Кто разрубит гордиев узел?

01 июня 1978 года, 00:00

Случилось так, что в течение продолжительного времени я жил и работал в Дании. Жил в обычной городской квартире, снимая комнату; работал в одном из научно-исследовательских институтов Копенгагена.

Окна моей комнаты выходят в глухой каменный двор: он так узок, что из окна на четвертом этаже я не вижу его дна. Каждое утро спускаюсь во двор по винтовой лестнице. Зажженный наверху свет автоматически гаснет через несколько минут. Дверь мягко, но плотно захлопывается, и через старинные ворота (каждый вечер их закрывают в одиннадцать часов), минуя витрины булочной и овощной лавки, я выхожу на площадь Трех углов. Она похожа на равносторонний треугольник: геометрический эффект усиливается четкой разметкой — разделительными белыми линиями на трех пересекающихся здесь улицах. В центре стоит окруженная скамейками круглая каменная будка — тут продаются сигареты, газеты и разная мелочь. Рядом — автобусная остановка и большая велосипедная стоянка. Под табличками с номерами автобусов — схема маршрутов и карта города.

Город

Ночь спускается на Копенгаген незаметно. Когда Западная улица еще озарена багровым светом заходящего солнца, на прочих улицах и площадях города уже вспыхивают яркие неоновые огни. От ратуши, что стоит на центральной площади неподалеку от железнодорожного вокзала, на запад, север и восток расходятся три центральные улицы. Южной улицы нет.

Центр города сохранил свой старинный вид: живописные каналы с низкими мостиками, невысокие дома, узкие, лишенные зелени улицы-коридоры, — может быть, поэтому здесь нумеруют не дома, а подъезды. Город не растет вверх, несмотря на дороговизну земля, а растекается вширь. Пригороды, которые давно слились с городом, очень похожи друг на друга, а вот центральные улицы — каждая со своим лицом: отличаются не только застройкой, но и характером. Восточная улица тихая, зеленая и безлюдная. Западная — яркая, шумная и бесстыжая. Северная — нечто среднее между двумя первыми.

Строгет — стариннейший район Копенгагена, самый его центр, и прежде всего центр торговый. Улицы настолько узкие, что двум машинам, даже легковым, трудно разъехаться, поэтому движение транспорта здесь строго запрещено. Витрины магазинов слились в сплошную галерею. Многие товары — обувь, одежда — выставлены прямо на улице. Вот предприимчивый лавочник повесил себе на шею сапоги, ботинки ручной работы и расхаживает перед магазином, привлекая покупателей.

Кипучий Строгет — еще и место отдыха и прогулок для копенгагенцев. На тротуарах тут и там расставлены столики, за которыми сидят они с бокалами пива или кока-колы, наблюдая бесконечное течение толпы. Здесь же, в самых оживленных местах, выступают самодеятельные артисты: парень поет под аккомпанемент гитары, отбивая ритм на тарелках и успевая дуть в губную гармонику, укрепленную на специальном ошейнике; пожилой человек солирует на обычной пиле, причудливо изгибая ее и извлекая с помощью смычка томительные звуки. Перед музыкантами лежат чехлы от инструментов, где редко звякнет брошенная прохожими монета.

Почти в самом центре Строгета, неподалеку от старинного университета, расположена знаменитая Круглая башня, построенная Тихо Браге для астрономических обсерваций в 1642 году. На верх этой темной, похожей на столб башни ведет винтовая дорожка (не лестница — ступеньки отсутствуют). Со смотровой площадки в хорошую погоду далеко видно окрест.

Кажется, что город не меняет своего облика со временем. Все так же основной вид кровли — красно-коричневая черепица. Все так же возвышаются позеленевшие бронзовые вертикали старинных соборов и дворцов, некоторые из шпицев незнакомо витые, как, например, на церкви Спасителя. Лишь в порту появились огромные серебристые газгольдеры, да в центре столицы высится стеклянное здание скандинавской авиакомпании SAS. Небоскребов нет совсем, горизонт открыт и недосягаем, но больше всего привлекают, зовут вниз улицы, где движется изменчивый людской поток. Хочется войти в него и оставаться как можно дольше: ведь, как известно с давних пор, в один и тот же поток нельзя войти дважды...

