Исидоро Каррильо — шахтер из лоты

01 декабря 1979 года, 00:00

Исидоро Каррильо — шахтер из лоты

Стояла пора тополиного пуха. В напоенном горячим солнцем воздухе кружили шелковистые белые хлопья. И мне вспомнилось: в Чили не бывает тополиных метелей; там растут лишь пирамидальные тополя, с которых ветер не срывает серебристые снежинки. Вспомнилось потому, что я приехал в Запорожье, чтобы услышать от прибывших туда чилийцев рассказ о последних днях жизни члена ЦК Компартии Чили Исидоро Каррильо.

Исидоро Каррильо — шахтер из лоты

Еще в годы правительства Народного единства, работая в Чили корреспондентом, я собирался написать об этом человеке, шахтере и сыне шахтера, которого высоко подняла революция. Старые горняки с навсегда въевшейся в лицо угольной пылью не могли сдержать радости, когда президент Сальвадор Альенде с трибуны городской площади объявил о назначении Исидоро Каррильо генеральным директором национализированных шахт Лоты.

К сожалению, этот замысел остался неосуществленным: моему пребыванию в Чили положил конец «кровавый вторник» фашистского переворота 11 сентября 1973 года. О судьбе Исидоро Каррильо тогда ничего не было известно. И только через несколько месяцев, уже в Москву, дошла страшная весть: генерального директора шахт Лоты расстреляли.

Узнав о гибели Исидоро Каррильо, горняки Лоты, работавшие под присмотром вооруженной охраны, бросили вызов убийцам. В условленный час в забоях смолк стрекот отбойных молотков, остановились вагонетки. Шахтеры сняли черные от угольной пыли каски. В мрачных подземных галереях наступила щемящая душу тишина — минуты скорбного молчания, которыми почтили память Исидоро Каррильо.

Случилось так, что вырвавшись из мрачной ночи Чили, приехала с детьми в Запорожье жена Исидоро — Исабэль и стала стерженщицей на заводе «Запорожсталь». В этом украинском городе также нашла свой второй дом семья забойщика из Лоты Селедонио Мартинеса, теперь слесаря автозавода «Коммунар». Он провел с Исидоро Каррильо последние дни в камере смертников, чудом остался в живых и с помощью Международного Красного Креста вырвался из Чили.

Запорожские чилийцы — а здесь живут и другие чилийские семьи — привыкли к Днепру, к украинской речи и к тополиному пуху... Но разве могут они забыть дикие цветы чилийского леса — ослепительно алые колокольчики копиуэ, которые стали поэтическим народным символом Чили. Этим цветам издревле поклонялись коренные обитатели страны у подножия Анд, индейцы арауканы. Поклонялись потому, что они казались посланцами богов. Ведь копиуэ распускают свои огненные лепестки не на земле, а высоко на деревьях, которые обвивают своей гибкой лозой. Из мира арауканских верований красные лесные колокольчики пришли в поэзию и песни чилийцев, на полотна художников, в национальные орнаменты, которыми расшивают пончо.

Ныне красный цвет копиуэ напоминает о крови тысяч уничтоженных фашистами патриотов, таких, как Исидоро Каррильо.

Но где находится могила Исидоро? Об этом до сих пор неизвестно. Расстреляв Каррильо, фашисты похоронили его в тайном месте. И вовсе не для того, чтобы замести следы своего преступления. Пиночетовцы не хотели, чтобы к этой могиле шли отдать последний долг рабочему вожаку, коммунисту простые люди; боялись, что она может стать памятником мужеству народных избранников, зовущим на борьбу.

Интернациональные имена

Молодая воспитательница, взволнованная, прибежала к заведующей детским садом:

— Посмотрите, во что играют чилийские дети!..

