Хосе Луис Сампедро. Сотондская коррида

01 июля 1978 года, 00:00

Рисунок В. Колтунова

Хосе Луис Сампедро — современный испанский писатель. Его наиболее известные романы — «Конгресс в Стокгольме» и «Река, которая нас несет». Писатель хорошо знает быт и нелегкую жизнь испанских крестьян. Простые труженики земли — частые герои его романов и рассказов. В своих произведениях Сампедро выступает с позиции не только писателя, но и экономиста, который глубоко знает и которого глубоко волнуют проблемы испанских крестьян.

«Сотондская коррида» — отрывок из романа «Река, которая нас несет», рассказывающего о тяжелом w мужественном труде плотогонов, их нравах и обычаях, о столкновении их свободолюбивых, независимых характеров с вековой отсталостью и забитостью местных крестьян. И не случайно именно этот отрывок на правах самостоятельного произведения был включен в книгу «Испанские хроники» — сборник рассказов о быте и нравах современной Испании.

Утро

— Кто будет сегодня быком? — выходя из таверны, спросил Четырехпалый у Черного.

— Да кто захочет. Наверное, кто-нибудь из местных.

Площадь имела небольшой уклон. На возвышенной ее части стояла церковь. Галерея, окружавшая церковь, и несколько ступенек, ведущих на колоннаду, создавали подобие трибун. Там уже сидели женщины — и совсем молоденькие сеньориты, и почтенные сельские матроны, а позади них стояли мужчины, серьезные и строгие, в беретах и кепках с большими козырьками. На углу, возле единственного дома с балконом, Бенигно Руис соорудил подмостки на двух телегах, чтобы присутствовать на празднике в окружении своих близких, возвышаясь — как ему и полагалось — над чернью. Сюда же он пригласил Паулу и Американо. Было за метно, что он заискивал перед ними. Шеннон решил остаться около подмостков. К площади сходились местные крестьяне и плотогоны с реки. На ступенях галереи председательствовали сеньор мэр, сеньор священник, альгвазил (1 Альгвазил — глашатай, должность в местных органах власти; в обязанности альгвазила входят публичные оглашения указов судебных и исполнительных органов власти, а также всевозможных объявлений. (Примеч. пер.)) и какой-то старец.

Альгвазил встал и затрубил в рожок, призывая ко вниманию. Его призыв поддержали удары барабана, и тут на площадь с криком выскочил шут. Он угрожающе наскочил на ребятишек, заставив их отпрянуть назад. Самые маленькие от испуга даже расплакались. Пробежав один круг, шут исчез за дверьми таверны, и альгвазил снова затрубил в рожок. Площадь погрузилась в молчание. Глаза Шеннона четко фиксировали отдельные детали: голову, показавшуюся в маленьком оконце дома, огромную уродливую птицу, парящую высоко в ослепительном сиянии солнца.

— Торо! Торо! — вдруг истерично закричала какая-то девушка.

И бык, точно призванный этим криком тысячелетий, выскочил на площадь из черной пустоты таверны. Свирепое животное изображал человек, скрытый темной плотной накидкой. Сзади у него болталась расплетенная веревка, заменявшая хвост, к ступням прикреплены вырезанные из дерева копыта, а на голове был укреплен деревянный каркас с двумя огромными рогами. Он бегал по площади, часто приседая и всеми своими движениями стараясь подражать настоящему быку. По резвым прыжкам и быстрым движениям угадывалась ловкость юноши.

— С этим мы быстро справимся, — воскликнул один из плотогонов.

Но до самой корриды было еще далеко. Сейчас шла лишь оценка качеств быка, и публика подбадривала его шутками и грубоватыми выкриками. Настал самый подходящий момент завязывать знакомства: плотогоны спрашивали девушек, чей это жених вырядился в быка, в ответ те громко смеялись. Разговоры, шутки, гул возбужденных голосов постепенно заполнили всю площадь. То там, то здесь временами раздавались испуганные вопли, когда бык, как бы нападая, устремлялся из круга на зрителей.

— Эх, хорош бычок! Нравится? — спросил Бенигно у Паулы.