Уличные музыканты — часто истинные виртуозы. Впрочем, к классу игры публика обычно равнодушна.

Христиания

Однажды на Западной улице меня остановила девушка — маленькая, светловолосая, в потертых джинсах и брезентовой куртке — и протянула листовку, на которой я, мельком бросив взгляд, поначалу разобрал лишь одно слово крупным шрифтом: БОГ. Я развел руками, но девушка заученным проповедническим тоном, так не вязавшимся с ее внешностью, начала объяснять, что она представляет молодежную организацию, которая помогает всем, потерявшим уверенность, обрести настоящую дорогу к счастью.

Она раскрыла огромную сумку и вытащила оттуда бумажку с текстами на английском языке.

— Я не англичанин, — сказал я.

— А откуда вы? Из Скандинавии? Из Швейцарии?

Мой ответ, что я из Советского Союза, не произвел на нее никакого впечатления. Кажется, в ее необъятной сумке нашлась бы листовка и для марсианина: она опять открыла баул и вытащила брошюрку, на обложке которой было написано по-русски: «Любовь к Христу — это не религия. Вступайте в организацию «Божьи дети».

Я перелистал эти несколько страничек. На глаза попалась фраза: «Изменение и гниение во всем я вижу, но духовный мир никогда не изменится, ибо бог есть дух, вечный и неизменный на небесах».

— А вы уверены, что духовный мир действительно не меняется? — спросил я, покосившись на откровенную витрину порнографического магазина, возле которого происходил наш разговор.

— О да, мы уверены, — чуть торопливо ответила девушка. — Мы многим возвращаем радость и счастье.

Я вытащил из кармана горсть мелких монет и отдал ей. Потом хотел спросить еще что-то, но она уже спешила дальше, на прощанье похлопав меня по руке. Лямка сумки тяжело давила на маленькое худое плечо.

Я машинально вертел в пальцах брошюрку и вдруг заметил, что из нее выпала какая-то бумажка. На белом картоне был нарисован смешной человечек с микрофоном и написано по-английски: «Клуб «трудных» ребят. Дискотека, радиомузыка, театр и прочее. Открыто по пятницам и субботам с восьми часов вечера. Бульвар Андерсена, 7».

Я долго собирался сходить в этот клуб, но все как-то откладывал и поначалу решил заглянуть в Христианию, которая, как мне казалось, несомненно, должна быть связана с клубом «трудных» ребят, однако представлялась куда более безопасным местом, во всяком случае, популярным среди туристов.

Витые башни церквей — одна из интересных особенностей облика Копенгагена.

Христиания — небольшой район недалеко от центра города, огороженный деревянным забором, за которым в заброшенных казармах расположилось нечто вроде анархической колонии — всего около тысячи человек. Вообще говоря, Христианией на картах города обозначен большой район в его южной, испещренной каналами и озерками части, но у большинства жителей это слово уже давно ассоциируется именно с маленькой колонией. Поселенцы, главным образом, молодежь, живут, не платя за квартиру (собственно, квартирами их жилища трудно назвать), нигде не работая. Словом, Христиания — один из наиболее противоречивых и очень выразительных уголков города, где странно переплелись стремление к простому, человеческому образу жизни и уродливость тунеядства.

...Когда я подошел к воротам, у которых неряшливо одетые молодые парни и девушки разложили для туристов самодельные украшения, то долго боролся с чувством неловкости, ощутив себя непрошеным гостем, к тому же подглядывающим через замочную скважину, но афиши на заборе настойчиво зазывали на музыкальный фестиваль. Да и обитатели колонии ничуть не выражали недовольства при виде цепочки туристов, тянувшейся от ворот к трехэтажному дому за пустырем, размалеванному яркими цветными пятнами. Я миновал ворота, пустырь с одиноким покосившимся деревянным столбом и оказался на неширокой улице, где между низкими, посеревшими от времени каменными казармами и деревянными бараками загорало местное население. Был теплый солнечный летний день, и люди лежали прямо у домов на асфальте. Посреди улицы возвышалась неопрятная куча разносортной одежды. Можно было подумать, что все общее: позагорают, оденутся, нацепив кому что попадется, и разойдутся. В дверях домов продавали пиво и бутерброды, повсюду шныряли бродячие собаки. Во многих окнах стекла выбиты, вместо них вставлены куски фанеры или обрывки алюминиевой фольги, но кое-где видны и цветы за аккуратными занавесочками. Все дома разукрашены надписями и рисунками, стены оклеены листовками и плакатами. Такова главная улица Христиании. Вокруг нее разбросано несколько трехэтажных домов, но большинство из них разрушены.

