Дозор на Вахше

01 августа 1978 года, 00:00

Панорама строительства Нурекской ГЭС.

«Граждане СССР обязаны беречь природу, охранять ее богатства».

Конституция СССР, статья 67.

Машина, монотонно ввинчивавшаяся в серпантин горной дороги, оставила далеко внизу подернутую дымкой тумана долину. Здесь, на высоте, хозяйничал ветер. На северных склонах он намертво вкропил в срезы породы иней и лед; но, как только гора поворачивалась боком к югу, солнце брало свое и среди камней появлялась яркая трава. Зелень травы — зимой...

Простором и покоем веяло от гор южного Таджикистана. Здесь все было слегка закруглено, горы раздвинуты широко, мягко, как будто раскатаны гигантской скалкой. И трудно было поверить, что именно по этим местам проходят на карте значки повышенной сейсмической опасности.

Карту эту я видел у сейсмологов перед отъездом из Душанбе. Красные значки, похожие на полоски пламени, ложились на коричневый цвет гор, хотя далеко не все горные массивы были мечены ими. Но на Памире их было немало: Средняя Азия, по существующей теории, лежит на одном из стыков монолитных платформ, из которых, как предполагают ученые, состоит земная кора, и именно на этих стыках сейсмическая активность особенно высока. За многие века и тысячелетия люди свыклись с неизбежностью землетрясений, если, конечно, можно привыкнуть к этому бедствию и, что более страшно, — к ожиданию его...

Но некоторое время назад из теоретических изысканий науки сейсмологии родилось новое и очень важное направление — сейсмостойкое строительство.

В местах, где подземные ураганы сметали кишлаки и целые города и где люди боялись строить двухэтажные жилища, появились дома в пять, а затем в восемь-девять этажей. Основываясь не на «авось, выдержит», а на точных расчетах сейсмологов и инженеров, строители научились возводить не только сейсмостойкие жилые дома, но и предприятия, мосты, плотины. Здесь, в Таджикистане, строится сегодня самая высокая в мире насыпная плотина Нурекской ГЭС — 310 метров. Плотина следующей ГЭС на Вахше — Рогунской поднимется на высоту 345 метров.

Модель Рогунской ГЭС готовят к испытаниям.

Горы, которые казались словно созданными для жизни человека, только сейчас могли гостеприимно принять его, а если быть точным — сам человек научился жить в этих помеченных красными тревожными значками местах.

Вместе с сотрудниками Института сейсмостойкого строительства и сейсмологии АН Таджикской ССР (ТИССС) мы едем на Головную ГЭС. Именно там десять лет назад была создана первая в Советском Союзе инженерно-сейсмологическая служба на земляной плотине, и Головная стала своего рода испытательным полигоном для Нурека, как тот, в свою очередь, для Рогуна.

Сейсмологи, в том числе Геннадий Сергеевич Селезнев, заведующий сектором сейсмостойкости гидротехнических сооружений ТИССС, посоветовали мне пройти по всей этой цепочке, чтобы понять смысл сейсмического дозора на Вахше. Сейчас Геннадий Сергеевич тоже ехал на Головную и, пользуясь свободной минутой, рассказывал:

— Главное — где и как строить... — говорил он. — Что надо знать о землетрясении? Где оно произойдет, его силу и время. На первые два вопроса современная сейсмология дает ответ с девяностопроцентной точностью. Остается вопрос прогнозирования времени, но и на него можно будет впоследствии ответить. Это позволило бы вовремя эвакуировать людей, но ведь предприятия и другие материальные ценности так быстро не вывезешь. Значит, главное — надежно строить. Особенно это важно для сооружений, способных, в свою очередь, спровоцировать катаклизм, например, для гидростанций и водохранилищ. Проблемами сейсмической защиты таких сооружений мы и занимаемся. Понятие «защита» включает в себя не только строительство по особым, так сказать, антисейсмическим законам, но и постоянное наблюдение за объектами, за берегами, где они возведены...

От перевала дорога медленно пошла вниз и час спустя уперлась в берег Вахша, в полосатый шлагбаум у въезда на Головную ГЭС. Затем «газик» пронесся по гребню плотины в нескольких шагах от свинцово-зеленой глади водохранилища и по пологому каменистому откосу сполз к двум домикам, стоящим на обрыве, словно под защитой плотины.

