Такой разный Сингапур

01 июня 1978 года, 00:00

На гравюре изображен Сингапур середины прошлого столетия. Две фотографии внизу запечатлели улицы сегодняшнего Сингапура.

На залитой тропическим солнцем городской площади у подножия башни с часами стоит черная чугунная статуя худого человека со скрещенными на груди руками. Если пройти влево, туда, где бурая вода речки тихо бьется о стенку набережной, глазам предстанет такая же статуя, но уже в белом камне. На постаменте — надпись: «На этом историческом месте 29 января 1819 года высадился сэр Томас Стамфорд Раффлз и прозорливо переменил судьбу Сингапура, превратив его из крошечной рыбацкой деревушки в огромный порт...»

Так и было. После сделки, в результате которой остров стал собственностью Ост-Индской компании, деревушка с несколькими десятками жителей обернулась портом. С невероятной скоростью сколачивались причалы, склады, пакгаузы. Город еще не был нанесен на карты, а сюда уже хлынули толпы людей всех национальностей и профессий. Свободный порт у входа в Малаккский пролив сулил тысячи возможностей и для изгнанников, искавших приюта, и для безработных, жаждавших найти занятие.

Город Льва (1 О происхождении названия Сингапура подробно рассказано в очерке Ю. Савенкова «На семи ветрах» (см. «Вокруг света» № 11, 1974 г.).), Сингапур, еще не был признан официально (в Лондоне шли переговоры между Голландией, считавшей пока территорию острова своей, и Англией, уже понявшей, какие доходы может дать будущая колония), а население его наращивало новые тысячи людей.

Сказочный рост города-порта объясним легко: корабли, плывущие из Тихого океана в Индийский, чаще всего идут через Малаккский пролив. Тут-то и ждал их Сингапур: отдых, пополнение запасов воды и продовольствия, склады, магазины... Город, родившийся на острове на скрещении морских путей, стал конгломератом различных культур Азии. Люди, которые стекались сюда из Индии и Китая, привозили в память о родной земле свои книги, обычаи, своих богов, — а берегли это так, что традиции, подчас умирая на родине, выживали здесь. Выжив, перемешивались самым необычайным образом. И давно уже с чьей-то легкой руки Город Льва получил имя «этнографического музея Азии». Я прожил в Сингапуре год, стажируясь в университете Южных морей. Срок — и большой и маленький, как посмотреть. Достаточно большой, чтобы полюбить этот город, и слишком маленький, чтобы претендовать на роль гида «музея». До сих пор в памяти несхожие картинки жизни индийцев — носильщиков кавади, малайских рыбаков, китайских рикш. Каков же Сингапур? Разный... Это невнятное на первый взгляд слово — пожалуй, самая точная характеристика города, где я жил и учился.

Трехликий Субраманиам

В тот день Сингапур вдруг сразу стал индийским. На улицы вышли сотни мужчин в цветных узорчатых рубашках, женщин в сари, украшенных гирляндами жасмина. Цветы свисают с кровель храмов, усыпают тротуары, плавают в больших ведрах с напитками. Праздник называется Тайпусам. Его отмечают каждый год в дни полной луны десятого месяца. В тамильском календаре этот месяц носит имя «Тай». А «Пусам» — название звезды, перед которой в определенный день проходит Луна. Вот и получается — Тайпусам. Интереснейшая особенность праздника — это ритуал, связанный с кавади.

Такой разный Сингапур

...По улице движется плотная толпа людей — над головами мелькают руки с фотоаппаратами. В центре толпы — еще выше фотоаппаратов — плывет, покачиваясь, большое ажурное сооружение — нечто вроде полукруглой клетки из металлических прутьев, увенчанной изображением бога Субраманиама. У бога три зеленые слоновьи головы с красными глазами, и олицетворяет он добродетель, юность, отвагу, силу... Железная клетка — это и есть кавади. Она украшена пальмовыми листьями, цветами, павлиньими перьями (павлин — «личная» птица Субраманиама, его часто изображают верхом на ней, с золотым копьем в руке). Завороженно смотрел я на носильщика кавади: руки его были прижаты к бедрам, а изогнутые дугой железные прутья, поддерживавшие конструкцию, впивались прямо в тело: в грудь, лопатки, плечи...

