Ветер над Эресунном

01 августа 1978 года, 00:00

Безмятежный, спокойный остров Вен... Многие горожане юга Швеции считают его тихой заводью, где можно отдохнуть от стрессов, «даруемых» урбанизацией.

С Атлантики рвется сильный свежий ветер. Дует он так, что приходится стоять к нему боком, съежившись, подняв воротник до макушки. Бетонная плита, на которой мы стараемся удержаться на ногах, означает самую высокую точку Вена, если не считать шпиля часовни, стоящей рядом.

Вен — остров в несколько квадратных километров, вынырнувший в незапамятные времена в проливе Эресунн, что отделяет Данию от Швеции. Швеция чуть ближе отсюда, наверное, поэтому остров и принадлежит «трем коронам». Блестящее сентябрьское солнце старается оживить угрюмые серо-зеленые волны, которые тяжело бьются о базальтовые глыбы.

Если повернуться спиной к Швеции, то чуть левее хорошо видны столпившиеся у моря здания полуторамиллионного Копенгагена. Там же поблескивают огромные серебристые портовые емкости для нефтепродуктов. Повернешь голову направо, и в туманной дымке возникают контуры Эльсинора, куда великий Шекспир когда-то поселил принца Датского. Сзади, в четырех-пяти километрах, шведский город Ландскруна — «Корона земли».

Ветер выбивает слезы из глаз. Спрыгиваем с плиты и через небольшое церковное кладбище медленно идем к дороге, ведущей в сердце острова. Гладкие полированные прямоугольники с печальными эпитафиями. Одна из них гласит, что некто Густавссон почил в далекой американской Миннесоте, но душою он здесь, со своими предками. Это один из героев Вильгельма Муберга — известного шведского писателя, создавшего эпопею о великом переселении более чем миллиона шведов из своей голодной и безземельной страны за океан.

Специалисты, занимавшиеся обеззараживанием поселка Текоманторп, больше напоминали космонавтов или даже... инопланетных пришельцев.

Негромко щелкнула калитка, этот звук магически утихомирил на время ветер, и внезапно наступила благостная тишина. По обочинам — густая трава, да и на самой дороге сквозь щебенку проросли знакомые деревенские подорожники. Машин здесь — по причинам малости острова — немного. Мы осматриваемся. Впереди — несколько аккуратных чисто скандинавских двориков с коротко подстриженными газонами и фруктовыми деревьями близ домов. На яблонях оставалось еще немало крупных румяных плодов, хотя под напором ветра то одно, то другое яблоко срывалось вниз и глухо ударялось о жесткую траву газона.

— Красота-то какая! Ни выхлопных газов, ни дыма — ничего, кроме свежего ветра да зелени. И почему люди отсюда уезжают?! Когда осознают они, что качество жизни не измеряется материальным уровнем?! Когда же наконец человек поймет, что его растущие требования — это проявление инстинкта самоуничтожения?! — В голосе моего спутника Арне Линдквиста слышится неподдельное огорчение.

Линдквист — студент и местный активист всешведской организации «Союз в защиту окружающей среды». Он, ярый сторонник идеи «нулевого прироста» в промышленности. Арне и его единомышленники требуют остановить рост потребления энергии и промышленного производства, который, по их взглядам, неминуемо ведет к трагическому кризису в отношениях между человеком и природой. Выход — создание мелких предприятий, практически не загрязняющих среду и использующих предпочтительно энергию солнца, ветра и земного тепла. Арне не любит задумываться над могуществом крупного капитала и возможной защитной реакцией монополий — он искренний идеалист, убежденный в великой силе разъяснения.

— Я вас не зря сюда привез. После обеда нам предстоит еще одна поездка. А чтобы лучше понять то, что мы увидим вечером, надо было побывать на Вене. Именно здесь можно понять, что такое Среда. Здесь человек может обрести покой, избавиться от стрессов шумного города и заняться по-настоящему созидательным трудом. Уже в средние века люди понимали это. Вы, конечно, слышали имя Тихо Браге — великого астронома, который собрал уникальные для своего шестнадцатого века данные о движении планет. На основе тех данных Кеплер создал свои знаменитые таблицы. Так вот, здесь, на этом самом острове, Браге всматривался по ночам в космическое пространство, — взволнованно говорил Арне и словно видел перед собой Вен четырехсотлетней давности.

