Круговорот

Фото В. Орлова

Возле моего дома есть высокий скалистый берег. Озеро оттуда как на ладони: все его берега, все его острова в панорамном охвате. Однажды мне подумалось: а что, если на этой скале я поставлю свой воображаемый этюдник и буду писать озеро круглый год с одной точки? Так я смогу постичь анатомию времени, череду состояний и настроений.

Этот замысел пришел ко мне в день зимнего солнцестояния. Озеро лежало под снегом. Во всем пейзаже была какая-то отключенность, словно мир витал мыслями где-то далеко-далеко: недозваться, недобудиться. Если летом все в природе так и тянется к тебе, ищет отклика, то сейчас тишина и безответность довлеют в пейзаже. Озеро мое как потеряно: белая равнина, белое равнодушие.

Но просверлишь лунку, и выплеснется живая вода! По-детски обрадуешься этому, будто и впрямь нуждался в доказательствах, что никуда не исчезло озеро: здесь оно, в своих берегах. Но затаилось, ушло в себя.

Отдыхают великие зеркала. Быть может, перебирают в памяти отражения: вот косяк пролетных гусей, вот последнее кучевое облако. Обращенные летом вовне, зеркала словно изменили фокусировку: глядят в собственную глубину. И эта их самоуглубленность передается душе — хочется сосредоточиться на главном, отбросить детали.

Поднимешься на скалу, окинешь взглядом простор — и вдруг внятно ощутишь: озеро тихо гипнотизирует тебя. Ты чувствуешь его тайный взгляд! Что-то расслабляется в душе, уходят досады, обиды...

Зимнее озеро прекрасно в пору зорь, утренних и вечерних. Промежуток между ними короткий — четыре часа, когда низкое солнце висит над горизонтом. Снега блистают, переливаются. И вдруг становятся малиновыми — это солнце коснулось дальнего леса. Озеро мое преображается: будто снега превратились в огромную аметистовую щетку, подсвеченную изнутри чистым и ровным светом. А небеса все синее, а тишина все пронзительней.

Начинаются сумерки. Озеро словно удаляется, я теряю внутренний контакт с ним, мы не слышим друг друга. Пропадают из виду острова, растворяются береговые ивы. Озеро сейчас угадывается только в одном: это великолепие звездного обзора.

Ничто не заслоняет созвездий. Будто зеркало гигантского рефлектора простирается подо мной — оно само невидимо, но небо странно приближено к Земле: внутри созвездий иду к проруби, внутри созвездий расчищаю дорожку.

Меч на поясе Ориона немного мешает мне, и я отвожу его в сторону, чтобы пройти к калитке. Звездный Рак положил свою клешню на крышу баньки. Если хочешь, сходи за водой к реке Эридан: она сейчас впадает в озеро как раз под моей скалой. Если хочешь, погости у Близнецов: они рядом, через два дома.

Но вот восходит луна, и озеро из глубокого забытья переходит в состояние полудремы. Снег при восходе луны с латунным отливом, а потом становится сапфировым. Это цветовое переключение неуследимо. По-моему, оно совершается мгновенно, лишь луна наберет определенную высоту.

Озеро сейчас видит космические сны: звездные Рыбы стоят в осоках, а небесный Лебедь плавает в полынье возле северных ручьев. На озерном снегу застыли тени: они как под синюю копирку прорисованы. Кружева крон, частокол тростника — все на лунном снегу становится каким-то неузнанным, нездешним...

Но за ясной погодой приходят метели. Какие коловерти они закручивают, какие белые омуты! Попадешь в один из них, надолго запомнишь: кружит тебя, сбивает с пути. Можжевеловых вешек не видно, все потонуло в мглистом мороке. Мир сейчас превратился в хаос, в нем нет никаких структур, в нем невозможна ориентация: одна белая неопределенность. Но метель утихает, и снова пробиваются звезды. Ты знаешь: Альтаир сейчас как раз над твоим домом. Он и выведет тебя к цели.