Индиец идет осторожно, словно канатоходец, — балансирует под железным сооружением: уронить его — позор, который можно будет смыть только через год, в следующий Тайпусам, опять-таки водрузив на себя кавади. Потрясенный увиденным, я не сразу воспринимаю, что вопли толпы, хлопки в ладоши и звон колокольчиков подчинены единому ритму и человек с клеткой идет, чуть пританцовывая. Щеки его насквозь проколоты острой стрелой, кожу пронзают серебряные крючки и иголки — так доказывается истинность веры.

Добровольный мученик со 112 иглами под кожей, шагающий пятикилометровым путем от храма Перумаль на Серангун-роуд до храма Шри-Дхандаютапани на Тэнк-роуд, — отнюдь не фокусник. Это инспектор портовых складов Вхаскаран, давший обет нести кавади в честь бога Субраманиама. И другие мужчины, тащившие на себе в этот день «Склаву кавади», «Идумбан кавади», также выполняли обеты. Кто-то взвалил на себя клетку в благодарность за полученную работу, кто-то замаливал совершенный грех, третий доказывал свою верность Субраманиаму. «Мой» же индиец, как я узнал позже, таким образом выражал благодарность за выздоровление своего больного сына. И если мученик почувствует боль, если из-под иглы польется кровь — значит, «вера его не тверда».

Процессия пересекает канал Стамфорд и движется по Форт-Каннинг-роуд, очищенной от транспорта. Полиция в поте лица загоняет зрителей за канаты: толпа чего доброго может помешать выполнению обета.

Мне повезло: я оказался в кучке людей рядом с кавади. Поэтому за канаты меня загнать не успели, и почти весь путь я иду следом, наблюдая, как время от времени младший жрец выдергивает у Бхаскарана одну-две иглы, и я вижу, вижу собственными глазами, что они отточены, входят в тело глубоко и на месте уколов не показывается ни единой капли крови.

Когда процессия подходит к храму, из разных улиц показываются новые железные решетки — вторая, пятая, двенадцатая... Носильщики кавади выстраиваются в очередь перед храмом, где состоится торжественное богослужение и подношение даров статуям богов.

Как получается, что индийцы идут километры и «не замечают» впившихся в тело игл и прутьев? Трудно дать объяснение этому феномену. Известно, что две-три недели перед праздником индиец соблюдает строгий пост, готовя себя к подвигу во имя веры. Известно, что утром в день Тайпусама носильщик кавади совершает особый ритуал — возможно, своего рода сеанс аутотренинга. Известно, что специально назначенный человек, помогающий носильщику надевать кавади, — мастер своего дела, и всю операцию он старается провести так, чтобы причинить как можно меньше страданий. Судя по всему, в. ту минуту, когда в тело вонзаются металлические стержни, человек уже находится как бы в полусне. Наконец, есть признание одного из героев дня — Бхаскарана, которого не оставили вниманием местные репортеры: «Это похоже на то, как если бы вы увидели вдали маленькую звезду, которая вдруг начинает расти и становится больше и больше, и вот она уже окутывает тебя, а потом... потом уже ничего нельзя вспомнить».