Нас встретил заведующий сейсмостанцией Иван Трофимович Финогеев. Высокий сухощавый человек средних лет, привыкший, видимо, к жизни сосредоточенной и замкнутой. Вообще здесь, как часто бывает на отдаленных станциях и в небольших экспедициях, работают всего двое — семья: сам Финогеев и его жена Валентина, инженер. Мои попутчики сразу же разошлись по своим объектам, а меня Финогеев повел осматривать хозяйство станции.

Во дворе к нам под ноги подкатываются два мохнатых щенка и начинают весело трепать шнурки ботинок. В загончике квохчут куры и орут петухи. Голуби лениво поднимаются в небо, где дрожат похожие на пух редкие хлопья снега.

— А ваш зверинец реагирует на землетрясения? — спрашиваю я.

— Как ни странно — нет. Один раз я сидел вон там, на берегу, с удочкой, вижу — рыба вдруг начала выскакивать из воды. В это время звонок на доме зазвенел — это у меня сигнал, что приборы сработали. Было балла три, но зверинец не обратил внимания... Так что полагаюсь только на приборы.

Иван Трофимович распахнул двери домика.

...Вдоль стен стояло с десяток осциллографов. Вернее, они были попарно прикреплены к небольшим деревянным платформам, подвешенным на тросах к потолку. Это для того, чтобы до минимума сократить воздействие посторонних колебаний и при землетрясении, и в обычное время — проедет грузовик, сбрасывают избыточную воду из водохранилища, просто кто-то хлопнет дверьми...

Сейсмологи проверяют аппаратуру на одной из «точек» в Нуреке.

В углу, слева от небольшого пульта, через каждую секунду пульсирует сигнальная лампочка. Сухо, с метрономным стуком тикает хронометр. Ухо быстро привыкает к этому однообразному звуку, и он становится так же неощутим, как постоянно присутствующее мерное гудение турбин плотины. И когда через каждые 59 ударов проходит минутная марка — звенит пауза в один такт, это вызывает такое же болезненное ощущение, как шаг в темноте мимо ступеньки.

— У нас установлено восемь датчиков: в центре плотины, по гребню, на гранитном основании, где земляное тело плотины смыкается со скалой, и на стенке здания ГЭС, — рассказывает Иван Трофимович. — Сейчас мы проверим, все ли они готовы к работе.

Он подходит к пульту и нажимает на кнопку «Пуск». Мгновенно на экране вспыхивает надпись «Землетрясение» — и по ушам ударяет надрывный вой всех одновременно включившихся осциллографов.

— И часто загорается такой сигнал?

— Раз десять в год. Дело в том, что приборы настроены на регистрацию землетрясений, ощутимых человеком, то есть свыше полутора-двух баллов. А пятибалльное землетрясение здесь было один раз за девять лет. Станция работает в ждущем режиме. Когда происходит землетрясение и оно близко к порогу ощутимости или выше, срабатывает запускающий датчик и включаются все аппараты станции. Понятно?

Я согласно киваю и пытаюсь представить работу человека, который как бы держит в своих руках картину состояния плотины. Работа его, казалось бы, проста и незаметна. Регулярные обходы от датчика к датчику — проверить приборы, или, как говорят сейсмологи, «выверить на ноль», регистрация и расшифровка записей. Но когда не только проверки ради, не понарошку, а всерьез загорится сигнал «Землетрясение» и тревожной сиреной взвоют моторы осциллографов, Иван Трофимович без спешки, без лихорадки пройдет вдоль приборов, проверит, все ли работают нормально, и сядет к пульту, чтобы внести в журнал соответствующую запись. Как ни парадоксально, но каждый сейсмолог мечтает записать «хорошее землетрясение».

На каждодневные данные сейсмологов, на такие вот записи и опираются впоследствии инженеры, работающие над проблемами сейсмостойкого строительства.

Здесь же, на станции, спустя некоторое время я услышал такой профессиональный разговор. — Давай кило десять в параллель!

— Ага! Тогда на этом будет вылетать, а на этом...

— А ты канал прозвонил?

Специалисты, приехавшие из института, проверяли аппаратуру ЧИСС, то есть частотно-избирательной сейсмической станции. В руках у Вячеслава Голубятникова влажная проявленная лента осциллографа.

— Хорошо утром здесь тряхнуло. Вот, смотрите, — с удовлетворением говорит он.

— Как так? — удивляюсь я. — Ведь не было заметно.