— Он слишком далеко... — сказала девушка, избегая прямого ответа.

Бенигно Руис вскочил.

— Торо! — закричал он. — Ко мне, быстро!

Бык, на мгновенье парализованный его голосом, с покорностью приблизился.

— Теперь ты его хорошо видишь, красавица?! — И, обращаясь к бычку, воскликнул: — Что, мешают рога?!

Деревянный каркас отрицательно качнулся из стороны в сторону. Люди засмеялись над шуткой главы дома Руисов из Сотондо. А Бенигно, демонстрируя свою абсолютную власть, бросил с презрением:

— Ладно, иди прыгай там, болван несчастный!

Бык удалился, сделав виртуозный прыжок...

— Он может обращаться с людьми, как ему вздумается, — сказала Пауле одна из сестер Бенигно, худая, будто высушенная на солнце, женщина. — Ведь почти все должны ему.

Вынимая из кармана сигару, Руис удовлетворенно покачивал своей огромной головой. Закуривая, он вспомнил фразу, услышанную в Мадриде, когда единственный раз был в театре.

— Тебе не мешает дым?

— Нет, — ответила Паула.

— Вот такие девушки в моем вкусе.

Тем временем на площадь высыпали расхрабрившиеся ребятишки и стали гнать быка, словно псы в старинной корриде. Бык, не переставая на них нападать, ретировался к таверне, куда в конце концов и скрылся от своих преследователей.

Наконец настало время смотра квадрильи, роли в которой были распределены среди плотогонов. Впереди шел стройный мужчина лет сорока по прозвищу Косичка (1 Косичка (исп. — колета) — имеется в виду накладная косичка, которую носят тореадоры. (Примеч. пер.)): он хвастался, что в молодости был тореадором-малетильей (2 Тореадор-малетилья — тореадор, не пользующийся известностью и участвующий в незначительных корридах, главным образом в маленьких провинциальных местечках. (Примеч. пер.)), За ним шествовало несколько человек, среди которых Шеннон узнал Черного и Сухого. Далее, верхом на трех здоровенных парнях, следовали пикадоры с баграми наперевес. Теперь Шеннон понял назначение небольшой подушки под накидкой изображаемого быка и усомнился в надежности такой защиты, когда пикадоры пустят в ход свои багры. Каждый в квадрилье сделал все возможное, чтобы его костюм был похож на настоящий: шляпы приобрели форму монтеро (3 Монтеро — шапочка, являющаяся неотъемлемой частью костюма тореадора. (Примеч. пер.)), а штаны и куртки лишились во всяком случае их обыденного вида. Не у всех, правда, плащи были из алой материи, как плащ Сухого — пылающего красного цвета, раздобытый одному богу известно в чьем доме и у какой Дульсинеи, обольщенной красноречием его нынешнего владельца.

Квадрилья сделала несколько кругов. Мужская половина публики сохраняла холодное и равнодушно-выжидательное отношение ко всему происходящему, но ребятишки и девушки восторженно зааплодировали при виде этой красочной процессии. Какой-то пьяный прокричал на всю площадь:

— Оле! Красавицы, дай бог здоровья вашим драгоценным мамашам!

Откуда-то упала гвоздика. И ярко-красный узор ее заостренных лепестков резко выделялся на темно-бурой земле, маленьким огоньком горел среди серых домов, на темном фоне толпы. Косичка ловко подхватил цветок с земли и сунул его за ухо. Гром аплодисментов был наградой за этот лихой жест.

Проходом квадрильи закончилась первая часть праздника...

После полудня

Из таверны появился бык. Он пробежал в центр площади и там остановился, двигая из стороны в сторону рогами и царапая копытами землю. Люди смотрели на него слегка отупевшими глазами. Давала знать тяжесть обильной пищи и вина в переполненных желудках.

Под жарким майским солнцем начиналась коррида.