Не меньшее удивление вызывает и облик «виновника торжества» — бога Субраманиама (его еще называют Веланом, Муруганом, Кумараном и т. д.). Все дело в том, что традиционно он изображается не со слоновьей головой, а с самой обыкновенной человеческой, как можно судить, например, по его скульптуре в храме Манмата Карунешвера. Вот старший брат Субраманиама, бог мудрости Ганеш, — другое дело. У него голова действительно слоновья, правда, одна, зато рук — две пары. Праздник Ганеша тоже существует, он проводится в Индии (и в Сингапуре) в апреле — мае, но на Тайпусам совсем непохож. В этот день индийцы лепят из сырой глины фигурки, втыкают в них крошечные зонтики и бросают в океан. С другой стороны, праздника Субраманиама в Индии уже не встретишь: специальным указом правительство запретило носильщикам кавади уродовать себя, загоняя под кожу металлические иглы и прутья. Возможно, обычай этот сохранился в одном только Сингапуре, и то видоизменившись: облики братьев-богов слились в один образ, но на порядок церемонии это, впрочем, нисколько не повлияло.

Банановая деревня

Ежедневно в одно и то же время — в три часа с минутами — в коридоре нашего студенческого общежития раздавался певучий крик: «Яо май сянцзяо?.. Яо май сянцзяо?..» Медленно приближаются шаркающие шаги, и мы отпираем дверь. На пороге — смуглый дьяволенок с живыми хитрющими глазами. Национальную принадлежность его определить довольно трудно: мы-то знаем, что это малаец, но с таким загаром он мог бы сойти даже за негритенка. Мелодичный же призыв его на китайском означает: «Не хотите ли бананов?» Все правильно: университет восточный, и маленький торговец прилежно старается использовать наличный запас одного из «местных» языков. Мальчуган обходит все комнаты общежития, с плавной интонацией повторяя свой клич. Конечно, бананами в городе удивить трудно — на то он и «банановый» Сингапур, их полным-полно в любой лавке. Но мальчишка уже основательно изучил секреты коммерции и прекрасно знает, что если товар сам приходит на дом, то удержаться от покупки практически невозможно. Именно по этой причине я каждый день в начале четвертого вкушал никогда не надоедающие нежные плоды.

Вскоре дьяволенок появился с новым запасом и направился в другие корпуса. Через несколько часов он устало тащится с пустой корзинкой по тропинке к роще, где тихо покачивают вершинами пальмы и шелестят светло-зеленые двухметровые листья банановых деревьев...

Словом, с бананами вопрос был решен в общежитии раз и навсегда, но вот за прочими фруктами я отправлялся на рынок, каждый раз испытывая истинное наслаждение от прогулки. Идешь по городским базарным кварталам, и по обе стороны висят все те же огромные янтарные гирлянды. На фруктовых лотках товар разложен по квадратным ячейкам, и солнце высвечивает чистые, сочные краски этих разноцветных шахмат: красные и зеленые квадраты яблок, желтые — груш и лимонов, оранжевые — апельсинов, выше висят лиловые кисти винограда и оливковые плоды дуриана, в корзинах — кокосы, ананасы.

Правда, апельсины в Сингапуре привозные, и на больших желтых лимонах стоит штамп: «Калифорния, США». Но бананы, кокосовые орехи, а также дуриан, папайя, маленькие лохматые рамбутанчики, похожие на каштаны, — все это растет на острове. Как растет и где? Задавшись этим вопросом, я пошел однажды по следам «бананового мальчугана» в рощу: пальма растет там, где живет человек, и, значит, в лесу — малайская деревня.

Позже я узнал, что таких деревень на острове осталось совсем немного. Может быть, и этой недолго жить — университет в трехстах метрах, а территория его расширяется..

На холмах нет душных сырых зарослей, которые сейчас так активно истребляются в низинах (совсем недавно там был застрелен последний крокодил). Меня окружает сухой горный лес, и ярко-оранжевая дорога под ногами растрескалась, как туркменский такыр. Дорогу перебегают ящерицы, в разноцветных зарослях летает какая-то совершенно невероятная бабочка, буйное солнце слепит глаза...