Нет, это была не игра в войну. Только что приехавшие в Запорожье маленькие чилийцы разыгрывали жуткую сцену похорон: они покрывали кукол платками и укладывали аккуратным рядком перед тем, как закопать в вырытые в песке могилки. Среди этих малышей был и Гало, младший сын Исидоро Каррильо.

Через два года после страшного эпизода, о котором мне рассказали, я встретил этого смуглого мальчугана с непокорным вихром и широко раскрытыми темно-коричневыми глазами во дворе дома на Украинской улице, где он тоже возился в песке. Мне показали его соседи. Гало строил дом. Ему помогал синеглазый светловолосый малыш, подвигая ладошками к зыбкому сооружению «строительный материал».

В этот момент я подошел к ним:

— Буэнос диас, Гало!

— Буэнос диас! — ответил Гало, чуть растерявшись.

— А я приехал к вам. Ты проводишь меня к себе домой?

— Да! А вы откуда приехали?

— Из Москвы. Но когда я жил и работал в Чили, я несколько раз встречался с твоим папой.

— А я все знаю о моем папе.

— Кто же тебе рассказывал о нем?

— Мама...

Когда Исабэль Каррильо открыла нам дверь, я увидел типичную смуглую чилийку юга. У Исабэль густые черные волосы и светящиеся спокойной добротой темные глаза, в которых гибель мужа оставила печальный след. Говорит она, перемежая русские и испанские слова. По ее внешнему виду трудно представить, что она — мать двенадцати детей. В Чили я много слышал об этой большой, замечательной семье. Но знаком был только с ее главой — Исидоро.

— Ты можешь, Гало, перечислить имена всех твоих братьев и сестер?— спрашиваю мальчика.

Гало начинает перечислять по пальчикам:

— Эдита, Чавелла, Соня, Лус, Виола, Елена, Валентин, Василий, Федор, Владимир, Горький.

Заметив мою реакцию на последние имена, Исабэль говорит:

— Не удивляйтесь, что у нас в семье русские и даже не совсем обычные русские имена. Для Исидоро Советский Союз всегда был мечтой. Знаете, почему мы назвали нашего первенца Федором? Ему сейчас уже 25 лет. Во время второй мировой войны — Исидоро был еще подростком — Лоту всколыхнуло неожиданное известие: в бухте бросило якорь советское судно, чтобы пополнить запасы угля. Весь шахтерский городок устремился к причалам. И как власти ни пытались не допустить встречи с советскими моряками, им это не удалось. Стихийно возник митинг, на котором попросили выступить белокурого моряка. Говорил он по-русски, и поэтому никто не понимал ни слова. Но когда советский моряк поднимал вверх руку со сжатым кулаком и произносил слово «фашизм», все было ясно. Это означало: да, мы разгромим фашизм. Того русского моряка звали Федором. На всю жизнь врезалась в память Исидоро эта встреча, это имя. Мы хотели, чтобы наши дети пошли по пути отца, чтобы это чувствовалось даже в их именах. И Исидоро был свидетелем твердости Федора, которого держали и пытали в той же самой тюрьме города Консепьсон. Во время последнего свидания с сыном Исидоро сказал ему: «Ты должен быть готов к тому, чтобы позаботиться о своих братьях и сестрах и помочь матери. Ты должен знать: самое великое, что я узнал в жизни, — это коммунистическая партия, ей я обязан всем. Работайте вместе с партией и верьте ей всегда!..»

Исабэль показывает картину на деревянной плашке: унылые ряды серых бараков за колючей проволокой напоминают гитлеровские лагеря смерти. Это концлагерь Чакабуко, изображенный рукой его узника Федора Каррильо, который провел там два бесконечных года. Чилийские фашисты специально выбрали это место для заключения патриотов. Мне довелось в годы демократической власти проезжать мимо заброшенных селитряных копей Чакабуко, окруженных мертвыми песками пустыни. Ни кактусов, ни трав, ни птиц, ни облаков. Солнце, как раскаленный белый шар, висит над головой, обжигая кожу. Жара под сорок градусов. Бежать отсюда было невозможно. Жить тоже. В тяжелые минуты Федор не раз вспоминал последнюю встречу с отцом. Он очень беспокоился за мать, на которую так беспощадно обрушились жестокие удары судьбы. «Я должен выдержать этот ад, — говорил он себе. — Выдержать ради матери, ради дела, которому до своего последнего дыхания остался верен отец». И выдержал...