Веселый Косичка приблизился к быку и стал его дразнить. Бык напал, но плащ вовремя ускользнул. Правда, прием был лишен должного изящества, присущего профессионалам. А потом, вместо того чтобы следовать за плащом в пасе (1 Пасе — один из классических приемов тореадора, которым тот привлекает и дразнит быка. (Примеч. пер.)), бык неожиданно сделал довольно странный прыжок прямо на тореадора, но того это нисколько не смутило, и он избежал угрозы, ловко отскочив в сторону. То же повторилось еще несколько раз, когда на арену выходили другие тореадоры. Иногда к ним присоединялись добровольцы из толпы, и даже те, которые не решались выходить на арену и оставались в кругу зрителей, отваживались все же сделать пасе, когда бык пробегал совсем близко от них. Наконец снова прозвучал рожок, объявляя начало следующего действия корриды. Бык в это время находился рядом с дверью таверны и вдруг, непонятно как, исчез. Куда-то провалился. Мгновенно, будто дверь таверны была крышкой огромного колодца.

Наступило недоуменное молчание. Затем стали раздаваться возгласы возмущения, но когда альгвазил собрался вмешаться, бык вновь появился на арене, лихо швырнув в сторону полупустой бурдюк с вином. Однако что-то в нем переменилось, что-то зловещее появилось в его облике... Теперь к рогам быка были крепко привязаны два альбасетских (1 Альбасетский — из Альбасете, испанского города славящегося своими изделиями из стали, особенно оружием. (Примеч. пер.)) ножа, своими стальными лезвиями почти на пядь удлинявшие их.

Альгвазил хотел вмешаться, но стремительная атака опасного быка обратила его в бегство. А из-под накидки раздался злобный вызывающий возглас:

— Хе! Бык-плотогон не любит шутить! Пусть выходит, кто посмелее!

В кругу зрителей началась суматоха: женщин и детей оттеснили во второй, более безопасный ряд, а мужчины перешли в первый, вооружившись появившимися как по волшебству палками и большими стульями. Мэр поднялся, готовый выслушать нескольких стариков, требовавших порядка, но Руис нашел, что здесь и впрямь будет чем позабавиться:

— Ничего страшного, Амбросио! Ну убьют кого-нибудь, подумаешь, какое дело! — крикнул он мэру.

Косичка считал себя обязанным продолжать бой с этим новоявленным быком, который забавлялся тем, что нападал на зрителей и ловко ускользал от палок и стульев. Бык, увидев тореадора, бросился на него с такой стремительной яростью, что успел чиркнуть рогами по изгибу плаща, и материя аккуратно рассеклась на две части.

— Дьявол! — воскликнул Косичка. — Сукин сын!

От удовольствия животное несколько раз радостно подпрыгнуло. Хвост мотался из стороны в сторону, точно у настоящего быка. А когда Косичка, решив отстоять честь тореадора, пытался снова дразнить быка, тот, не отвечая на предложенную игру, внезапно бросился на него, и тореадору ничего не оставалось, как спасаться постыдным бегством. Накидка быка, казалось, превратилась в его собственную шкуру: неудержимый издевательский смех сотрясал ее.

Сухой пришел в ярость от такого неслыханного нарушения правил корриды и рванулся на арену. Но Косичка его остановил:

— Дай нам вначале его подразнить. А потом уж пусть поработают пикадоры. И тогда колоть мерзавца до мозга костей. Пока не упадет на колени!

Бык угрожающе устремился на группу зрителей. Пикадоры, возвышавшиеся на плечах своих товарищей, выставили пики, но их импровизированные лошади не двигались с места. Только одна, на которой сидел могучий здоровяк, спросила своего всадника:

— Ты его как следует отделаешь?

— Не сомневайся!

— Тогда вперед, на быка!

