за автомобилем, мысль была одна: «Скорее бы умереть!» Но он выжил. И снова открывал для себя все новые и новые «таланты» изобретателей пыток.

Лишь однажды штрафник Фокон пытался выстоять до конца. Сломать его волю, которая, казалось, существовала отдельно от истерзанного пытками тела, оказался бессильным даже Альбертини. В конце концов с непокорным расправился все тот же Лорио. Он решил натравить на бунтовщика остальных штрафников, безжалостно наказывая их за проступки и непокорность Фокона. Из жертв он сделал палачей. И вскоре Филиппа Фокона под регистрационным номером 149663 обнаружили мертвым, с ножевой раной в груди. Убийцу, естественно, не нашли.

«К моменту, когда кончился срок моего наказания, — рассказывал французским журналистам Марсель Террье, — я избежал лишь одного наказания, именуемого «столб». Оно заключается в том, что человека за руки и за ноги привязывают к столбу и заставляют стоять так без воды и пищи на жаре летом и на морозе зимой».

Когда пришел долгожданный день освобождения из лагеря, тот же старший капрал Лорио подошел к Марселю с широкой улыбкой, спрятав руки за спиной.

— Я и другие командиры лагеря не можем отпустить тебя на волю в легион без маленького подарка, — заговорщически проговорил он. — Поэтому закрой-ка свои прекрасные глаза и открой свою громадную пасть!

Террье безропотно повиновался. Лорио плюнул в открытый рот. Выйдя из лагеря, Террье тотчас же расстался с легионом. Благо, он отслужил к тому времени минимальный для отставки пятилетний срок и мог вновь стать Мишелем Трувэном.

А если бы он не ушел? Если б остался, надел бы вновь белую фуражку, взял в руки автомат и оказался бы нынешним летом в Заире, чтобы «наводить порядок» под командованием полковника Эрюлена? Того самого Эрюлена, который лично пытал в Алжире известного французского журналиста Анри Алега.

— Ты знаешь, что такое гестапо? — спросил тогда каратель в белой фуражке свою жертву, корчившуюся под пыткой электрическим током. — Так вот, у нас здесь и есть гестапо.

Нетрудно себе представить, на что способен по отношению к другим человек, испытавший на себе «перевоспитание» лагерем Сен Жан. Тем более теперь, когда мировую прессу обошли фотографии и репортажи о зверствах легионеров в провинции Шаба, где они, как с ужасом писали западные журналисты, «без разбора стреляли по всему, что движется».

Да и в мирные дни на той же Корсике не только беглые, но и отпускники-легионеры грабят, насилуют, убивают. Власти предпочитают скрывать это, чтобы не отпугивать туристов. Но это им удается не всегда. Слишком громкими бывают преступления «белых фуражек».

Одно из последних — дело беглого легионера Вернера Ладевича, который ради того, чтобы достать еду и одежду, зверски убил двух пастухов у деревушки Бюстанико. На их похороны съехались тысячи людей с разных концов острова. Траурная церемония превратилась в демонстрацию протеста.

«Легион-убийца! Вон с нашего острова!» — эти лозунги постоянно звучат на всех народных манифестациях, появляются на стенах корсиканских домов.

В те дни, когда после нескольких лет относительного забвения легионеры вновь стали мрачными «героями» кровавых событий — на этот раз в Заире, — с гневным протестом против черных дел «белых фуражек» вышел на улицы трудовой Париж. «Долой легион убийц!» — скандировали тысячи людей, шедшие в марше протеста от площади Нации. «Мы не успокоимся до тех пор, — говорили они на митинге на площади Бастилии, — пока грязное слово «наемник», запятнанное кровью невинных жертв в разных районах мира, будет пачкать доброе имя Франции».

Б. Гурнов

Просмотров: 8982