Подойдя к заросшему травой земляному валу, за которым начинался парк и виднелось озеро, я уже хотел повернуть назад, но вдруг увидел слева еще одну улицу — патриархальную, тихую, деревянную: одноэтажные деревянные домики с палисадничками в цветах, чистенькие лужайки и возделанные огороды, даже несколько теплиц, а в центре — высокая самодельная деревянная скульптура, похожая на языческого идола. Здешние обитатели — тоже члены коммуны, но выглядели они гораздо прибраннее и чище тех, что я увидел вначале. Дети играли на лужайках, не обращая внимания на туристов, молодые родители копались в земле или были заняты каким-либо ремеслом. Из открытого окна доносился стук швейной машинки. Здоровенный парень, сидя на низенькой скамеечке у порога своего дома, чинил обувь.

В фолькетинге давно идут дебаты о Христиании. Возникшая стихийно около трех лет назад, колония вскоре отвоевала право на жизнь и официально стала называться «социологическим экспериментом». Сейчас этот эксперимент становится все более неуправляемым, но, несмотря на специальное решение парламента снести казармы и на их месте построить дорогие дома для состоятельных людей, пока ничего не изменилось. Постановление парламента вызвало протесты молодежи. Более того, Христиания становится все более популярной, и не только в Дании, о чем говорят хотя бы надписи на воротах, сделанные на разных языках: «Мы — за Христианию!»

У велосипедов, как и у автомобилей, свои правила стоянки.

Выйдя за ворота и оказавшись в старинном респектабельном районе, я оглянулся в последний раз на «республику». Над казармой развевался государственный флаг, а по фасаду было написано белой краской: «Мы разрубили гордиев узел». «Неужели разрубили?» — не поверил я и в поисках ответа однажды вечером, захватив карточку клуба «трудных» ребят, поехал в центр города на бульвар Андерсена.

Скромная вывеска в форме стрелы с отогнутым вниз наконечником нашлась быстро. В небольшой комнате у стойки бара, где, кроме пива и воды, ничего не было, меня встретил добродушный парень, назвавшийся Йенсом. Я оказался одним из первых посетителей; хотя время было позднее, клуб пустовал. Взяв бутылку пива, неожиданно дешевого, я спустился в подвал — большой прямоугольный зал, освещенный неярким светом цветных ламп и свечей, горевших на столах в плоских стеклянных подсвечниках. В дальнем углу, перед сценой, закрытой плотным серым занавесом, висел экран. Тихо звучала музыка.

— Вы попали в неудачный день, сегодня нет мультфильмов, — сказал Йенс, — но есть хорошие диски.

Мое сообщение о том, что я из Советского Союза и зашел сюда просто ради интереса, несколько ошеломило его. Оказалось, я был первым русским гостем за все время существования клуба. Постепенно зал начал наполняться, и часам к одиннадцати собралось около двух десятков человек лет двадцати—двадцати пяти.

«Ты откуда?» — спрашивали у каждого входящего. Ответы были самые неожиданные: «Из Финляндии», «Из Италии», «Из Соединенных Штатов». Более точного места жительства не называл никто. Странное впечатление производила эта компания. Все скромно одеты, курят немногие. Сидят, разговаривают, слушают музыку. На сцене напевал что-то юноша, аккомпанируя себе на гитаре. Вдруг за соседним столом одиноко сидящая девушка закрыла лицо руками и тихо заплакала. К ней тут же подошел Йенс, ласково погладил по руке, и минут через пять, они уже читали маленькую красную книжечку, как я потом узнал, сокращенное издание Библии. Затем Йенс вновь подсел ко мне и рассказал, что два года назад занимался политической деятельностью, потом разочаровался.