И они двинулись против стремительно нападавшего животного — теперь бык представлял серьезную опасность. И солнце сияло на лезвиях его рогов. Пикадор вогнал острие пики в подушку. Какой-то момент трое мужчин, всей силой своих напряженных мускулов подпирая друг друга, оспаривали первенство. Двое должны были одолеть одного — казалось, исход борьбы не вызывал сомнений. Среди зрителей уже стали раздаваться торжествующие возгласы. Косичка тем временем снова приближался к быку, как вдруг тот неожиданно отскочил в сторону, и пикадор вместе с лошадью повалились на землю. Ко всеобщему ужасу бык угрожающе бросился к ним, но пикадор показал ему острие багра. Тогда бык метнулся к парню, изображавшему лошадь; бедняга ушибся при падении и лежал, распластавшись, на земле. Однако бык не воспользовался его беспомощным положением, а удовольствовался лишь тем, что победоносно наступил копытом на поверженного врага. Косичка, оказавшийся в это время в центре событий, поспешно ретировался к председательской трибуне.

— Стадо трусов! — поднимаясь, воскликнул Руис. — Смотрите, как сейчас испугается этот тип.

Он свистнул, и огромный пес с ошейником из острых шипов уселся, виляя хвостом, рядом с хозяином деревеньки. Тот показал на быка уничтожающим жестом.

— За горло, Террон! За горло!

Пес разжал пасть, показав огромные острые зубы, и прыжком бросился на быка.

На мгновенье людей охватило сочувствие к переодетому человеку, и по толпе прошел ропот негодования. Но торжествующая улыбка быстро сошла с лица Руиса. Схватка была короткой. Раздался лишь хохот быка и истошный вой собаки, которая, перебирая ногами воздух, повисла, нанизанная на два ножа, ловко выставленные быком. Потом он резким взмахом головы подбросил собаку вверх, и она с визгом упала на землю, заметалась в предсмертной агонии и вскоре затихла.

Люди, казалось, онемели. Воцарилась недобрая тишина. Лишь Руис извергал проклятия и угрозы.

Теперь уже Сухой вместо опозорившегося Косички бросился вперед с плащом, переброшенным через руку, и багром, заменявшим копье, навстречу быку. Комично и уж совсем не к месту прозвучал возглас какой-то женщины:

— Моя скатерть! Моя шелковая скатерть!

Но на этот раз никто не рассмеялся. Все отчетливее и отчетливее становились приказы Руиса:

— Все на него! Дубинами его. Я выбью мозги этому ублюдку.

И в то время, как Руис продолжал извергать свои проклятья, а Сухой приближался к быку, в руках у зрителей стали появляться вилы и серпы. И тут свершилось чудо — чей-то властный и резкий голос остановил уже было двинувшуюся толпу и в самый последний момент все-таки сумел предотвратить убийство:

— Стойте! Ни с места!

Сила и металл этих слов могли принадлежать только Американо. Он выскочил на арену, сильным толчком усадив Руиса, растерявшего от неожиданности весь свой запал мести. Люди стояли, не двигаясь, вдоль вытянутого солнечного круга и, казалось, перестали дышать. Их внимание было сосредоточено на центре круга, где находились бык, еще более свирепый, и труп собаки. Американо подбежал к Сухому, схватил его сзади за куртку и, вырвав, бросил багор на землю.

— Этот бес сошел с ума, — сопротивлялся Сухой.

— Обожди, я тебе говорю! — Он направился к быку с решительностью, отпечатывавшейся в каждом его шаге. В его твердой стремительности чувствовалась сила, готовая преодолеть любое сопротивление. Он не дошел до быка всего двух шагов: единственное, что их разделяло, подобно границе между жизнью и смертью, — это окровавленная собака.

— Кончай маскарад, Дамасо!

Это был приказ, короткий, как щелчок кнута.

— Если ты принес динамит... Хе!

— Снимай с себя этот наряд, или я сам сниму.

Бык глухо ответил:

— Не угрожай и не выводи меня...

— Я не угрожаю. Снимай...

Пауза, протяжная и глубокая, на одном острие со смертью. Медленно, медленно шкура-накидка стала отделяться от тела, как у линяющей змеи. Упали на землю ножи с большими рукоятками, и появилась ухмыляющаяся и счастливая физиономия Дамасо. Люди увидели перед собой человека, всего лишь человека, и снова заволновались. Руис опять стал призывать их к убийству:

— На него, на него!.. Пусть заплатит за мою собаку!

И тут Черный неожиданно возник перед Бенигно и, перекрывая его вопли, прогремел:

— Заткнись, помещик!