Деревня возникает неожиданно — без всякого порядка в лесу стоят хижины: некоторые ветхие, покрытые тростником, — кажется, стены вот-вот обрушатся. Есть и новые домики: лакированное дерево, шиферная крыша, стекла в оконных переплетах, невысокие сваи...

Тонкие стены домов чисто символичны: защищают от солнца и дождя — и на том спасибо. Иногда между стеной и полом — промежуток сантиметров в сорок, и в эту щель свободно может пробраться курица. Неторопливо слоняются между пальмами дворняги, благодушно косясь на меня сонными от жары глазами. У стены дома стоит запыленный мотоцикл. На ветвях раскидистого дерева — вешалки с сохнущими рубашками.

А вокруг домов и между ними буйно растет то, что десятилетиями обеспечивало жизнь деревне: светло-зеленые бананы с желтыми гроздьями плодов, высокие кокосовые пальмы. Чуть дальше я набрел на плантацию «лаймов» — так называется разновидность цитрусов — низенькие деревья с крошечными плодами зеленого цвета. Здесь же росли деревья «мугуа» — древесной тыквы, сладкой сестры нашего кабачка, и наконец — дуриан, «король фруктов». Кто-то сказал, что его можно или ненавидеть, или боготворить, третьего не дано. Запах, который слышен метров за десять, действительно способен вызвать чувство отвращения, но я знаю немало людей, которые не могут сдержать восторг от вкуса дуриана.

Деревня выглядела вполне благополучной, даже процветающей. Наконец-то мне открылась и малайская сторона жизни Сингапура. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что селение с фруктовыми плантациями — явление, в сущности, не типичное для местных малайцев. Рыболовство — вот традиционное их занятие, и настоящий малайский Сингапур — на берегу океана. Здесь стоят хижины на сваях — келонги, в которых издавна живут рыбаки, выходящие в Сингапурский пролив на легких суденышках. Правда, в последние годы рыбакам приходится туго,: у моря сооружаются новые доки, верфи, и келонги порой падают, сносимые бульдозерами. А те, что смогли удержаться под натиском растущего порта, превращаются в морские «дачи»: сюда приезжают на моторных лодках половить рыбу, позагорать.

Порт играет двойную роль в жизни сингапурских малайцев. С одной стороны, он наступает на прибрежные свайные селения, но, с другой, он и привлекает жителей, которые не мыслят своего существования без моря, привлекает, требуя рабочую силу. Сюда по-прежнему стремятся безработные из штатов Малайзии, надеясь устроиться в доки и на верфи и тем самым пополняя малайскую составляющую многонационального Сингапура.

А банановая деревня?.. Что же, деревня по-прежнему стоит в роще недалеко от университета. Здесь, как и в некоторых других местах на острове, неунывающие малайцы вдали от промышленных районов возделывают щедрую землю, дарящую тропические плоды.

«Прекрасный мир»

Есть в одном из уголков Сингапура квартал, имя которому — «Мэй шицзе», что на китайском означает «Прекрасный мир». Названию удивляться не следует: китайцы любят давать районам, где они живут, звучные, пышные имена. Здесь никогда не встретишь квартала, скажем, «Юдоль скорби», даже если никакого другого названия он не заслуживает. Это обязательно будет «Уголок счастья» или «Приют радости». Вот и «Прекрасный мир»: бродишь в .затхлом полумраке от висящих над головой навесов, прикрывающих вход в закопченные кабачки, и постоянно натыкаешься на скопления лавочек, прилавков, магазинчиков, на заведения, которые иным словом, кроме как «притоны», не назовешь... Очевидно, в свое время это было довольно красиво: прямоугольные кварталы, ровные ряды белых свежих двухэтажных домиков, новенькие крыши из красной черепицы, только что повещенные вывески с иероглифами. Но через десятилетия дома одряхлели — нищета, как известно, старит вдвое, — прямые линии стерлись и нарядные когда-то улицы превратились в каменный лабиринт.

