Пришедшие на каноэ

01 декабря 1979 года, 00:00

Пришедшие на каноэ

«Постарайтесь прибыть в Новую Зеландию не в дни уик-энда: в субботу и воскресенье магазины закрыты, а горожане стремятся выехать на природу», — советуют путеводители.

Но мы прибыли в Окленд именно субботним вечером. И когда воскресным утром вышли из гостиницы, нас поразило малолюдье на улицах самого населенного города Новой Зеландии, насчитывающего около восьмисот тысяч жителей.

Город был чист, как квартира сразу после генеральной уборки: по улице как раз ползла машина, увозившая мусор. Наводили чистоту два парня-маори — один стоял в кузове, второй бежал по кромке тротуара и бросал в кузов выхваченные из сетчатых корзин пакеты, туго набитые мусором. И хотя работали они слаженно, а машина ехала небыстро, парни были, что называется, взмылены.

Весеннее солнце то и дело уступало моросящему дождику. Но дождик не мешал маори, девушкам и парням, с равно пышной шапкой непокорных волос и равно облаченных в джинсы и широкие рубашки — «лавалава», с ярким цветком в волосах, занимать немногие уличные скамейки, что-то обсужлать, глазея на нас, туристов, только и оживлявших пустые улицы города.

Маори показались мне тоже гостями Окленда, хотя именно их предки на шесть столетий опередили «пакеха» (буквально «бесцветный» — так маори называют новозеландцев английского происхождения) в заселении Аотеароа — Страны Большого Белого Облака.

Уступив Веллингтону право называться столицей Новой Зеландии, Окленд слывет столицей Полинезии: тут проживает полинезийцев — и не только маори — больше, чем в каком-либо другом городе мира. Его пересекает из конца в конец центральная магистраль, конечно же, названная Куин-стрит — Улицей королевы, да и сам Окленд назывался ранее Куин-сити — Городом королевы, пока не был переименован в честь первого лорда адмиралтейства.

Но многие названия, например гавани Ваитемата на Тихом океане и Манукау на Тасмановом море, сохранили память о маорийском прошлом Окленда. Кстати, территорию города, где у маори находилась «паа» — крепость, белые поселенцы приобрели по дешевке, за 55 фунтов наличными, одежду, одеяла, табак, трубки, посуду, сахар, муку, топоры — всего на сумму 200 фунтов стерлингов.

Куин-стрит тянется километра на два, она ведет от моря вверх мимо статуи маорийского вождя перед главным почтамтом.

Миновав Куин-стрит, проехав железнодорожный мост, мы явно покинули центр города. Справа открылось серое здание Оклендского университета, основанного в 1882 году.

Еще полкилометра, и мимо проплыло темно-зеленое поле Эллерсли — излюбленное место бегунов трусцой. Впрочем, бегунов встретишь в Новой Зеландии повсюду и, похоже, в любое время суток, в шортах и майках, всех возрастов и обоих полов. Ведь мы на родине того самого доктора Артура Лидьярда, который открыл людям глаза на целительную силу этого бега.

Миновав парк с пальмами и диковинными деревьями, подобными ярким пышным букетам цветов, мы подъехали к каменному трехэтажному зданию музея на зеленом холме.

Третий этаж музея раскрывает страницу недавнего прошлого — и новозеландцы не вычеркнули ее из своей памяти: участие во второй мировой войне на стороне антигитлеровской коалиции — трофеи, сбитый самолет, образцы обмундирования и оружия, на мраморе — списки воинов, павших в борьбе.

Второй этаж посвящен двухсотлетней истории колонизации, представленной, однако, скорее как заселение и освоение.

Известно, что к британской короне Новую Зеландию присоединил в 1769 году капитан Джеймс Кук (1 Новой Зеландией назвал территорию голландец Абель Тасман, который сделал попытку высадиться на ее берегах еще в 1642 году.).

Впрочем, англичане не сразу устремились на эту далекую территорию в полутора десятках тысяч миль от родных берегов. Но двадцать лет спустя британские торговцы, прельстившиеся китами и мачтовыми породами деревьев, и миссионеры, в расчете на урожай душ, стали прибирать острова к рукам. Мало-помалу страну наводнили и жадные до земли колонисты. Белые поселенцы рассеялись, принося с собой торговлю, болезни, ром, проституцию. История колонизации Новой Зеландии оригинальностью не отличалась.