Палец моего собеседника указывает место на ленте. Смотрю — будто кто-то старательно вел по бумаге прямую линию, потом рука дрогнула, и этот кто-то, разозлившись, начал ожесточенно чиркать вправо-влево. Это и есть запись землетрясения.

Оказывается, таких записей аппараты ЧИСС регистрируют до четырех тысяч в год, так что, по ее данным, «трясет» здесь в среднем 10—12 раз в день. Это очень слабые толчки, далекие от порога ощутимости. Но, работая над полученными лентами, можно синтезировать сейсмограмму сильного землетрясения. Эти теоретические данные сравниваются с записями сильных землетрясений, и вырабатывается методология расчета, которая потом, на новом месте, позволит в короткий срок составить по данным ЧИСС представление о сейсмической напряженности в районе и даже дать прогноз сейсмостойкости будущей плотины. Все это мне рассказывает Вячеслав Леонидович Голубятников, коренной душанбинец, 1939 года рождения, окончивший Душанбинский университет, кандидат физико-математических наук. У Славы седая голова и очень молодое лицо. Как потом выяснилось, почти все в секторе, да и во всем институте — ровесники. Большинство из них пришли в новорожденный Институт сейсмостойкого строительства и сейсмологии в начале 60-х в возрасте 23—24 лет: и Селезнев, и нынешний директор С. Негматуллаев. Они росли вместе с институтом, росли, не не старились. Как постоянное общение с пожилыми старит, так молодое дело не дает человеку стареть. Наверное, так.

...Мы уезжали с Головной. «Газик» легко забрался на откос, и домики станции остались внизу, как раз на том месте, где раньше пролегало русло Вахша. Я вспомнил, как Селезнев, говоря о задачах сейсмостанции, назвал главные: «Регистрация поведения плотины во время землетрясений и прогнозирование опасных развитии деформаций в будущем». Так что, оказалось, все наоборот — это плотина под защитой станции.

На следующий день я был в Нуреке.

«Плотина Нурекской ГЭС в три раза выше Исаакиевского собора, на 10 метров выше Эйфелевой башни». Эти цифры, взятые из проектных документов (прекрасные данные для будущих гидов!), поражают сами по себе, а если учесть, что построена плотина в «неспокойных» горах, то... Скольким специалистам пришлось поломать головы, чтобы создать наиболее безопасный, простой и точный проект этого гигантского сооружения!

Плотина не видна вся сразу, к тому же насыпана она из буро-красных пород, что и склоны Пулисангинского ущелья. Может быть, поэтому кажется, что между двух гор просто положена третья. Просто... И только забравшись по винтообразной, гудящей под колесами БелАЗов дороге на гребень, видишь весь размах стройки.

Две станции сейсмологов расположены вблизи плотины. Станция «Лангар» входит в состав Единой сейсмической службы наблюдений СССР; гидротехники здесь гости, аппаратура их стоит на станции, так сказать, сотрудничества ради. Заведующий .станцией — Виктор Николаевич Голосов; здесь он с самого начала стройки, а в Средней Азии ленинградец Голосов уже более двадцати лет...

«Лангар» — это тоннели, пробитые в теле скалы, и тяжелые металлические двери; это Глухие каменные мешки-тамбуры, нужные для того, чтобы в подземелье сохранялась постоянная температура — необходимое условие для точной работы приборов; это тревожный красный свет фотографического фонаря, при котором меняют светочувствительную бумагу в записывающих устройствах; это, наконец, расходящиеся под прямым углом штольни, в которых установлено множество аппаратуры. Есть среди приборов и американский «черный ящик», рассчитанный на запись девятибалльного землетрясения. Сейсмологи из США частые гости в Нуреке, и, по существующему соглашению о сотрудничестве, их приборы установлены здесь во многих точках. Американцы имеют большой опыт гидростроительства в сейсмоопасных районах, но такие высокие насыпные плотины они никогда не строили, и работа советских коллег в Нуреке им весьма интересна.

Перед самым зданием станции разложены бухты шлангов, стоят ящики с каким-то оборудованием. Оказывается, москвичи из сейсмической экспедиции Института физики Земли АН СССР налаживают акустическую пушку. Пушка, или, по-научному, пневмоисточник, выглядит мирно, даже бытово, так как сильно напоминает большой газовый баллон для плиты, только окрашенный в желтый, а не в красный цвет. В камеру опущенной в воду пушки закачивается воздух под давлением 120—150 атмосфер, следует «выстрел» — и вот вам имитированное землетрясение. При помощи его можно определить, как влияет наполненное водохранилище на сейсмичность района, так как существует, оказывается, возбуждаемая или наведенная сейсмичность, возникающая при образовании крупных резервуаров воды, таких, как Нурекское озеро.