Полной неожиданностью для меня было, завернув за угол стеклянного небоскреба, через минуту очутиться в старом Китае. Узкие улочки, по которым везут тачки с овощами и едут велорикши в выцветших пижамах и пробковых шлемах; сплетение пожарных лестниц; трава и деревца на крышах; тощие коты, пробирающиеся по кровле. Иногда в черном провале окна под крышей, между двумя потемневшими от времени деревянными ставнями, можно увидеть коричневое сморщенное лицо седой старухи — древней, как полустертые иероглифы, высеченные когда-то на стенах домов.

И оживают строки Лу Синя: «В домах китайцев средней зажиточности — жара. Люди полуголые и босые. Тут и коромысла с едой, и звуки хуциня, и стук мацзяна, и игра патефона, и бочки с нечистотами».

Правда, хуцинь и патефон былых времен уступили место более современной аппаратуре, но звучат в квартале Все те же протяжные китайские мелодии.

В солнечный день на подоконниках проветриваются матрасы, из окон торчат длинные шесты, на которых сушится белье. Солнце едва пробивается на тротуар сквозь разноцветные лоскуты.

Я шел вдоль лавок и только успевал поворачивать голову, стараясь удержать в памяти торговый облик китайского квартала. Книги, чемоданы, пластинки, куры... Спиртное: на одной полке «Наполеон» и китайская водка со змеей в бутылке. Мелочная лавка — лапша, соевый соус, жевательная резинка, дешевые сумки. Вдруг волна изумительного запаха: чайный магазин, где есть любые сорта — от английского «Эрл Грэй» до смесей, изготовляемых по старинным китайским рецептам. Кабачок столиков на семь-восемь. Над кабачком надпись: «Ресторан господина Ши».

Конечно, «суп из трех ароматов» или «борьбу тигра с драконом» здесь не найдешь — это большая роскошь, — но сесть за столик можно смело: китайский повар никогда не накормит невкусно. Даже самая обычная лапша с креветками и зеленью или цыпленок с рисом будут удивительно хороши.

Индийские женщины в сари — обычное явление на улицах Сингапура. А вот китайцев, играющих в мацзян, увидишь в городе нечасто: с недавних пор эта азартная игра запрещена.

Хозяин колдует у надраенной по блеска жаровенки. На стене — рекламный плакат, предлагающий зубную пасту или шоколад. И вдруг в углу замечаешь свиток с ликом древнего китайского мудреца, перед которым горят курительные свечи... «Здесь, за несколько тысяч километров от родины философа, умершего в пятом веке до нашей эры, горят золотом иероглифы, образующие известную фразу: «Не беспокойся о том, что люди тебя не знают, а беспокойся о том, что ты не знаешь людей».

Выйдя из ресторана, иду дальше. Новая лавочка — новый запах; китайская аптека. Китайская потому, что, кроме витаминов, пенициллина и тому подобных достижений науки, лежат здесь женьшень, оленьи панты и даже «рог единорога». Кто таков единорог, совершенно неясно, но рог лежит на видном месте: желтый, твердый, завитый винтом. Принадлежал он скорее всего нарвалу, хотя кто знает? Китайская традиционная медицина, секреты которой передаются из поколения в поколение, в Сингапуре не умирает. Здесь есть школы по подготовке врачей китайской медицины, и назревает идея о создании такой же школы под руководством министерства здравоохранения.

...Это было случайно: трясясь вечером в автобусе, я увидел в окно зарево огней и темные толпы народа. «Прекрасный мир», обычно сонный и гибнущий, ожил. Под тентами горели гирлянды китайских фонариков, освещая товары. С шумом, музыкой, криками продавались рубашки, очки, ткани, магнитофонные кассеты, пластинки. Прикатили свои тележки торговцы сладостями, мороженым и водой, разожгли очаги хозяева кабачков. Окруженный толпой гадатель чертил на асфальте каббалистические магические квадраты с иероглифами. Моим глазам открылся традиционный ночной рынок — палатки и навесы, огоньки и запахи, протяжные мелодии, скачущий, какой-то даже «насморочный» говор и смех.