— В чем же? — спросил я.

— Во всем, — был короткий ответ.

— Мы верим только в любовь, она принесет нам счастье, — сказал Йенс, помолчав, и в его проповеднической тональности, как v большинства «божьих детей», ноты «мы», «нам» звучали приподнято и фальшиво. — Мы помогаем всем. Вот и эта девушка пришла к нам, потому что верит в нас.

Он встал и вновь направился к нашей соседке, читающей Библию, а за моим столом уже сидел другой молодой человек, тоже датчанин — как выяснилось, скиталец со стажем: жил в Америке, Европе, Азии, Африке, нигде, впрочем, подолгу не задерживаясь. Звали его Бертель, он оказался тезкой великого датского скульптора Торвальдсена.

— Мы не гонимся за материальным благополучием, — сказал он. — Мы имеем все и не имеем ничего.

— Но ведь вы же пользуетесь результатами чужого труда, вы не можете жить без пищи, без крова, без одежды — значит, кто-то должен кормить, обогревать и одевать вас? — спросил я.

— Да, мы пользуемся, но берем ровно столько, сколько нам нужно. Например, в автобусе, если у меня нет денег, я прошу ровно столько, сколько мне нужно, — повторил Бертель, видимо, считая это своей большой заслугой. — Впрочем, прошу я не всегда. Иногда мы зарабатываем тем, что поем на улицах, распространяем листовки. Бывает, в нашу организацию вступают и богатые люди, которые хотят настоящего счастья.

Выложив это, мой собеседник взял гитару и пересел к двум недавно вошедшим шведкам. Желания

Реклама — это еще и «маленький театр».

продолжать разговор у Вертели не было. Люди здесь легко и свободно переходили от столика к столику, и никто не испытывал смущения, заводя новое знакомство. Я, например, не оставался в одиночестве ни минуты. Не успел уйти скиталец Бертель, как возле меня появился Уилли-американец. Он начал с того, что неодобрительно отозвался о своей стране; пожаловался, как там тяжело жить...

— Сколько всего «божьих детей»? — спросил я у него.

— Во всем мире, наверное, несколько тысяч, — ответил Уилли. — Немного, конечно, но скоро будет больше.

—И что же вы будете делать потом, когда вам исполнится, скажем, тридцать? — спросил я. — Стариков среди вас не видно.

— Зачем думать о том, что будет потом? Наверно, придется работать. Нас часто упрекают в том, что мы лодыри, но это не так. Просто мы не хотим работать на правительство, а хотим жить для себя.

— Но пока вы только берете от других, многие из вас получают пособия от государства. Что было бы, если б все стали жить так?

— Я не хочу жить, как все, — уклонился Уилли от прямого ответа. — Мы не занимаемся политикой...

Время подходило к двенадцати часам: клуб закрывался. Уилли проводил меня до дверей. У входа я задержался на минуту возле стола с листовками. Чего там только не было! Борьба бога и дьявола, бесовские козни, картинки на библейские сюжеты, не было только реальной жизни.

— Наши лидеры снабжают нас литературой, — с гордостью произнес американец. — Жаль, нет ничего на русском, — извинился он, а я подумал о таинственных лидерах, которые устроили эту «жизнь взаймы», помогая молодежи закрыть глаза на действительность и вести наивную игру в счастье. Многие юноши и девушки на самом деле считают, что они «разрубили гордиев узел», вовсе не догадываясь, что покровители их бездумного образа жизни затягивают узел мнимых свобод все туже и туже, и они никоим образом не заинтересованы, чтобы кто-то зачем-то этот узел рубил...

На следующий день я прочитал в одной из газет: «Хорошие новости ожидают тех, кого в Дании называют «голубым поколением». Христианию — свободный город в Копенгагене — нельзя разрушить, пока власти не переселят его жителей. Эта отсрочка — предварительная победа в пользу гражданских свобод в Западной Европе. Свободный город, борясь за жизнь, создал противоречие между официальным порядком и новой своеобразной децентрализацией. «Голубое поколение», собравшееся в свободном городе со всего мира, решило отстаивать свое право сообща».