Он показал рукой на центр острова. Вскоре мы стояли возле небольшого домика-музея и круглой открытой площадки с выступающими там и сям остатками кладки. Да, здесь стояли Ураниборг и Шернеборг — замок музы Урании и замок Звезд. Отсюда с 1576 по 1596 год Тихо Браге без всяких оптических инструментов — но с поразительной точностью! — определял местоположение небесных светил. К сожалению, после короля Фредрика II, дарившего великого ученого своей милостью, на датский престол взошел Кристиан IV, и Тихо Браге пришлось эмигрировать в Прагу, где он вскоре и умер. От обоих замков практически ничего не осталось, но в музее хранится немало эскизов и рисунков, свидетельствующих о совершенном искусстве тех времен. А в 1946 году на месте Ураниборга был поставлен гранитный памятник Тихо Браге: взгляд ученого навеки устремлен к небу.

Мы продолжали путь и вскоре вышли к пристани. Пора было переправляться на континент. По дороге я узнал, что Вен, благодаря своему положению и живописной природе, привлекал внимание и морских разбойников, и августейших особ, приезжавших сюда на охоту.

Вскоре небольшой паром, набитый машинами, контейнерами, различными ящиками, уже маневрировал в узком фарватере. Совсем близко порт Ландскруны и бастионы крепости, построенной при короле Кристиане III, некогда надежно запиравшей пролив.

Днем раньше я уже побывал в Цитадели (это буквальное название крепости) и видел, что годы словно промчались стороной, нанеся ей малый урон. Да и городские власти, судя по четкому профилю кладки и земляного вала, стараются сохранять крепость, оставшуюся от беспокойного XVII века, когда местный правитель, вассал датского короля, предпочитал спокойно отсиживаться за земляным валом, рвом с водой и каменными стенами.

Так сверху выглядит Цитадель «Короны земли».

По прозрачной, дышащей холодом воде рва плавали утки. На дорожках, посыпанных гравием, ветер гонял желто-красную листву. Пожилой смотритель неутомимо сгребал ее и не обращал на нежданного посетителя никакого внимания. Услышав мою просьбу, он разогнулся, спокойно, буднично оглядел меня, и мы зашагали ко входу в Цитадель. Он отпер дверь, и я ступил на неровный каменный пол. Очаг, скамья для наказаний, в углу отверстие — там, внизу, каменный мешок каземата.

Когда я благодарю смотрителя за любезность, его лицо по-прежнему не выражает никаких особых чувств, хотя он и открыл музейную дверь в выходной день. Последнее, по-видимому, он не считает чем-то из ряда вон выходящим. Несколько общих фраз. Забавно слышать южношведский диалект.

В XVII веке, когда датчане отступали из этих краев, теснимые крепнущей сверхдержавой того времени — Швецией, — они оставили здесь «на память» не только крепости, но и часть своего языка.

Вечером того же дня я гулял по центральной улице Ландскруны с неизбежным для каждого шведского города названием — Кунгсгатан, улица Короля. Остановившись возле ярко освещенной витрины, я невольно прислушался к разговору двух пенсионеров. Нисколько не обеспокоенные текучей толпой, грозившей их проглотить, они невозмутимо выпевали «нешведские» дифтонги и стрекотали картавыми «р», свойственными только крайнему югу Швеции. Этот диалект — предмет вечных шуток со стороны остальных шведов. Но шутки незлые, а сам диалект удивительно живуч. Вспомнив Крепость, я спросил себя, что же окажется долговечнее — материя камня или материя языка?..

Послышался визг из кучки школьников, разместившихся на корме. Одновременно и мне в лицо ветер плеснул добрую пригоршню соленой воды.

— Представляю, как им было интересно на острове, — сказал я, кивнув на детей.