Утром спеши к берегу. Метель преобразила озеро: монотонное полотно стало трехмерным рельефом. Вот свилеватая структура, похожая на шлиф капа. А тут словно отпечаталась мелкочешуйчатая рябь. В двух метрах снег напоминает песок на прибойном дне — волнистый, рифленый. Немного поодаль он странно занозист: топорщится узкими и частыми шипами. Какая полифония белых рельефов!

Редкая зима обходится у нас без большой оттепели. Зеркала талой воды образуются тогда на озере. Вода на двух этажах; подо льдом и надо льдом. И это оставляет ощущение двойственности, странности. Опрокинулся в зеркале ближний остров, и зыбь разбегается косяками, будто и нет никакого льда на январском озере. Только вот удивительная подсветка воды: иссера-белая, местами серебристая. Да волны не поднимаются при сильном ветре: одна суматошная рябь, и только. Это все признаки мелководья. Но необычного мелководья — дно у него из почти метрового льда.

Фото В. Орлова

В такую оттепель хорошо встать на «финки». Непонятно: то ли скользишь, то ли плывешь. Местами вода высокая: еще чуть-чуть, и сапоги подмочишь. Возле островов черный лед прозрачен, здесь остановишь «финки» и посидишь над каменистым дном. Донные камни кажутся таинственными, словно принадлежат другому миру, словно за гранью льда не родное озеро, а четвертое измерение.

Вот косячок окуней прошел под твоими «финками», и рыбы показались странно далекими. Сердце екнуло, когда их увидел. Тут новизны больше, чем за глубоководным иллюминатором: как-то непривычно ступать над рыбными стаями и видеть их воочию.

В заливах, где есть донные родники, образуются промоины; сквозь них выбираются на поверхность разные существа: личинки гребляков, водяные ослики, маленькие катушки. Вся эта живность ползает по льду, плавает в талых водах. Иногда и личинки жуков встречаются в этих промоинах. Один раз на оттепельном зеркале я поймал... водомерку. Водомерка в январе! Будто спуталось что-то в ходе природных часов, сбилось с ритма, и вот времена года наслоились друг на друга: посреди зимы пробрезжила озерная весна.

Но снова посыпал снег, снова загуляла метель. И озеро опять погрузилось в забытье, прерванное короткой оттепелью.

У озера в марте совсем зимний вид. И все же, идя за водой, обнаружишь новое: в проруби стало видно дно. Зимой опускал ведро в непроглядную черноту, а теперь подо льдом удивительная озаренность. Вот что значит высокое солнце! Ляжешь на снег и смотришь в прорубь: озеро снова родное, понятное. На илистом дне видны стебли шелковинка. Они как новенькие. Может, и впрямь озерный лютик уже в рост пустился?

Мартовская прорубь — это окно в весну. И оно становится все шире. В апреле уже легко прокалывать ночной ледок, прорубь не обмерзает, а раздается на солнцепеке. Хотя снег на озере еще белый, блескучий, но многое уже сдвинулось в мире — зачернели вытаявшие днища лодок, пробились из-под снега осоковые кочки, зяблики распевают на приозерных берегах.

Утром подул теплый ветер, и сдались озерные снега. Будто вынули из них какую-то пружину — разом осели, сникли. А на другое утро ты заметишь: в рыбачьи лунки стягивается талая вода, завивая малые водовороты, — один налево, другой направо, прозрачную спираль закручивают! Мир белых симметрии сменился живой диссимметрией жизни.

Вчера прилетели чайки; сегодня процвикали кряквы; завтра жди гоголей... Трясогузки нетерпеливо бегают по берегу. Но закраин с открытой водой еще не видно. Скоро появляется их эскиз: вдоль берега протянулась серая полоса. Утром спокойно прошел к проруби, а вечером лед стал проваливаться: под сапогом зазвенели стеклянные иглы, захлюпала вода. Теперь будем брать воду в заберегах. А недоступная прорубь чернеет поодаль, как добрая память озерной зимы.