По договору, подписанному в 1840 году в Ваитанги (к дате его заключения ныне приурочен национальный праздник страны) группой маорийских вождей, Новая Зеландия официально стала британской колонией. Формально договор гарантировал маори гражданские права и владение некоторыми землями. На практике все было далеко от идиллии — вооруженные стычки с британской регулярной армией и новозеландскими воинскими частями из-за владения землей (маори называли эти стычки «то рири пакеха» — «гнев белолицых») не прекращались. И если к началу заселения Новой Зеландии белыми маори насчитывалось 200—250 тысяч, то на пороге двадцатого века их оставалось 42 тысячи...

А уже в наши дни, в 1975 году, состоялся многотысячный марш протеста против новой попытки конфисковать у маори земли под Оклендом, в Бастион-Пойнте. Листовку, извещающую об этом марше, подарил мне его участник...

...Пока шло заселение, колонисты на свой лад преображали дикую, хотя уже и не первозданную природу. Старые, медленно растущие леса вырубили для мачт, буши — густые заросли кустарника — спалили, освобождая место для пастбищ. Англичане привезли с собой на новую родину все: привычный растительный мир — деревья, кусты, цветы, густую траву для пастбищ; населили реки и озера своей рыбой, главным образом форелью. Даже местные виды птицы стали редкостью (знаменитую нелетающую птичку киви можно узреть теперь лишь в заповедниках), их заменили европейские воробьи, зяблики, жаворонки, дрозды... Что уж говорить об обилии овец и коров — ведь Новую Зеландию называют, и не без основания, фермой Великобритании.

Но обе экспозиции — и военная и колониальная — померкли перед тем, что предлагают просторные залы первого этажа.

Маори считают себя потомками «людей каноэ» — полинезийских воинов, которые согласно легенде прибыли сюда из мифической страны Гавайки на семи каноэ — Арава, Аоте-ва, Мататуа, Таинуио, Курахаупо, Токомару, Такитуму... От них и пошли имена племен, которым тогда было положено начало, маори же — имя собирательное. Маори заселили берега Северного острова, промышляли охотой и рыболовством. Они бесстрашно сопротивлялись высадке А. Тасмана, который первым описал народ с причудливой татуировкой.

Когда Кук заново открыл Новую Зеландию, маори занимали тут все удобные территории. По его описаниям, их укрепленные деревни — «паа» — чаще всего располагались на холме, обнесенные плотной деревянной изгородью и земляным валом. Во главе общины стоял вождь «рангатира», и ему принадлежала важная роль в развитии искусства, поскольку он распределял заказы на художественные ремесленные изделия. Его власть поддерживал «тохунга» — священнослужитель, главная задача которого заключалась в исполнении обрядов и соблюдении обычаев. В маорийской общине ремесленники почитались всеми, а свои навыки и умения они передавали от отца к сыну.

Расцвету маорийского искусства способствовали изобилие пород деревьев, легко поддающихся обработке, относительно большое количество полудрагоценного зеленого камня — нефрита, наконец, быстрый рост населения, что вело к оживленному обмену новыми идеями и образными формами. При отсутствии металла резали — и дерево, и камень — осколками обсидиана, вулканического стекла. Маорийские резчики ограничивались немногими мотивами и основными орнаментами, до бесконечности варьируя их главный элемент — спираль. Интересно отметить также, что они ориентировались не на анималистские формы, а почти исключительно на человеческие — на образ божества «тики», предельно стилизованный и лишь в единичных случаях воспроизводящий человека в индивидуальных чертах.

Пришедшие на каноэРезные ворота у входа в маорийскую деревню, двускатную крышу дома собраний, без которого не мыслится ни одно маорийское поселение, также украшала пышная резьба из мягкого дерева кирпичного цвета — «тотара». Смыслом наполнена каждая деталь резьбы. Дом собраний посвящался знаменитому вождю или предку, который укреплял силу духа племени. Письменных передач информации у маори не было, и такая резьба не только зримо напоминала о родоначальнике племени, но и несла «видеозапись» его генеалогии. Вождь, у которого образ предка находился перед глазами, просил его о защите и помощи для своего племени.

Можно было бы до бесконечности описывать трудолюбие, высокий вкус, умение мастеров маори. Но уж очень не увязывалось все это с теми оклендскими маори, которых мы видели на улицах.

Оставалось уповать на поездку в Роторуа. Это «самый маорийский» район страны, что находится в центре Северного острова.

Джон, шофер автобуса, предстал перед нами этаким франтом: шорты, белые гольфы, белый джемпер. Джон шутил и смеялся сам раньше, чем до слушателей доходил смысл его шутки. У него было произношение истого англичанина, и в ответ на комплимент, расплываясь в улыбке, он объяснил: «Да, я не киви», — разом отмежевавшись от всех жителей Новой Зеландии — и пакеха, и маори. Дело было в том, что из Англии нашего шофера года два назад привела сюда безработица.