— Это верно, но только сейчас им в, школе нужно быть, а школа закрыта. Эти школьники — из Текоманторпа возле Ландскруны, куда мы направляемся. Часть их еще не приступила к занятиям. Вы, наверно, слышали... — Арне замолчал, а в моей памяти вереницей побежали аршинные газетные заголовки: «Бочки с ядом», «Вся местность заражена!», «Шведское Севезо»...

В нескольких километрах от Ландскруны машина пронеслась по последнему «лепестку» развязки и вскоре катила вдоль длинной ограды. Поселок Текоманторп, фабрика «БТ Чеми». За забором люди в скафандрах, напоминающих космические. В челюстях подъемника проржавевшая железная бочка. Порыв ветра доносит резкий зловонный запах...

«Яд!» — гласят предупреждающие надписи на ограде фирмы «БТ Чеми».

История, как мне рассказал ее Арне и как я освежил в памяти по газетам, вкратце выглядит следующим образом.

В 1965 году в Текоманторпе была пушена фабрика, производящая гербициды. Вскоре жители поселка начали замечать головную боль, аллергию, раздражение слизистой оболочки глаз, трудности с дыханием. Отравление химикатами. Но доказательств не было. Никто не хотел платить за производство анализов. В поселке исчезала зелень, овощи приобрели странный вкус. Это продолжалось до тех пор, пока рабочие при прокладке канавы не натолкнулись на захоронения ржавых железных бочек, из которых порой просачивалась подозрительная жидкость. Дело попытались замять, манипулируя цифрами, фактами и допустимыми нормами. Но когда количество бочек стало исчисляться сотнями и когда в них, среди прочих отходов, были обнаружены ядовитейшие вещества — диносеб и диоксин, скандал разразился на всю Швецию. Дело в том, что диносеб — клеточный яд, не имеющий противоядия. При попадании даже в сверхмалых дозах в человеческий организм он вызывает смерть от удушья. Диоксин — яд того же типа, что и отрава, вызвавшая катастрофические последствия в итальянском городке Севезо.

Швеция словно проснулась. Вопрос был поднят на правительственном уровне. В результате расследования стало ясно, что предприятие «БТ Чеми» систематически нарушало все допустимые нормы хранения и правила дезактивации ядовитых веществ. Владельцы фабрики наживали миллионные прибыли на том, что отходы производства просто-напросто закапывались в землю, а зараженная вода по ночам сбрасывалась в протекающую рядам реку Браон, что в переводе — вот уж действительно ирония судьбы! — означает «Хорошая речка».

Подсчитали, что все меры по обеззараживанию местности обойдутся в круглую сумму — 20 миллионов крон. Директор фабрики давал маловразумительные объяснения, долго тянулось расследование, всплыли крупные суммы, кому-то куда-то уже выплаченные, запахло взятками, и директора решили все же привлечь к ответственности. А датские власти проверили родственное предприятие, расположенное по ту сторону пролива, в Кёге, и тоже обнаружились аналогичные факты, тоже разразился скандал.

Сейчас, казалось бы, все утихло. Человеческих жертв в поселке вроде нет. Но чем измерить ущерб, который нанесен здоровью людей? После разговора с одним из местных жителей мы узнали, что с 1973 года свыше пятидесяти процентов всех беременностей в Текоманторпе закончились выкидышами. В центральной прессе было опубликовано также мнение другого жителя поселка: «Все грунтовые воды в районе должны быть пропущены через угольные фильтры. Нам повезет, если лет через десять эта вода станет настолько чистой, что ее можно будет спускать в реку. Весь район полностью заражен ядом...»

Под конец нам подарили обыкновенный с виду красный помидор, выросший в Текоманторпе, и даже заверили, что при одноразовом употреблении такие не страшны. Вначале вкус его показался обычным, но затем я совершенно явственно ощутил неприятное жжение во рту.

Машина медленно миновала опустевшую школу. Детей начали вывозить на учебу подальше от Текоманторпа. Родителям нужно бы тоже последовать за детьми, да слишком многое связывает: привычная работа, которую трудно поменять, вилла в кредит, традиционный уклад.