Сейчас Федор живет на Кубе, в ГДР — Василий, остальные братья и сестры учатся в Ивановской интернациональной школе-интернате имени Е. Д. Стасовой. Вместе с Исабэль и Гало я слушаю «говорящее письмо», которое прислала из Иванова Соня. «Дорогая мамочка и Гальито! Почти все мы закончили четверть хорошо. И вообще у нас здесь все очень хорошо...

Мамочка! Ты не волнуйся за нас. Мы тебе желаем здоровья и успехов в твоей работе на заводе. Не болей. Мы здесь часто собираемся вместе. Все мы живем дружно и помогаем друг другу, как говорил нам папа...»

Вот таким же Исидор был и в жизни, как на этом портрете, который висит на стене. Знакомое лицо с мягкой улыбкой и чуть прищуренными глазами. А за портретом встает образ коренастого невысокого человека, волевого, полного жизненной энергии. Настоящего шахтера Лоты...

Таким он мне запомнился, когда в Сантьяго в здании ЦК Компартии Чили на улице Театинос с ним познакомили группу иностранных журналистов, у которых было много вопросов к только что назначенному генеральному директору шахт Лоты. Но он сказал:

— Приезжайте к нам. На месте все виднее.

Дорога, подобно туннелю, прорезала густой хвойный лес. Словно раздуваемые ветром искры пламенели в листве красные копиуэ. Затем пейзаж резко изменился: потянулись голые холмы с изредка мелькавшими у дороги тополями. Чувствовалось приближение угольного края. И вот она, шахтерская Лота. Пыльные улицы с редкими деревцами. Деревянные дома, похожие на бараки. Воздух насыщен запахом угля и морской соли. Рядом тяжело дышал Тихий океан. Там, под толщей его дна, на глубине до километра шахтеры в удушливой духоте добывали уголь.

Вот как «выжимали» горняков владельцы компании «Лота-Швагер», принадлежащей семье Коусиньо. Она ввела здесь систему так называемых «неостывающих коек». Одна койка в бараке выделялась для двух или трех шахтеров, работавших в разные смены. Они поочередно спали на ней, так что постель никогда «не остывала». А рядом с грязными улицами и убогими деревянными домишками горняков огромную территорию занимал роскошный эвкалиптовый парк. Не только мраморные статуи, но даже скамейки привозились сюда из Парижа. По парку разгуливали павлины. Но шахтеры не могли ступить на эту территорию, принадлежавшую Коусиньо.

— Нас всегда называли бунтарями, — рассказывал мне старый шахтер на пути к открывавшемуся в тот день первому дому отдыха для них. — И Исидоро вышел из горнила этой борьбы, став нашим профсоюзным вожаком. Под его руководством созданы советы по управлению производством. Мы начали больше добывать угля. Впервые наши женщины получили возможность работать. Строится жилье для шахтеров, улучшилось медицинское обслуживание, повысилась зарплата. А теперь вот, видите, открывается для нас дом отдыха. Все это, конечно, только первые шаги... Трудностей хоть отбавляй. Есть у нас еще и саботажники, и несогласные с новой властью. Но главное в том, что шахтеры впервые почувствовали заботу о себе...

Тысячи людей заполнили берег перед легкими корпусами только что построенного дома отдыха. Многие шахтеры в касках, в окружении своих семей, с детьми на руках. Они пришли на митинг, как на праздник. Да, эти люди отдали за «дона Чичо», как с любовью называли Сальвадора Альенде, свои голоса. Сальвадор Альенде поднялся на трибуну, оживленно разговаривая с Исидоро Каррильо. Легкий ветерок слегка шевелил его седые волосы. Предыдущие правительства боялись гнева шахтеров, их забастовок и демонстраций, предпочитая объезжать стороной Лоту, эти «красные баррикады Чили». А теперь президент здесь желанный гость. Никакая революция, говорил он, не может дать народу все немедленно, как по мановению волшебной палочки. И рабочие Лоты, как всегда, демонстрируют свое классовое сознание, давая отпор саботажникам и реакционерам. Еще не закончив свою речь, президент пожал руку Исидоро Каррильо...

«На наше место встанут новые товарищи...»

В сентябре начинается чилийская весна, яркая, безоблачная, с ослепительно синим небом над исполинскими стенами Анд, облаченных в белые одежды снегов.

Но весна, приносящая радость, в 1973 году не заглушила тревогу чилийцев за будущее своих завоеваний. Каждый день приносил новые свидетельства перемен в армии в пользу реакционных генералов и офицеров. Исидоро Каррильо обратил внимание, что на этот раз, 4 сентября, в очередную годовщину победы Альенде на президентских выборах, командование военным округом Консепсьона не прислало своих представителей в Лоту, хотя приглашение было передано заблаговременно. Сослались на занятость. Чувствовалось, что назревало что-то недоброе. У Исабэль осталось тяжелое чувство на душе, когда она случайно услышала, как один из друзей Исидоро спросил:

— Что будет, если произойдет военный переворот?

— Тогда к власти придут фашисты. Для коммунистов не будет ни тюрем, ни ссылок — только пули...

Утром 11 сентября Исидоро, как всегда, включил радиоприемник. Но вместо обычной передачи новостей раздался голос незнакомого диктора из Сантьяго. Пункт за пунктом, тоном военного приказа отчеканивал он слова ультиматума, требовавшего, чтобы президент республики Сальвадор Альенде передал свои высокие полномочия вооруженным силам и корпусу карабинеров.

Исидоро, не позавтракав, поспешил в управление шахтами. Возвратился после обеда очень встревоженный.

— Они бомбили президентский дворец «Ла Монеда». Альенде, наверное, погиб...

В окно Исидоро увидел приближавшиеся полицейские машины. Сразу понял: это за ним. Успел лишь махнуть рукой жене и детям, выскочил во двор, пригнувшись, перебежал огород и исчез за редкими деревьями. Так он ушел в трудное подполье небольшого городка, где его знал каждый.

— Где сеньор Каррильо? — кричал офицер, угрожая пистолетом.

— Не знаем.

В доме все было перевернуто вверх дном, но, естественно, ничего криминального не нашли.

— А вас мы все же должны арестовать, компаньеро комсомолец, — с издевкой сказал офицер Федору.

Исабэль, вскрикнув, бросилась к старшему сыну, но его уже под дулами автоматов выводили на улицу.

Потянулись тяжкие дни неопределенного ожидания. Полиция так и не напала на след Исидоро. Но однажды, когда военные власти стали во всеуслышанье объявлять о том, что скрываются лишь те, кто совершил финансовые или уголовные преступления, в противном случае, мол, им нечего бояться, Каррильо решил доказать свою невиновность. Даже если бы это стоило ему жизни. Он открыто появился в городе, готовый сдать дела управления шахт. «Наверное, ему не надо было так делать, — говорил мне один из знавших Исидоро чилийцев. — Но он был слишком благороден».

Фашисты тотчас же арестовали бывшего генерального директора и заточили в похожее на форт здание тюрьмы в городе Консепсьоне. Здесь и встретились в одной камере Исидоро Каррильо и Селедонио Мартинес...

— За что вас арестовали, товарищ Мартинес?

— За то, что я коммунист. Их интересовала подпольная организация компартии в Лоте, кто ее руководители.

— Пытали?

— Было дело. Надевали на голову пластиковый капюшон и пускали воду. Каблуками били по пальцам, прикладом — по ребрам. Сломали ребра, повредили позвоночник. Но я, как видите, живуч. Работаю. Только теперь уже не в шахте, а на запорожском «Коммунаре»...

И Селедонио начал свой рассказ:

— Мы встретились с Исидоро в камере тюрьмы в Консепсьоне, обнялись, ведь сколько лет были близкими друзьями!..

Фашистская хунта пыталась обвинить Исидоро в причастности к так называемому «Плану Зет», по которому Народное единство якобы готовило уничтожение своих противников в армии. Но это была выдумка от начала до конца для оправдания переворота и расправы с признанными руководителями трудящихся. Хотя никаких доказательств виновности Исидоро не существовало, ему вынесли смертный приговор.

21 октября к вечеру нас привезли в третий дивизион. Вызывали по одному. Вопросы задавать не разрешалось. Каждый должен был молча выслушать свой приговор. Меня осудили на десять лет. До 76-го года просидел в тюрьме. Потом помог Красный Крест.

Помню, Исидоро вышел к нам спокойным. Хотя ему только что зачитали смертный приговор, он старался подбодрить и поддержать других заключенных, ожидавших своей участи. Когда вернулись в камеру, Исидоро обратился к нам: «На нашу долю выпало одно из многих испытаний, через которые проходят революционеры, И даже если нас приговорили к смерти, нельзя падать духом. А уж если нам придется умереть, на наше место встанут новые товарищи, которые заменят нас в борьбе».

В этот же день, часов в двенадцать ночи, загремели железные засовы дверей камеры. Мы все вскочили. «Сеньор Каррильо, выходите...» Все было ясно и для нас и для него. Настал час исполнения приговора. Я замер, глядя на Исидоро. Мы распрощались молча, обменявшись только продолжительным взглядом...

Я не мог уснуть всю ночь. Стал вспоминать, когда же я узнал по-настоящему Исидоро. Пожалуй — о, как это было давно! — в 1960 году. Он был молодым, но уже всеми уважаемым профсоюзным вожаком шахтеров. Исидоро возглавил тогда невиданную в истории Лоты забастовку, которая длилась 96 дней. Рабочие из разных городов и провинций Чили присылали продукты в Лоту, чтобы поддержать нас. Прямо на улицах мы организовывали «общие котлы». И в самый разгар забастовки сильное землетрясение на юге страны принесло немало человеческих жертв и разрушений. Рухнули и ветхие шахтерские дома в Лоте. Тогда президент Алессандри призвал шахтеров «во имя патриотизма» выйти на работу, но ни словом не обмолвился об удовлетворении наших требований. В ответ руководители забастовки призвали горняков совершить поход в Консепсьон. Во главе колонн забастовщиков шли Исидоро Каррильо и приехавший из

Сантьяго Луис Корвалан. Мы пешком проделали путь в 40 километров. Многие шахтеры были с женами и детьми. Казалось, что вся шахтерская Лота пришла в Консепсьон. Власти пошли на попятный, согласившись вести переговоры с бастовавшими...

Ни Селедонио, ни другие заключенные в форте не знали, что в ту страшную ночь первая команда, посланная для исполнения приговора, отказалась стрелять. Ее заменили другой, набранной из тюремных охранников, пригрозив, что, если приказ не будет выполнен, их самих расстреляют. После этого не возвратились увезенные из тюрьмы вместе с Исидоро Каррильо его товарищи по партии — алькальд Лоты Данило Гонсалес, профсоюзный руководитель Бернабе Кабрера и руководитель коммунистов Лоты Владимир Аранеда.

— ...Утром, — продолжал Селедонио Мартинес, — один из тюремных охранников рассказал нам, что их убили. От этого человека мы узнали, как все произошло. Когда все четверо приговоренных к смертной казни встали вместе и обнялись перед смертью, им предложили: «Мы можем вам завязать глаза». — «Нет, не надо. Мы знаем, что происходит»,— был ответ. «Тогда, может, вам сделать успокаивающий укол?» — «Тоже не надо. Мы — чилийцы и хотим достойно встретить смерть». — «Может быть, позвать священника?» — «Не нужно. Он нам ничем не поможет». Глядя в дула нацеленных на четырех коммунистов винтовок, Исидоро Каррильо обратился к команде: «Мы понимаем, что не вы виноваты. Мы знаем, кто наши настоящие убийцы. Это те, кто вам отдал приказ. Но все это временно. Пройдут годы, и вы убедитесь, что фашизму не вечно держаться у власти...»

Последними словами перед смертью Исидоро и его товарищей были слова «Интернационала».

В «Доме на Красной Талке»

Солнечный, но прохладный день октября. Около «Дома на Красной Талке», как называют расположенную в местах давних большевистских маевок Ивановскую интернациональную школу-интернат имени Е. Д. Стасовой, остановился автомобиль. Неторопливой походкой вышел из него пожилой мужчина невысокого роста, с седыми усами и в длиннополом пончо. Не узнать этого человека с изрезанными морщинками лицом было невозможно. Три года его портрет не сходил со страниц газет и журналов мира, сопровождаемый призывом: «Свободу Луису Корвалану!»

Луис Корвалан приехал встретиться с детьми чилийских революционеров, погибших и выживших. Ребята моментально окружили Луиса Корвалана, который на ходу спрашивал:

— А тебя как зовут? А ты чей будешь?

Луис Корвалан остановился, внимательно всматриваясь в лицо мальчика с черными волосами и черными глазами.

— Значит, ты Валентин Каррильо, сын Исидоро...

В одном из классов ребята пригласили своего гостя занять место за столом учителя: когда-то вождь чилийских коммунистов тоже начинал свой жизненный путь учителем. Луис Корвалан беседовал с ребятами с юмором, пересыпая свою речь пословицами и поговорками. Он расспрашивал их о том, как они живут и учатся, на каком языке больше говорят между собой — на русском или испанском.

— Что я вам хочу сказать, дорогие ребята. Вам здесь хорошо живется, у вас замечательные возможности для учебы. Приятно, что вы не забываете свою далекую родину. Отцы некоторых из вас пали от рук фашистов. Но о чем я хочу вам напомнить? О том, что вы находитесь в городе первых Советов России. Многие их члены тоже были убиты. Но Советская власть победила. И вы видите, чего она достигла. Так и в Чили, как бы ни расправлялись с революционерами, победит наш народ... Ведь мы обязательно возвратимся на родину. Так ведь, Валентин?

От неожиданного обращения к нему мальчик стушевался и не нашелся с ответом.

— Конечно, мы возвратимся. По-другому, Валентин, не может быть.

— А вы можете рассказать о нашем папе и...? — Валентин не досказал, что хотел. Он вдруг закрыл руками глаза, на которых появились слезы, и опустил голову.

Ребята смолкли. В классе воцарилась тишина.

Луис Корвалан не ответил юному Каррильо: не хотел, чтобы заплакали и другие.

— Валентин, Валентин... — успокаивал он мальчика, сам глубоко взволнованный случившимся. На следующий день Луис Корвалан прощался с ребятами. Протягивая руку Валентину, он спросил:

— Как настроение, Валентин? Хорошее?

— Да.

— Ты меня спрашивал вчера об отце. Так вот что я скажу тебе сегодня. Твой отец жил как коммунист и умер как коммунист. Он оставил тебе шахты и рудники Лоты. Он оставил тебе пример лотских горняков...

...Горняков, которые теперь называют своих детей именами расстрелянных Исидоро и его товарищей.

Л. Косичев

Ключевые слова: шахты
Просмотров: 7939