Видимо, не очень проста жизнь в Дании, как это может показаться поначалу, хотя «божьи дети» — это еще не Христиания, Христиания — это еще не «голубое поколение», а «голубое поколение» — лишь небольшая часть всей молодежи.

Кто разрубит гордиев узел?

Демонстрация

Однажды в институтском буфете за ланчем, когда мы, как обычно, сидели большой компанией за одним столом и разговаривали (неторопливая беседа входит в обязательное «меню» ланча: считается, что традиция не спешить за едой способствует хорошему пищеварению и доброму настроению), я спросил у своего соседа по столу:

— Клаус, в городе появились афиши о первомайской демонстрации. Любопытно было бы посмотреть...

— Мало волнует, — ответил Клаусе — На демонстрацию я не собираюсь.

— Почему?

Вопрос несколько удивил Клауса.

— Лозунгами мир не переделаешь, да и вообще политика меня не интересует, — сказал он.

— Да, человеческую природу не переделаешь, — вступил в разговор Оле, студент-дипломник. — И вообще, главный закон жизни — конкуренция.

Понятно, что первомайскую демонстрацию я отправился смотреть в одиночестве.

Весной и летом в Филлед-парке, возле которого я живу, по субботам часто проходят фестивали: политические, женские, музыкальные... Праздники довольно однообразные. Перед трибуной на скамеечках или прямо на траве располагаются молодые люди, многие с детьми. Пьют пиво, некоторые гоняют мяч или просто подремывают на лужайке. Политические лозунги развешаны вокруг поля и молчаливо одобряются публикой.

Первомайский митинг заметно отличался от остальных — и не только цветом флагов или содержанием плакатов. Казался он спокойным, но все же что-то витало в воздухе — какая-то напряженность, настороженность. Непривычно много расхаживало полицейских, над головами кружился патрульный вертолет. Озабоченные молодые люди с красными повязками зорко охраняли ораторов и демонстрантов от фоторепортеров и фотолюбителей: участникам демонстрации подозрение в неблагонадежности может обойтись дорого.

В первомайском митинге явственно проявились многослойность и неоднородность политических течений. В сущности, единой демонстрации не было. У каждой партии своя трибуна, свои сторонники. Помосты разбросаны далеко друг от друга, и поэтому споров, бурных дебатов не возникало. И все-таки Коммунистическая партия Дании, чьи лозунги призывали к борьбе за мир, против господства монополий, за интернациональную солидарность, собрала самую многочисленную аудиторию — около половины из десяти тысяч человек, участвовавших в демонстрации.

Такой предстает Христиания: неизвестно откуда и неизвестно зачем движущиеся повозки, неизвестно куда направленные взгляды...

Долго еще после митинга меня не оставляла мысль: откуда такая индифферентность к социальным проблемам у моих коллег по научной работе? И как-то раз представился случай разобраться в этом, хоть ненадолго заглянуть за фасад благополучия.

Клаус пригласил меня к себе домой на ужин, когда мы задержались на работе. Он с гордостью показывал свой шестикомнатный особняк, водил по лестницам и коридорам, подвалу-мастерской. Жена Клауса воспитательница в детском саду, у них маленькая дочка. Свой первый взнос за дом мой знакомый накопил, находясь на стажировке в Америке. Как и все молодые люди, достигшие самостоятельности, Клаус живет отдельно от родителей и материально от них независим. Несколько лет ему предстоит жить в долг, отдавая практически всю зарплату за купленный в рассрочку дом. Мясо Клаус покупает у... отца, ютландского фермера: это немного дешевле, илтец доволен — меньше накладных расходов.

Стремление к предельной, может быть, даже показной самостоятельности рождает определенный стереотип поведения. Что бы ни случилось, Клаус всегда выглядит так, будто сегодняшний день — лучший в его жизни. Может показаться, что для датчан переживания вообще излишняя роскошь, но это, конечно, не так: не чувства сами по себе, а проявления их в любом виде мало свойственны датчанам.

Большинство молодежи идет по проторенной дороге, на которой указателями стоят символы материального благополучия: машина, дом, яхта.