Может быть, я и поверил бы, что это действительно «прекрасный мир», если бы не знал других обстоятельств. «Чайнатаун» — «Китайский город» — это вотчина подпольных дельцов и торговцев наркотиками.

Именно в его кварталах в результате облав постоянно выявляются сотни наркоманов. Именно здесь то и дело раскрывают организации китайской мафии — подпольные банды. В 1974 году особый отдел местных спецслужб изловил 21 банду, в 1975 — 33, в 1976 — 34. За последние три года в Сингапуре было приведено в исполнение более 100 смертных приговоров за крупнейшие операции с наркотиками. Число преступлений, связанных с продажей и перепродажей героина, опиума, марихуаны, растет из года в год.

А чего стоит хотя бы одна из улиц «Чайнатауна» под недвусмысленным прозвищем «Воровской рынок»! Здесь не только сбывают краденое: тут изготавливают пиратским методом и продают кассеты, пластинки, пришивают ярлыки известных фирм на только что сшитые джинсы и рубашки. Вскоре после той волшебной ночи мне сообщили, что на «Воровском рынке» была произведена традиционная облава. Из захваченных у торговцев зажигалок, часов и тому подобных «мелочей» многие были сразу же опознаны владельцами — туристами или местными лавочниками...

Фотография производит странное впечатление, но все легко объясняется: брандмауер этого дома украшен росписью, а шесты с сохнущим бельем торчат из окон жилых помещений.

Что за экраном?

Было в средневековом Китае поверье: чтобы в дом не влетела потусторонняя сила, надо поставить во дворе каменную стенку-экран на прямой линии между воротами и дверью в комнаты. Считалось, что дух, проникший в ворота, ткнулся бы мордой в преграду и повернул обратно. Облететь же экран ему не по силам, поскольку согласно поверью духи летают только по прямой.

Почему речь зашла о духах? Скорее, не о них, а об экране. Том самом, который этих духов отражает...

Сингапур во многом зависит от туризма. А туристу, приехавшему сюда, нужны не только знаменитые магазины — ему требуется экзотика. Поэтому возят людей с фотоаппаратами к раскрашенным храмам, «кормят» национальными танцами... на подмостках кабаре; ставят у входа в отель бородатого пакистанца, одетого под великого визиря в полном облачении (на 35-градусной жаре!). Есть наконец шоу, где за 45 минут демонстрируются ускоренным темпом индийское заклинание змей, китайский «львиный танец», малайская борьба. Именуется это трехдолларовое представление труднопереводимым термином «Инстант Эйша» — «Мгновенная Азия», — термин тот же, которым называют быстрорастворимый кофе.

Все это — экран.

Как голодный дух, турист упирается в него носом и летит, отраженный, обратно по изведанному уже маршруту — остров Сентоза, магазины, индийский обед, китайский завтрак...

За экраном остается экзотика настоящая, нетоварная, неожиданная. Вот хотя бы «Саравак».

Там, где Букиттима-роуд дугой эстакады взмывает вверх, чтобы пропустить под собой Адам-роуд, за густой стеной колючих кустарников располагается это заведение: круг из каменных плит, в которые вмонтированы маленькие грибки — стулья, средние грибки на толстой ножке — столики, высокие тощие грибки — навесы для защиты от солнца. По краям круга кухоньки с шипящими очагами. Лавочки весьма замечательные: в каждой едва повернешься, но сколько всякого добра помещается буквально в четырех кубических метрах! Здесь плита с двумя конфорками, несколько кастрюль и сковородок. Над плитой что-то вроде стеклянного шкафчика, и в нем все меню хозяина: лапша, бутылочки с томатным, соевым и перечным соусами, огурцы и другие овощи, плошки с зеленью.