Слева по пастбищу лениво передвигается тучное стадо. Рядом река. Справа стеной стоит пшеница. Южная Швеция — житница страны...

В машине тихо. Вспоминаю, что согласно теории «нулевого прироста» в загрязнении окружающей среды виноваты все в целом и никто в частности. Поэтому в борьбе с ненасытным монстром по имени «поллюшн» (1 «Поллюшн» — «загрязнение» (англ.); это слово стало интернациональным термином для обозначения загрязнения окружающей среды.) все в одинаковой степени должны быть готовы к жертвам. В этой связи хочу спросить, одинаковы ли жертвы-то? Но, взглянув на сосредоточенно молчащего Арне, решаю отложить разговор до вечера. Вечером откладываю на следующий день. Потом — еще на день. Словом, как это порой случается, продолжение разговора почему-то не состоялось, и мой вопрос о жертвах остался незаданным.

Зато позже, много месяцев спустя, уже в Москве, у меня была другая беседа, и я наконец-то смог узнать, как смотрит на ту же проблему самая прогрессивная часть шведской молодежи — молодые коммунисты. Это произошло в апреле, во время работы XVIII съезда ВЛКСМ, когда я встретился с Ульфом Карлквистом, председателем Коммунистического союза молодежи Швеции.

Ульф — молодой человек, он учится в Стокгольмском университете по специальностям психологии и медицины и проходит практику в высшей медицинской школе шведской столицы. Мы сидим в уютном кафе гостиницы «Орленок» на Воробьевском шоссе, и Ульф сразу улавливает смысл моих вопросов.

— Кто чем должен жертвовать? — переспрашивает он. — Ну, это ясно: чтобы люди не приносили в жертву здоровье, монополии должны поступаться прибылями, — понятно ребенку. А вот давайте повернем проблему другой стороной: в какой мере мы должны требовать жертв от научно-технического прогресса? Ведь заметьте: теория «нулевого прироста» — типично мелкобуржуазная, от начала до конца. Это вопль напуганного среднего обывателя, который рассуждает следующим образом: высокие темпы производства существуют ради темпов, ради прибылей, на человека производству наплевать. Значит, развитие технологии может, завести куда угодно, а раз так — прогресс технологии опасен. Отсюда — боязнь будущего. Давайте вообще не будем идти в будущее! — кричит обыватель. Кричит, ставя все с ног на голову, путая поступательное движение науки и техники с прогрессирующим хищническим, капиталистическим потреблением природных ресурсов.

Вот мы, наша организация, и стараемся разъяснять людям, что развитие технологии — отнюдь не во вред человеку. И бороться надо не против технологии, а против отношения людей к технологии. И главный вопрос здесь: кто управляет? Даже так: кто заправляет делами? В чьих руках, в руках какого класса наука и техника?

Возьмем проблему энергии. Есть, например, такие предложения: давайте понизим температуру в жилищах, а жить будем при закрытых окнах, таким образом экономя тепло. Тогда нет нужды в дополнительных источниках энергии, и атомные электростанции можно не строить. Узнаете? Опять тот же голос мелкого буржуа, нашедшего, как ему кажется, «соломоново», а на самом деле «страусиное» решение. Не говоря уже о том, что в отрезанных от свежего воздуха жилищах резко возрастут легочные заболевания, промышленность требует и будет требовать прироста энергии. Прогресс не остановить! И конечно, «нулевой прирост» энергетики — ложный девиз. Надо добиваться от правительства разумной энергетической политики. А получив новые, безопасные, экономичные и «чистые» в экологическом отношении источники, промышленность даст и новые, скажем, химикаты для сельского хозяйства — этого не нужно бояться

— Как же тогда расценивать «шведское Севезо»? — перебиваю я Ульфа, намеренно подбрасывая «въедливый» вопрос, хотя ответ знаю заранее и уверен, что моего собеседника с толку не собьешь. Просто хочется повернуть разговор в новое русло.