Однажды у хозяйки дома, где я жил, собралась небольшая компания. Были датский студент, тоже квартирант, еще двое гостей. Раздался звонок, и вошла дочь хозяйки Луиза, молодая изящная женщина. Луиза спешила на какой-то вечер, но решила заглянуть к матери, чтобы показать последние рекламные журналы, где ей удалось заполнить собой несколько страниц. После того как мать с неподдельным восхищением и гордостью перелистала эти журналы, я тоже мельком проглядел их. Ив уважения к хозяйке я не задерживался на слишком неприличных с моей точки зрения фотографиях. И... оказалось, что обидел мать и удивил присутствующих. Мне тут же раскрыли журнал на самом импозантном снимке, где Луиза во всей красе и без единого покрова была изображена на берегу моря, и сообщили, что на одном этом кадре она заработала десять тысяч крон. Мать рассказала мне, что, когда годовалому ребенку Луизы потребовалась няня, на объявления в газетах долго никто не отзывался. Но лишь только стало известно, что няня требуется именно для ребенка Луизы Христенсен, от желающих не стало отбоя: все знают натурщицу как очень порядочную женщину из очень порядочной семьи. Ведь она зарабатывает несколько сотен тысяч в год!

Настроение молодежи определяется ее идеалами. Мода на затрепанные джинсы появилась в 60-х годах, тогда же начала множиться порнография, расцвела «свободная любовь», и в университетах вместо табличек «Курить, воспрещается» появились надписи «Запрещать запрещается». Но деньги как были, так и остались здесь единственным культом. Даже Христиания своим отрицанием культа денег подтверждает общее правило.

Такой предстает Христиания: неизвестно откуда и неизвестно зачем движущиеся повозки, неизвестно куда направленные взгляды...

«Страйк»

Начало дня не предвещало ничего необычного. Субботним утром электричка высадила нас в богатом пригороде, застроенном виллами и коттеджами. Возле станции на автобусной остановке было тихо и безлюдно — впрочем, это не сразу бросилось в глаза. Время шло, а автобусов все не было. Подъехал шофер такси, уже взявший пассажиров, и сообщил, что автобусов не будет. При этом он несколько раз повторил английское слово «страйк» (1 Strike — в английском языке имеет множество значений, например, это может быть и «удачей», и, что чаще всего употребляется, «забастовкой».), но мысль о забастовке почему-то упорно не желала лезть в голову: за полгода жизни в Дании сталкиваться с этим мне еще не доводилось.

К вечеру, порядком уставшие, мы вышли на Северную улицу. Хотелось просто побродить по городу, и не случайно мы оказались в этом довольно далеком от центра районе. Здесь расположено знаменитое кладбище, где похоронены Ганс Христиан Андерсен, Мартин Андерсен Нексе, Нильс Бор. Памятники первым двум очень скромны, но могила Нильса Бора производит впечатление: за оградой из чугунных цепей стоит высокий гранитный столб, увенчанный каменным лавровым венком, на котором сидит сова — символ мудрости.

Автобусы по-прежнему не ходили. Сидя на остановке, я заметил нечто необычное: на улицах появились пешеходы. Молодая парочка, посидев несколько минут на скамейке, обнявшись, двинулась дальше. Аккуратные старушки в белом отдыхали, тоскливо опираясь на палочки и поглядывая на проносившиеся мимо сверкающие машины. И наконец я понял, что сегодняшний «страйк» — это действительно забастовка. Сразу все встало на свои места: и слова шофера такси, и надписи на телефонных будках, и разговоры в столовой о предстоящем повышении цен на сахар, пиво, сигареты. Ведь объясняли же нам, что правительство решило поднять цены на предметы первой необходимости, чтобы хотя бы частично погасить высокий государственный долг.

Обычно забастовки проходят в определенные дни. Раз в год рабочие по согласованию между профсоюзами и администрацией могут бастовать без тяжелых последствий в случае неудачи. Но нынешняя забастовка была «незапланированной» и грозила рабочим огромными штрафами и увольнениями.

И снова тихая, безмятежная, «музейная» Дания показалась мне непонятной, по-прежнему незнакомой, словно и не провел я здесь несколько месяцев...

Копенгаген — Москва

Владимир Недорезов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5648