...Мы выехали на перемычку между озерами под названиями «Голубое» и «Зеленое»; одно и вправду было небесно-голубым, а второе — изумрудным.

— Ну, теперь до Роторуа рукой подать, — наконец сообщил наш шофер.

Слава Роторуа зиждется на двух китах: знаменитом водолечебном курорте и окрестностях, где расположена большая часть маорийских поселений.

В воздухе характерный запах сероводорода. Роторуа — город и озеро — расположены в поясе повышенной термической активности. Струйки пара бьют из земли на территории каждого отеля или мотеля, а из них, похоже, в основном и состоит этот город.

В Бакаревапеба — на южной окраине Роторуа — находится маорийский Институт искусства и ремесел. Расположенный на его территории огромный гейзер радугой переливается на солнце; под высокими мостками, ведущими к нему, все булькает, кипит и пенится. Институт принимает у себя ежегодно тысяч двадцать туристов, и доходы от их посещения идут на обучение студентов маорийскому искусству.

Юноши обучаются резьбе, девушки — плетению из новозеландского льна; их ловкие пальцы создают узоры налобных повязок — «кахани», юбочек, праздничных одежд.

В зале, опоясанном галереей для посетителей, сидят десять маорийских юношей, склонившихся с долотами и стамесками в руках над длинными деревянными пластинами. Они «извлекают» из них стилизованные портреты грозных и свирепых вождей и воинов. Учитель-мастер ходит между ними, давая указания.

Итак, здесь обучается одаренная молодежь-маори — несколько десятков человек. Ну а основная масса — где, чему учится она? Вопросы возникают один за другим. Но затруднять ими нашего экскурсовода-маорийку неловко: она тащит за руку дочурку, та капризничает — устала за свой «рабочий день».

Идем мимо маорийского кладбища позади деревни. Перед дощатыми домиками квадратные углубления, из которых струится не то пар, не то дым. Это «плиты» здешних маори. А вот и дом собраний — не музейный экспонат, но и он впечатляет красотой резной отделки. Из него выходят маори, в основном пожилые женщины в черной траурной одежде, с черными платочками. Они здороваются, прижимаясь носами.

Итак, мы стояли на «марае» — площадке перед домом собраний. Маори приходят сюда семьями или общинными группами, чтобы обсудить семейные дела, решить проблемы племени, отпраздновать годовщину или оказать почести гостю. Но сегодня они собрались на траурную церемонию.

Когда повод для собраний официальный, гости, прибыв на место, не сразу проходят на марае, чтобы присоединиться к присутствующим, а ждут приглашения и сопровождающего. Такой эскорт называется «пае» — шаг. По марае идут степенно. Переговариваться нельзя. Такая пауза — молчаливая дань памяти усопшего. Об ее окончании дает знать кто-нибудь из местных, начав говорить. И тут гости могут сесть на стул, скамейку, циновки. Гость должен быть готов ответить несколько фраз, подобающих случаю. Гость, но не гостья: женщинам говорить на марае не позволяет обычай. Пока речи не окончены, ходить по марае не рекомендуется. Зато позади дома для собраний могут происходить спортивные игры, а через дорогу — и шумный футбольный матч.

Одна из наиболее колоритных церемоний, сохранившихся у маори, это приветствие важного гостя — «веро». Как дань традиции, эта церемония и сейчас может быть разыграна не только на деревенском марае, но и в новозеландском городе.

В укрепленной деревне оклик караульного имел серьезный практический смысл — надо было выяснить, каковы намерения гостя, пришел он с миром или войной. Со временем простая церемония обрастала многими элементами, пока не стала целым представлением: часовой поет, оповещая односельчан, что он бодрствует, бдителен и готов к отпору, если враги посмеют напасть; после чего воин, угрожающе размахивая дротиком, приближается к визитерам и кладет перед ними, скажем, палку, веточку, лист. Если прибывший поднимет предмет, значит, он явился с миром. Тогда стражник, повернувшись к пришельцам спиной, поведет их к марае. А у дома собраний маори исполнят танец «поукири» под «песнь каноэ».

Совсем уже поздно, за вечерним чаем в семье местного служащего-пакеха, разговор не мог не зайти о том, что повидали мы в этом «самом маорийском уголке» Новой Зеландии.

— Послушайте, Генри, — спросила я у сына хозяев дома, студента-медика, — вы ведь третий год учитесь в медицинском колледже. Много у вас студентов-маори?

Ответы наших хозяев звучали вразнобой.

— Да они и не хотят учиться.

— Даже не поступают.