...Станция Института сейсмостойкого строительства и сейсмологии называется «Сай-Лагерный». Сай — по-таджикски «ущелье», а Лагерный — потому что на этом месте стоял лагерь первой изыскательской экспедиции в Нуреке.

На станции мы задерживаемся минуты две. Надежда Михайловна Александрова, сотрудница института, и я надеваем резиновые сапоги, каски; наш провожатый — старший лаборант Анатолий Александрович Оренбуров, а по молодости просто Толя, берет фонарь, и мы отправляемся под землю, в самую глубь плотины, в бетонную «пробку», заткнувшую русло реки. Там одна из основных «точек» станции, там установлены приборы.

Оставив «газик» у здания ГЭС, мы десять минут спустя входим в тоннель, пробитый в береговой скале. Тоннель громадный — в нем спокойно могут разминуться два БелАЗа. Толя уверенно и как-то незаметно быстро шагает впереди. Так спокойно и даже как бы с некоторой ленцой ходят хорошие ходоки, привыкшие к большим расстояниям.

До «пробки» худо-бедно несколько километров. А пройти по всем подземным лабиринтам Нурека, протянувшимся на добрых сорок километров, — дня не хватит.

Сворачиваем в уходящий полого вниз тоннель поменьше, затем в еще меньший, похожий на тоннель метро. Здесь постоянно дует легкий сквознячок, лучше всякой вентиляции выдувающий выхлопные газы грузовиков и перекальную гарь электросварочных аппаратов.

Стены сочатся влагой, под ногами хлюпают лужи и ручейки. Это фильтрационная вода, под потолком и на протянутых вдоль стен кабелях она вырастила бугристые известковые сталактиты, матово отсвечивающие в желтоватом пламени редких фонарей. Мы проходим мимо насосного отделения, где тяжело гудят пампы, день и ночь откачивающие воду, и останавливаемся перед дверью в этакий белый кубик, поставленный у стенки тоннеля. Это и есть «точка».

Толя открывает дверь — внутри «кубик» такой же свежепобеленный, как и снаружи, посреди — прямоугольный постамент, это монолитная частичка громадной бетонной «пробки», запечатавшей старое русло Вахша. На постаменте тускло отсвечивают серебром приборы.

— Толя, давай помогу! — говорит Надежда Михайловна и начинает отвинчивать защитный корпус осциллографа.

— Ноль сильно ушел?

— Есть малость. Сейчас подтяну. А на этом?

— Здесь порядок.

Быстро, в четыре руки, они проверяют все аппараты. Главное — скорректировать точку отсчета: сейсмология любит точность. Толя гасит свет — сменить светочувствительную бумагу в кассете. Становятся особенно отчетливо слышны журчание воды и далекое натужное гудение помп. Темнота включает воображение: над нами, за скорлупкой тоннеля, трехсотметровая толща плотины, по ней с горизонта на горизонт ползут многотонные БелАЗы, а рядом с ними фигурки людей, таких же маленьких, как мы, потерянные в бетонных внутренностях Нурека. Но вспыхивает свет, и я снова вижу улыбающееся смуглое лицо Толи и Надежду Михайловну в шлеме, лихо набекрень надетом на красную вязаную шапочку.

— Все, порядок, пошли!

В подземельях Нурека.

Похоже, что Толя Оренбуров знает каждый уголок подземных лабиринтов Нурека. И действительно, многие тоннели при нем закладывались, расширялись и закрывались. До того как прийти в сейсмологию, Толя работал электрослесарем на здании ГЭС, потом монтажником, устанавливал КИА — контрольно-измерительную аппаратуру в теле плотины, в ее бетонном основании. Поэтому и чувствует он себя уверенно, свободно среди всех бесконечных строительных и транспортных тоннелей, патерн, вентиляционных колодцев, камер и штолен.

Создание инженерно-сейсмической службы на Нуреке еще не завершено. Но пройдет время — и сейсмологи смогут улавливать каждый вдох и выдох, каждое движение этого огромного организма, выросшего на горных берегах Вахта.