Его голос был его оружием, и Черный это знал. Он брал им верх на дюжинах митингов. И на этот раз голос рассек воздух и, пронизывая черепные коробки, тотчас завладел людьми. Черный взобрался на стул.

— Платить за собаку? Человеком — за собаку?

Он повторил последние слова и сделал паузу. Он знал людей. Знал, сколько нужно выждать, пока они, веками подчиненные ударам одного и того же кнута, осознают нечто иное.

— Пойдете в тюрьму за собаку того, кто вас угнетает, дает взаймы, обкрадывая, и сгоняет с земли, когда вы не можете уплатить? Убьете бедняка за собаку богача? Пусть платит богач! Пусть расплачивается, и не только собакой! Пусть заплатит за ваш пот, за ваши земли, за ваших дочерей.

Это уже не было вниманием, которого он добивался. Это было абсолютное господство. Он обратился к стоявшему поблизости согнутому старичку:

— Ты! Сколько ты должен этому кровопийце?

Старик не ответил. Но стоявший рядом паренек храбро выкрикнул:

— Все. Он должен ему все, что у него есть!

И голос паренька разнесся по заполненной площади, как удары колокола, как удары молота о наковальню.

— И твоя дочь, должно быть, его служанка? — не унимался Черный.

— Да. Уже была... — ответил паренек, еще больше храбрея в то время, как старик все ниже и ниже опускал голову.

И пробежали по толпе, как дрожь по пшеничному полю, встревоженному порывом ветра, торжествующие слова Черного:

— И ты, и ты, и ты... И вы, и вся деревня! Все!

Черный продолжал, безжалостно обвиняя. Никто не шелохнулся. Его голос был притягателен и непререкаем. Ведь все, о чем он говорил, было чистой правдой. Он весь преобразился.

— Ладно, Черный. Хватит, — сказал ему Американо, единственный, кто еще мог здраво оценить обстановку. Он понимал ситуацию. Хорошо знал таких людей, как Черный, способных разжечь ярость в толпе крестьян и дать им в руки вилы и серпы, которые потом приведут их к безумию.

— Нет! Сейчас они мои! — пробормотал Черный, продолжая свое обличение.

Американо понимал, что никакие доводы уже не остановят Черного. Поэтому он столкнул его со стула и, прежде чем тот попытался было возразить, сильным ударом в челюсть лишил его чувств. Увидев поблизости Кореа и Качоло, кивнул в сторону поверженного Черного и приказал:

— В лагерь его. Быстро!

И те унесли Черного, обогнув церковь, чтобы не пересекать площадь у всех на виду. Большинство людей не видело, что произошло. Только все вдруг почувствовали полную пустоту: так бык после нападения удивляется обману ослепительной красной мулеты. Только что магическая сила слова наделила их энергией неудержимой, энергией, способной смести помещика. Их отмыли от унижений, они стали чистыми, как море, твердыми как скалы. Они почувствовали мощь неодолимую. Они уже были готовы для священной вспышки — возмездия. И вдруг — глухая пропасть: они снова стали ничем.

Не хватило всего лишь воспламеняющей искры, молнии в небе, выстрела, блеснувшего кинжала, последнего клича, который повел бы их, исполненных силы, силы совсем еще не тронутой.

Но магистр реки (1 Главный речник, «хозяин реки», являющийся также и главой плотогонов. (Примеч. пер.)) этому помешал. Он вскочил на стул и погасил молнию голосом твердым и уверенным, священную вспышку, спокойствием своей строгой в черном костюме фигуры, как бы воплощавшей собой то, чем всегда был этот мир:

— Праздник окончен, сеньоры. Спасибо всем.

Ничего не сказали ни бледный Руис, воплощение животного страха всех тех, чья сила заключена лишь в деньгах; ни местный мэр — бюрократическая кукла, призванная узаконить эту силу. Говорил всем известный, неизменный магистр реки, глава мужчин еще с тех времен, как горы поросли соснами и Тахо понес свои воды к морю.

Перевел с испанского Борис Симорра

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 5906