Белые чайки на фоне коричневой ольхи. Стайка крохалей у самой кромки льда. Посвист кулика в дуэте с кряканьем трескунков. Но еще ходишь на рыбалку, только минуй удачно забереги. Но еще пусты острова — турухтаны, видать, на подлете.

Однажды утром внутренний голос подскажет; не ходи на озеро. Выглянешь в окно и сразу поймешь: заболели льды в нашем проливе. Черная хвороба пришла к ним, они потеряли волю, собранность. Ослепительные торосы громоздятся возле щелей, между островами тянутся полосы рябящей воды.

Лед сходит! — радостно встретиться с любимыми зеркалами. Лед сходит! — грустно прощаться с заветными лунками. Вытаяв, упали можжевеловые вехи; в широком забереге возле острова плавает пара лебедей; на торчащем из воды валуне поет милая каменка. Тая и распадаясь, лед теряет свою силу, но эта энергия словно насыщает пространство. Прозрачные волны испарений текут над нашей деревней — ты стоишь на дне этого высокого живительного потока, ты чувствуешь первозданность мира, ты весь обновлен...

И вот последние островки льда гонит ветер по нашим проливам. Чайки охотно садятся на эти ледяные плотики, и тем быстрее они парусят, особенно когда птицы расправляют крылья.

К полудню усилился ветер, и задинькала, затренькала ледяная шуга. Свежесть этого музыкального языка ошеломляет. Кажется, он переносит тебя в многомерное пространство: исчезает грань между внешним и внутренним. Словно в тебе звучит эта музыка и одновременно отдается по всей вселенной. И ты знаешь: источник гармонии всюду — в колыхании звонких ледышек, в ритме твоего сердца, в песне камышовой овсянки. Озеро и душа сейчас едины. И вдруг понимаешь: ведь это ты дирижируешь весенней музыкой. Пусть бессознательно, но ты задаешь ритм и звону шуги, и шуму ветра — природа на своем языке говорит о твоем духовном мире.

Посреди озера медленно плывет большое ледяное поле, его пригнало из Северной губы, где лед всегда крепче и устойчивей. Почему птицы так любят эти движущиеся ледяные поля? Вот на кромке льда, спрятав голову под крыло, спит свиязь. А рядом плавают еще две утки, они что-то ищут в воде: ведь ледяное поле движет перед собой поднятый половодьем мусор. Среди всех этих щепочек и травинок непременно найдется какая-нибудь живность — куколка насекомого, ракушка.

Селезень свиязи сейчас расцвечен яркими весенними красками.

На красновато-коричневой головке широкая охристая перевязь: через затылок она тянется от клюва к шее. Дивный знак отличия! Словно этой птице поручено возглавлять весенние церемониалы.

Тело у свиязи серое, со струйчатым рисунком. А на хвосте контрастный черно-белый треугольник, это тоже опознавательный знак. Летом редко увидишь свиязь — камыши и тростники затаивают от нас жизнь уток. Но весной она вся на виду!

Вот и шилохвости сели у самого ледяного поля. Как их не узнать по белой полосе на шее? Словно лекалом полосу наводили: такая плавная, такая гибкая. Изящный силуэт шеи подчеркнут этой линией; природа умеет ставить акценты: вот и здесь она мастерски усилила певучесть контура.

Недалеко от шилохвостей большие крохали. Люблю волевые очертания их крупных голов — что-то гордое и решительное есть в этой птице. Не обращая внимания на ледышки, белогрудый крохаль рассекает воду — далеко он вклинился в островок сверкающей шереши...

Последнее ледяное поле проплывает по озеру. Благодаря сильному ветру получилось подобие ледохода — мимо нас плыли и плыли льдины. Совсем как на реке. Островки делились на глазах, рассыпались на иглы, пропадали. Шуга забивалась в заливы, громоздясь в несколько слоев, ее перезвон был прекрасен на звуковом фоне мая: первое кукованье, блеяние бекасов, тяга вальдшнепа и серебряные вызвоны ледышек.