— Так это же совсем другое дело! — сердито вскидывает брови Карлквист. — Не следует путать цели со средствами! Хотя там, в Текоманторпе, и цели были корыстные, и средства нечестные: фирма откровенно наживалась, презрев здоровье людей. Вот про это я и говорил: надо бороться с антигуманной политикой крупных монополий, а не «запрещать» прогресс. Бороться против производства новых видов вооружения — от ядерных, нейтронных до химических, против неразумной вырубки лесов, которая у нас в Швеции активно практикуется, так что образуются обширные пространства голой земли, а о восполнении лесов никто не заботится. Между прочим, что касается Текоманторпа, то и наша организация в тех краях, и организация компартии действовали оперативно. Как узнали, что на фабрике вовсю развернулось производство токсических веществ, компартия возглавила широкое движение против активизации этой области промышленности. А когда беда все же стряслась и школы стали закрываться, мы организовали кампанию в защиту юного поколения от опасного заражения.

В общем-то катастрофы удалось избежать, и мы продолжаем борьбу, но... — Ульф внезапно изменил тон, и в голосе его послышались горькие нотки. Он вздохнул. — Но никто пока не может гарантировать, что «Севезо» не повторится — у нас, в Швеции, или где-нибудь еще...

...Дорога бежит вдоль Эресунна. За ветровым стеклом — тончайшая сетка дождя, через которую проступает потускневший Вен. На пути из Ландскруны в аэропорт Мальме я проезжаю вдоль длинной колонны людей с лозунгами и транспарантами. Несколько тысяч человек, укрывшись под зонтиками и не проявляя особо каких-либо эмоций, двигаются по направлению к бетонному цилиндру атомной электростанции в местечке Барсебек. Они протестуют против пуска этой электростанции. Поодаль стоят сотни машин. Скучают полицейские. Промокшие репортеры жалуются друг другу на погоду. В небе висит вертолет, лопасти которого тоже вращаются как-то лениво...

Оранизаторами демонстрации были объединения, составляющие шведское движение в защиту окружающей среды. Сюда входил и союз Арне, и другие организации с названиями, звучащими непривычно для русского уха: государственный союз в защиту окружающей среды, шведское объединение Б защиту природы, полевые биологи и прочие, и прочие. Члены этих организаций — а ведь именно о них мне будет говорить месяцы спустя Ульф Карлквист, — в основном действительно выходцы из средних слоев, часто одержимы идеей «промышленного воздержания». Их идеал — вилла, окруженная зеленью, и небольшое предприятие поблизости, нейтральное по части отходов производства.

У меня на коленях в папке лежит вырезка из газеты: «Открытое письмо старшему поколению», опубликованное в шведской прессе в 1974 году! Пока машина мчится под сеющимся дождиком к Мальме, я достаю «Письмо» и перечитываю: «Я принадлежу к тому поколению, которое увидит предсмертную агонию общества всеобщего благоденствия. Я принадлежу к тому поколению, которое появилось слишком поздно. Мы не можем, никогда не сможем что-либо изменить. Когда наших родителей не будет, когда мы останемся одни, — тогда останется только ждать. Наш мир настолько уже уничтожен, уничтожен так бессовестно, постыдно, подло, что ничему нельзя помочь. Сейчас уже слишком поздно — для нас, для вас, для тех, кто уничтожал землю, кто уничтожил нас».

Как я знаю теперь, Ульф Карлквист и его товарищи из КСМШ — совершенно иного мнения: «Нет, не поздно, надо только бороться!»

...В поле зрения вторгается идущий из Дании огромный паром, похожий на океанский лайнер. Я поворачиваюсь, следя за ним из машины. В его трюме сотни грузовых и легковых машин. Этажом выше дансинг-дискотека, где человеку думать и разговаривать противопоказано, да и невозможно. Из мощнейших усилителей с низкого потолка лавина за лавиной накатывается очередной «биг-бит», грозя вот-вот перехлестнуть допустимые девяносто децибел. Следующий этаж — ресторан с беспошлинным спиртным и сигаретами. Тут можно извлечь выгоду, главное — не упустить шанс. Окна-иллюминаторы надежно задраены, ветер может дуть сколько угодно...

Валерий Рыжков

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: экология
Просмотров: 5495