Вечером в гостях у Толи в его двухкомнатной квартире, расположенной в центре города Нурека, я услышал, как он попал в эти края. Его жена Тамара сидела рядом на диване, вязала что-то пушистое и внимательно следила, чтобы у мужчин тарелки были полны и не кончалось в стаканах домашнее шипучее вино, приготовленное хозяином из дикого винограда, которого много в окрестных горах. Толю она называла ласково и строго — «муж».

— Сюда меня друг сманил, — рассказывал Толя. — Я после армии домой в Донбасс вернулся, работал, как и отец, на шахте, а друг мой на Красноярскую ГЭС подался. Ну и написал мне, давай, мол, на Нурек махнем, там ударная комсомольская стройка, на всю страну знаменита. И я поехал. Сначала на строительстве работал, а потом как-то раз позвали к себе сейсмологи — проводку на станции помочь сделать. Разговорились... Как узнали они, что я электротехнику знаю и радиодело, фотографией увлекаюсь, стали к себе звать. У нас на «Сай-Лагерном» все надо уметь самому делать, не звать же каждый раз специалистов из Душанбе. А потом понравилось мне это дело, в Нурекский вечерний энергостроительный техникум поступил на гидротехническое отделение, как раз по профилю. Женился, дочка родилась, квартиру нам дали...

— Прижились мы здесь, — говорит Тамара. — В прошлом году поехали в отпуск к моим родным на Кубань, так недели через три домой, в Нурек, потянуло.

— Стройка идет к концу, — продолжает Толя. — Я кончаю техникум, жена — вечернюю школу, можно было бы отсюда уехать. Раньше я думал: гидротехники только на больших стройках нужны, а сейчас, оказывается, любому крупному совхозу гидротехник нужен — везде мелиорация, везде гидротехнические сооружения. Мне бы, чтобы река или море километрах в пятидесяти были, чтобы рыбалка, охота...

— Послушай, муж, — тихо говорит Тамара, — может, мы на годик в Рогун поедем? А дальше посмотрим.

Горы Южного Таджикистана.

...Люди уже собираются на Рогун, а ГЭС существует пока только в чертежах и планах. Хотя на месте ее строительства, в 70 километрах выше Нурека, уже начались подготовительные работы. Но все-таки я могу сказать, что видел плотину Рогунской ГЭС, правда, в уменьшенном масштабе — 1:300. Модель плотины установлена на сейсмической платформе в огромном испытательном зале института в Душанбе. Даже в миниатюре Рогунская плотина представляет внушительное зрелище — 1,15 метра в высоту, а в длину — 5 метров.

Построена модель из специального материала, подобранного так, чтобы он имитировал с учетом масштаба природный грунт, из которого будет строиться настоящая плотина. Когда сейсмоплатформа приходила в движение, черная гора плотины начинала еле заметно вибрировать, а ее вершина зыбко дрожала, как кусок желе. Модель испытывали в прямом Нурекском «каньоне», где до нее проходила проверку модель Нурекской плотины: надо было сравнить сейсмостойкость новой, более мощной плотины с уже подтвержденными практикой экспериментальными данными модели Нурека. Потом будут испытания в смоделированном Рогунском «каньоне», имеющем форму латинской буквы «S». Так сейсмологи продолжают свою опытную цепочку Головная — Нурек — Рогун.

Перед отъездом из Нурека я познакомился с приехавшим из Душанбе в «Сай-Лагерный» Сашей Каримовым — студентом и самым молодым сотрудником сектора сейсмостойкости гидротехнических сооружений. Своей специальностью он выбрал инженерную прикладную сейсмологию. Выбрал — я не случайно акцентирую волевую сторону Сашиного решения; в этом сухощавом близоруком пареньке сразу же чувствовалось не так часто встречающееся в его годы точное знание, чего он хочет.

Вместе с Сашей мы целый день лазили по бетонным внутренностям плотины, ходили по ее гребню, где с одной стороны пляшут малахитовые волны водохранилища, а с другой — до горизонта, ограниченного поворотом ущелья, легла ступенями громадная стройка. Вечером, когда мы тряслись в «газике», возвращаясь в Душанбе, Саша рассказал красивую и печальную сказку о могучем юноше Норе, которого любовь вдохновила на подвиг — он хотел поставить гору поперек реки и повернуть Вахш на погибающие от засухи поля.

Любопытно, что будущий инженер-сейсмолог помнил именно эту легенду.

Николай Баратов, фото автора

Ключевые слова: электростанции
Просмотров: 5950