В одной из стен встроен маленький холодильник, и стоят там разные прохладительные напитки. Противоположная стена — полки с сигаретами, зубной пастой, сладостями, спичками. Это еще не все: под потолком на веревках висит гирлянда свежих газет и журналов.

Собственно, таких ресторанчиков-малюток в Азии множество. Но, пожалуй, только в Сингапуре можно, сев за каменный столик-гриб, увидеть прямо перед собой харчевенку с висящими близ очага сушеными, похожими на восковые муляжи, утками и красными китайскими колбасами. Справа доносится запах баранины из лавчонки, помеченной звездой и полумесяцем, а повернув голову влево, встречаешься глазами с сияющим индусом, колдующим над очагом. Три разных кухни — на выбор...

Туристы, вкусившие уже «экранной» экзотики, сюда, как правило, не добираются. Европейцев в «Сараваке» я встречал очень редко.

В конце концов нам стало знакомо каждое лицо, и нас — меня и моих друзей-студентов — считали своими. Продавец воды, мороженого и фруктов, китаец Ван, узнал, что мы говорим на «мандарине» — пекинском диалекте, — и с того дня мы регулярно обменивались приветствиями в традиционном духе: «Хао ма?» — «Хао, лаобань, хао» («Здоровы?» — «Здоров, хозяин, здоров»). Китайский язык просто-таки грамматически требует особой уважительности к старшим.

Был у нас и другой приятель — малайский юноша по имени Амин. Обязанности парня были несложны, но многочисленны: мыть полы и столы, разносить клиентам тарелки и бутылки, зазывать посетителей. Амин часто садился ко мне, брал сигарету и начинал серьезную мужскую беседу. Окончил он начальную школу и мог весьма сносно объясняться на английском. Говорил о Сингапуре, о малайской кухне, о своем будущем. Отец его работал на верфи, как и многие малайцы, но сам юноша вроде бы не испытывал сильного желания идти по следам отца. «Прикипев» к «Сараваку», он собирался остаться здесь всерьез и надолго.

— Мне осталось всего три года до совершеннолетия (для наглядности на край стола легли три пальца), и тогда я получу лицензию на торговлю. Представьте себе — я буду молодым хозяином здесь, в «Сараваке»!

— А во что это обойдется? — спрашиваю я, и в ответ слышу тяжкий вздох:

— Надо заплатить триста долларов (три пальца снова постукивают по краю стола, подчеркивая важность сказанного). И потом надо еще арендовать лавку, купить сковородки и все прочее... (отгибается четвертый палец, потом — нерешительно — пятый). Но я уже успел скопить сто пятьдесят пять!..

Рука Амина нерешительно повисает в воздухе.

Праздник. Индийцы Сингапура отмечают свой Новый год — по индуистскому календарю он приходится на апрель. Горят цветные фонарики, дымятся благовонные палочки перед изображениями Будды, Вишну. Мусульманские лавочки тоже украшены: по красным полотнищам вьется вязь цитат из Корана. В «Сараваке» — нарядный люд: индианки в праздничных сари, с цветами в волосах, малайцы, китайские школьники, солдаты, получившие увольнительные, полицейские, свободные от дежурства. Бегает наш знакомый «лаобань», таская по нескольку бутылок в каждой руке, носится запаренный Амин с порциями дымящегося сатэ — мясного блюда, плывет дым от жаровен, в воздухе витает острый аромат восточных пряностей.

И мне показалось: «Саравак» — это маленький слепок Сингапура, это причудливый срез всех национальных слоев Города Льва. Его не назовешь «быстрорастворимой Азией», потому что, может быть, главная особенность здешней жизни в том, что разные культуры и традиции, переплетаясь, вовсе не растворяются и не исчезают бесследно, как никогда не исчезнет очарование этого города.

Дмитрий Косырев

Просмотров: 6851