Случается, что после схода льда вдруг начинается снегопад. Таковы уж северные широты. Знаешь их нрав, а все равно не привыкнешь к этой картине: чайки кружат среди белых хлопьев. Вода темная, неприветливая. Но все равно хорошо! Необузданные стихии что-то сдвигают в твоей душе. Выйдя к ненастливому озеру, ощутишь прилив свободы. Сброшены рамки, порваны узы, расширились окоемы души и мира. Верно, этого нельзя добиться иначе, надо пройти через непогодь...

Начинаются белые ночи.

Береговая банька явно двугранна: северная стена освещена, а западная в тени. Такова светосила зари, горящей под Полярной звездой. Недавно все тонуло в ровной затеми, а теперь явственны световые перепады: на юге сумрак, на севере светизна.

Север сейчас магнитен, север сейчас всевластен! С севера свет, с севера красота. К северу лебеди, к северу взгляды, о севере мысли...

Оранжевое переходит в золотистое; голубое превращается в лазурное. Это цветовое свечение неба, это спектр белой ночи. Чтобы понять всю поэзию этой поры, нужны озерные зеркала. Удвоив пространства, они усиливают обаяние белых ночей. В чем таинство этого повтора? Вега над тобой и Вега под тобой. Перистое облако в неимоверной высоте, перистое облако в таинственной глубине. Стрижи на дне небосвода и стрижи на дне зеркала... Скальные берега, древние сосны, пятна лишайников — пейзаж звучит рунами, сагами. Белая ночь возвращает ему первозданность.

Над зеркалами показались первые тростники. Утки заводят в них первые выводки. Выныривают из глубин кувшинки.

Всё первое, все впервые!

К летнему равноденствию заканчивается спад половодья. У тростниковых валиков, оставленных майским прибоем, сидят на гнездах чайки. Рядом с ними высиживают птенцов крачки, а чуть выше гнездятся хохлатые чернети. На острове легко найти кладку большого улита и гнездышко камышовой овсянки.

Первыми зацветут на озерах водяные лютики, а потом появятся желтые кувшинки. Белые ночи пойдут на убыль, но их светизну переймут белые лилии. Затеплятся в заливе розовые свечки гречих, а над мелководьем поднимутся фонарики лобелий.

Позже всех зацветут тростники и водоперица. К этому времени звезды уже вернутся в северное небо. Над зарослями тресты полночью будет стоять Водолей. Обязательно поднимаюсь на свои скалы одиннадцатого августа, ставлю костер на одном уровне с восходящими Плеядами. В эту ночь бывает самый сильный звездный дождь. Светозарно проносятся над озером Персеиды, словно звездный Персей ударяет кресалом, а искры падают на цветущую уруть.

Начинаются осенины.

В эту пору над озером стоят голубые тишайшие дни. Три кучевых облака на небосклоне и зеркало перед ними. Белизна, лазурь, прозрачность. Время для просветления, время для углубления...

Над озером летит паутина, паучки перебираются с берега на берег. Пролетные утки садятся в наш залив, вот отдыхает у камыша стайка трескунков. В ночном озере отразились первые сполохи северного сияния. А утром я грустно заметил: прибрежные лужицы накрыты стеклом ледка. Но у озера еще все впереди! — ведь близится золотая осень. Золотистые берега и лазуритовая рябь. Быть может, самое дивное в мире сочетание красок...

Но погасли леса, и помрачнело озеро: начались нескончаемые дожди, заметались холодные ветры. Я люблю тебя и таким, мое озеро, — с холодным накатом волн под серой пеленой туч... И вдруг оно замирает. В небе кружит последняя чайка. Озеро глядит на нее сквозь первый тончайший лед, будто прощается до весны.

Юрий Линник

 
# Вопрос-Ответ