Огонь и Анггона

01 ноября 1979 года, 00:00

Фото автора

Отрывок из книги А. Фалька-Ренне «Справа по борту — рай». Полностью книга выходит в Главной редакции восточной литературы издательства «Наука».

В 1975 году я предпринял путешествие по островам Южных морей, пытаясь восстановить картину путешествия восставших моряков с корабля «Баунти». Мне было известно, что люди Уильяма Блая пытались высадиться на острове Ясава из группы островов Фиджи, но после стычки с меланезийцами отказались от своей затеи. Так я попал на острова Фиджи...

Мака из племени савау

Я пробуждаюсь от лучей ослепительного солнца и шепота крон кокосовых пальм. Это мое первое утро на безымянном островке. Накануне вечером мы с Куми, моим спутником-фиджийцем, возвели, над остовом древней хижины крышу из пальмовых листьев. Теперь мы разбрелись с ним в разные стороны в поисках хлебных деревьев и посадок таро, которые, по словам капитана шхуны, доставившей нас, должны быть на острове.

Едва Куми скрывается из виду и я начинаю пробираться сквозь заросли в глубь острова, освобождая путь длинным ножом, как мной овладевает томительное чувство одиночества. