«Рука ремесленника всегда чиста...»

01 июня 1978 года, 00:00

На юге Индии издревле известна, роспись тканей от руки. При этом узор не срисовывается с чего-либо, а каждый раз создается заново. Любая вещь становится оригиналом, единственным и неповторимым.Раньше таким образом создавали завесы для убранства внутренних стен храмов. На них воспроизводился в горизонтальных полосах, как в строчках, сюжет какого-нибудь мифа или эпического сказания. Это заменяло собой книги для широких масс неграмотного народа.

Темная жаркая ночь Индии. На небе — звезды, на земле — масляные светильники.

Я сижу среди людей, разместившихся тесным полукольцом перед сценой театра марионеток. Место действия спектакля — средневековое индийское княжество Раджпутан — «Земля царских сыновей».

Театр — маленький переносной балаганчик. Его владелец со всей своей семьей кочует по стране, давая представление на улицах и площадях сел и городов, а иногда и просто на дорогах. Артистов приглашают и в богатые дома, где щедро оплачивают их искусство, и во дворы, где несколько семей устраивают складчину, чтобы насладиться до утра этим красочным зрелищем.

Балаганчик со стенками из пестрых тканей, пестрые костюмы марионеток, ослепительно яркие одежды женщин вокруг меня... И все это, вместе взятое, — одна неделимая материя, один ритм, одно дыхание, нечто органически тяготеющее одно к другому и сливающееся вместе.

Лишь на какой-то миг вдруг мелькает мысль — ведь ты-то тут не своя, но волна счастливого сопереживания со всеми так неодолима, что эта мысль тут же исчезает бесследно. И снова смотришь так же жадно, как и все вокруг тебя, и смеешься, как они смеются, и искренне горюешь вместе с ними, когда гибнут благородные герои.

...Скачет на пылком коне юный царский сын, разыскивая скрывающегося от него предателя, и встречает по дороге самых разных людей своей страны. Вот едет крестьянин, мерно покачиваясь верхом на верблюде. Волы в ярких попонах влекут повозку, и правит ими человек в большом пестром тюрбане, сидящий у основания дышла. Сама повозка крытая, наглухо завешенная со всех сторон расшитыми пологами, — и это значит, что везут в ней юную жену в дом мужа после завершения свадебного обряда. Приветственным и благословляющим жестом поднимает руку царевич и скачет дальше, скачет, не сдвигаясь с места, — все, кто ему встречается, проплывают по сцене слева направо. Вот он видит, как заклинатель змей пытается укротить кобру, заставляя ее подчиниться ритму напевов его дудки. Не желает кобра подчиняться, потому что это не простая серая или коричневая кобра, это «царская» кобра, черная, как ночь, и беспощадная в своем гневе. Ее нельзя подчинить, ни одному смертному это не дано, и мгновенно гибнет неразумный заклинатель от первого же ее укуса. А затем перед скачущим воином появляется танцовщица. Она пленительно изгибается, пластично заламывает над головой руки.

— ...Нет, вы только посмотрите, ведь совсем как живая! — неожиданно восклицает кто-то возле меня по-русски.

И я мгновенно возвращаюсь из мира своих воспоминаний на московскую землю, в зал выставки индийских художественных ремесел. Время действия — сентябрь 1977 года. Именно действия, так как на выставке были не только показаны произведения художественного ремесла Индии, что само по себе уже является незабываемым зрелищем, — посетители ее увидели, как работают народные мастера: резчики, ткачи, кукольники.

На глазах у всех создавались многоцветные ковры, узоры которых, как чудо, рождались среди грубых нитей, натянутых на самодельную деревянную раму станка. Источники чуда были всем ясно видны — бобины с цветными нитками, рядком стоящие на полке этого станка, полоска бумаги с шифром узора, прикрепленная перед глазами мастера. Но руки с такой быстротой вывязывали цветные узелки и обрезали нити круглым острым ножом, что глаз не в состоянии был уследить за движениями.

Рядом — резчик по слоновой кости. Ну кто не знает, что Индия издревле славится резными изделиями, что еще в Римской империи они шли на вес золота. А вот как их делают — это москвичи увидели впервые. Сидит человек в традиционной белой индийской одежде, сидит, скрестив ноги, придерживает левой рукой положенную на колени пластинку слоновой кости, а в правой у него острый металлический резец с деревянной ручкой. И все. И снова глаз не успевает за рождением тонкого кружева, витого-перевитого белого узора из стеблей, листьев, цветов и бутонов, стилизованных, причудливых, но индийских, таких индийских, что ни с чем не спутаешь.

...Кукольник закончил представление, вышел из-за ширмы. Все его окружили, благодарили, восхищались, аплодировали. Не понимая ни слова по-русски, он белозубо улыбался, кланялся всем и повторял то, что успел выучить, — «спасиба, товарищ, спасиба».

И память снова унесла меня в белый горячий город Удайпур. Там находится центр индийского народного искусства, созданный и возглавляемый любителем, знатоком и неутомимым собирателем, профессором Д. Л. Самарой.

В тот день во дворе центра сидели и работали мастера. Узорная тень деревьев передвигалась по их тюрбанам, рубашкам и рукам, по рукам, которые стремительно и уверенно обматывали ватой каркасы из палочек и обвязывали ее веревками, обтягивали выкроенными из плотной ткани и узорно вышитыми «шкурами». И выстраивались на циновках возле мастеров многоцветные слоны, верблюды, кони, быки.

В другом углу двора «рождались» марионетки-люди. Одни мастера быстрыми и четкими движениями вырезали из дерева головки мужчин, отороченные бородками, и меньшие по размеру и более тонкие по форме—женщин. Другие рисовали лица и ставили головки на просушку, третьи делали тугие тряпичные тела, прикрепляли к ним головки, руки и ноги, наряжали кукол в яркие платья: женщин — в длинные кофты и широчайшие «цыганские юбки», мужчин — в кафтаны и штаны. Я сидела на циновке под деревом и молча следила за этим чудодейством и представляла себе, как пойдут эти фигуры странствовать по дорогам Индии, как тысячекратно оживут они во время представлений.

И мелькнула тогда у меня мысль — а может быть, истоки неуловимой, естественной виртуозности народных мастеров в том, что секреты ремесла передаются из поколения в поколение, и поэтому в каждой наследственно-профессиональной группе дети уже как бы «запрограммированы» на «свое» творчество?

...Но вот мастер натягивает кусок ткани на деревянную раму, присматривается к нему, и, чувствуется, что в это время он видит всю картину, которая сейчас будет создана именно на этом куске ткани, в полном соответствии с размером, формой и назначением будущего изделия. Так где же граница между понятиями «ремесленник» и «художник»?

Нет, конечно, одними техническими секретами и навыками здесь ничего не объяснишь. Как невозможно объяснить, откуда это чувство глубокого покоя, которое меня охватывает всегда, когда я сижу рядом с работающим мастером...

Изготовление кукол — один из самых древних и одновременно развитых сейчас жанров искусства Индии. Декоративные фигурки стали как бы бытовыми параллелями храмовых скульптур, что столетиями являлись своеобразной каменной летописью, повествующей о жизни и верованиях людей давно минувших эпох, об их одеждах, украшениях, танцах, музыке, обычаях и занятиях. Фото автора

Хрупки и недолговечны творения народного искусства» Но то, что хранится в музеях или в частных коллекциях, выглядит как нескончаемый фильм, кадр за кадром разворачивающий перед зрителем неисчерпаемую панораму народной жизни. И дело не только в том, что, как. принято говорить, мастера изображают людей в процессе труда — пахарей, пастухов, ремесленников, водоносов, торговцев, возчиков, охотников и так далее. А сами герои — конкретно-назидательны, отражают или восхищение изображаемыми персонажами, или гневное их осуждение, или почтительное или остросатирическое к ним отношение, являются как бы простыми и доступными букварями жизни. Все неизмеримо сложнее.

Огромное место отводится изображениям женщин — этих, как говорят в Индии, «богинь домашнего очага». Женщины с детьми и без детей, женщины в обществе мужа и родных, женщины, занятые доением коров, сбиванием масла, отвеиваньем зерна, ткачеством, вышивкой и другими домашними работами; женщины, несущие на голове сосуды с водой, играющие на музыкальных инструментах, танцующие, украшающие себя цветами, просто стоящие в красивых позах.

В недрах каждого племени, каждого рода, да и каждой семьи веками сохранялись культы своих, самых любимых богинь-матерей. И поэтому изображений их не счесть. Но не случайно символических изображений матери доброй, матери-покровительницы, матери, всегда готовой защитить и оберечь людей — каждого из них! — как своих родных детей, больше, чем изображений матери гневной и карающей.

Образ такой женщины, нежной, грациозной, «украшенной блеском своих добродетелей, как сияньем алмазов», любящей и охраняющей от любой напасти, всегда пытался создать каждый из индийских мастеров. Это могла быть богиня, покровительница людей (и особенно — детей), полей и лесов, рек и колодцев, диких и домашних животных, а могла быть и просто земная женщина, обладающая теми же качествами, — это не играло роли.

Вот богиня Лакшми, богиня счастья и красоты, жена бога справедливости Вишну, сидит у его ног, в то время как он покоится на спине извечного змея в бескрайних водах вселенского океана. Она сидит, любуясь супругом, и, нежно касаясь руками его стоп, сидит, оберегая его покой, его сон. Эго воплощение идеального отношения жены к мужу, и именно так воспринимают индийцы подобные изображения.

Вишну не раз появлялся на земле, чтобы уничтожить Зло и поселить Правду среди людей. И каждый раз Лакшми воплощалась в земную женщину, его супругу. И каждый раз всем своим образом жизни, мыслями, чувствами, поведением служила примером, которому должны подражать истинные жены.

Одно из таких ее воплощений — Сита, супруга юного царевича Рамы, облик которого принял Вишну, чтобы уничтожить самого страшного из демонов зла и насилия — десятиглавого Равана.

Как только в любом городе или деревне, куда я приезжала, люди узнавали, что я написала на далеком русском языке пьесу по мотивам эпоса о Раме и Сите, мне сразу стремились показать все, что связано у них с этим эпосом, — будь то театральные и танцевальные представления или же произведения местных мастеров. Каких только фигурок я не видела! И до чего же точно знает каждый житель Индии свой любимый эпос. Вот Сита сидит у ног любимого супруга, а вот она, гордая и счастливая, рядом с ним на троне. В другой композиции она следует за ним в изгнание, неуклонно стремясь, как и должна стремиться каждая жена, разделить с ним горе, как делила радость. Затем Сита возле лесной хижины украшает мужа гирляндой из свежих цветов, потом в горе и ужасе отворачивается от Равана, который похищает ее, волшебством заманив Раму далеко в лес. А кто эта хрупкая, нежная женщина, смело вступающая в пылающий костер? Тоже Сита, освобожденная Рамой, Она доказывает мужу и всему миру, что осталась чистой, даже пробыв столь долго в плену у властного демона. Если же не чиста, то пусть огонь испепелит ее! И огонь ее не испепелил.

Не берусь даже пытаться очертить тот, говоря языком науки, ассоциативный круг представлений, что возникает у каждого индийца, когда он видит материальное воплощение этого мифа. Но чисто по-человечески не могу не ощутить необъяснимое словами, нерасчлененное единство сказочной фантазии, умения обобщать в символических образах свои представления о добре и зле, о нравственности и греховности, веры в победу правды над несправедливостью — с любым конкретным проявлением каждодневной жизни.

Одна из земных ипостасей бога Вишну — пастух Кришна. Две земные женщины сопутствуют ему в жизни: одна пастушка, Яшода, стала его приемной матерью, другая — Радха — возлюбленной.

Кришну, пастуха, ставшего впоследствии царем, в Индии любят. Особенно женщины. И нет такого индусского дома, где не было бы изображения Кришны: или ребенком — вместе с Яшодой, или юношей — вместе с Радхой.

Яшода (или, как произносят в современной Индии, Ясода) считается воплощением всепрощающей материнской любви. Поэтому чаще всего выбирают сценку, когда маленький Кришна, который очень любит свежесбитое масло, думая, что Яшоды нет дома, позвал к себе друзей-пастушат, запустил руку в кувшин, вытащил оттуда только что приготовленное масло и роздал его друзьям, не забыв при этом и себя. А Яшода, застав сына за этим занятием, тихонько притаилась за дверью и любуется им. Именно этот эпизод из детства Кришны особенно нравится индийцам, и в дни весеннего праздника, посвященного ему, можно видеть, как для уличных мальчишек высоко подвешивают сосуд с маслом, а они, взбираясь друг другу на плечи, устраивают иногда живые пирамиды до второго-третьего этажа, чтобы, добыв масло, тут же его съесть.

Народное творчество — и устное и рукотворное — как бы подчеркивает великую «человекообразующую» силу атмосферы любви и доброты, что с детства окружала Кришну.

Кришна стал пастухом. И поэтому там, где изображается Кришна, почти всегда присутствуют коровы — то отдыхающие на лугу вокруг него, играющего на свирели, то бредущие вслед за ним в деревню. Но не только корова, священное животное божественного пастуха, вошла в индийское искусство как самостоятельный объект изображения. Она лишь символ темы живой природы, на редкость многогранной и многозначительной.

Готовые вещи мастера тут же продают сами или реализуют через свои кооперативы. Фото В. Хоменко

Изображения диких и домашних животных, птиц, рыб, змей, ящериц и любого другого существа, игрушки и просто декоративные куклы всегда выполнены так, что каждая красивая от природы или чем-либо привлекательная черта животного обязательно подчеркивается, да, кроме того, к естественной красоте добавляется еще орнамент, наносимый на фигурку росписью, вышивкой.

И не случайно в основе воспитания детей в каждой индийской семье лежит простая, общедоступная мысль, которая сводится вкратце к убеждению, что если с двухлетнего возраста мальчик усвоит, что нельзя мучить и убивать живые существа, то в восемь лет он будет добр к младшим, а в дальнейшем всегда будет щадить всех, кто слабее его, — женщин, стариков. Такая система формирования личности имеет прямым результатом то, что индийцы очень бережно относятся к детям, к старшим или больным людям, природе, животным.

Так «высокий», «волшебный» мир мифов, легенд, сказаний, в основе которого — обожествление оберегающей и любящей женщины как плодоносящей силы, порождающей все живое, становится неотделимым от каждодневной, конкретной жизни народа. А неизменная триада народного искусства «Мужчина — Женщина — Природа» как бы сохраняет связь времен и поколений, ибо учит Человека понимать Человека, осознавать и свою роль в обществе и Природе, и свою ответственность перед . обществом и природой.

...Много раз я останавливалась на улицах возле мастеров, работавших около своих лавок, и, как завороженная, смотрела на набивку тканей. Расстеленная на длинном столе материя была размечена почти незаметными точками, определявшими места нанесения узора. Прикосновение к краске штампом и — хлоп-хлоп-хлоп им по точкам — вот уже возникли коричневые контуры птиц. Другими штампами по другим краскам и снова — хлоп-хлоп-хлоп — без промаха, без ошибки: у птиц появились синие спинки, головки и пятнышки на хвостах. Опять тот же быстрый ритм хлопков, и птицы запестрели желтыми грудками и лапками. Четвертый штамп окружил птиц красными цветами, а пятый — зелеными листьями. Линия в линию, ничего не смазано, ничего не сдвинуто.

И не случайно в древнеиндийском трактате сказаны слова, как бы отметающие все кастовые, сословные границы: «Рука ремесленника всегда чиста...»

Н. Гусева, кандидат исторических наук

Просмотров: 4601