— Вряд ли они могут стать студентами. И тем более закончить колледж.

Генри получил слово, когда эти стихийные ответы повисли в воздухе.

В каждой маорийской деревне высится резной столб с изображением предка. Ставят их в самых важных местах: у входа в деревню, возле целительной горячей ванны...— Ну, у нас в Данидине, прямо скажем, в аудиториях темные лица видишь нечасто. Хотя медицинский факультет предоставляет маори и другим полинезийцам ежегодно два места и поступать может любой, кто закончит подготовительный курс с удовлетворительными оценками, но за десять лет его окончили всего двенадцать маори. Остальные места так и остались вакантными.

— Почему же так мало маори на факультете? Разве медицина как наука чужда маори? Или они предпочитают врачей-пакеха?

— Не забудьте, — с горечью про должала Мэри, наша хозяйка, — у маори печальное «преимущество»; их большинство среди низкооплачиваемых, неквалифицированных рабочих. Наши социологи ссылаются на семейную и общинную структуру. Но это по меньшей мере безосновательно. До европейцев маори имели относительно передовые знания в медицине, гигиене и навигации, они были отважными мореходами, хорошими земледельцами, смелыми воинами, отличались музыкальностью и художественными способностями, обладали неоспоримым техническим и строительным мастерством.

Я знаю несколько семей маори. И родители там не менее нас озабочены тем, чтобы их дети получили аттестат об окончании средней школы. Но низкий образовательный ценз родителей-маори «виноват» в том, что они не в состоянии спрашивать с детей так, как спрашивают родители-пакеха. Отставание маори сложилось исторически, и уже не в первом поколении. В нашей школе — совместные классы, но маорийские школьники заметно отстают в учебе с первых же лет, прежде всего из-за языкового барьера. В маорийских семьях говорят на смеси маорийского и искаженного английского.

Позже, в книге врача-психиатра Олдера, я нашла утверждение, что маори нуждаются в медицинском обслуживании больше пакеха, они являются самой нездоровой частью общества, среди маори наибольший процент детской и преждевременной смертности.

— До последнего времени, — продолжает Генри, — белые студенты-медики не проходили никакой практики общения с пациентом-маори. Теперь ввели недельную практику на марае, но в общем-то верно: пока что маори надо лечить по-другому.

Маори считают, что врачи-пакеха не понимают их болезней. И в самом деле, нам зачастую кажется, что многие болезни маори от суеверий. Дело в том, что сами они причину большинства болезней усматривают в нарушениях племенных обычаев, установленных божествами еще в незапамятные времена.

Выздоровление же приписывали определенному богу, который покровительствует тохунга. Он-то и занимается врачеванием. Миссионеры всячески очерняли его, приравнивали к колдуну. Белые врачи, как правило, и поныне отзываются о тохунга с пренебрежением. И потому пациенты-маори скрывают, что посещали его. Лишь немногие врачи — как маори, так и пакеха — консультируются теперь с тохунга относительно больных, которые не поддаются обычному лечению.

Спираль — основной элемент маорийского орнамента — украшает и татуировку, и костяные амулеты, и нефритовые фигурки, и деревянные панели.Маори-пациенты скрывают плохое состояние, стесняясь и чувствуя себя виноватыми за болезнь. Они не желают беспокоить такую важную, быть может, даже священную особу, как доктор. И обращаются к врачам поздно, когда болезнь основательно запущена.

Вообще отношение маори к болезни, смерти и своему телу связано с традиционными верованиями — они тоже дают ключ к поведению пациента. Например, маори верят, что человек умрет, если оскорбит другого, что причина болезни — дурной поступок, что обнаженного тела надо стесняться. Поэтому многие больничные процедуры для них мученье. Они оскорбляют их чувство стыдливости. Даже простому осмотру больного должны предшествовать долгие разъяснения врача.

— Знаете, так уж повелось, что пакеха в каждой профессии, — заключила Мэри, — и не только среди медиков, занимают все ответственные посты. Они, как правило, являются судьями, докторами и тем более управляющими на фабриках, заводах.

Провожая нас, у калитки Мэри показала на небо:

— Смотрите, там, на юге, гора Тонгариро. Это, как верят маори, остаток кормы каноэ Арава. Покрытый резьбой нос каноэ покоится на берегу, там, где пристали мореходы из легендарной Гавайки.

Наш автобус мчался по ночному шоссе. Где-то позади, в пучине океана покоилось в глубоком сне светило Ра — Солнце, которое Мауи, прапредок маори, поймал волосяной петлей и заставил медленнее двигаться по небесному своду над Аотеароа.

Л. Завьялова

Просмотров: 7033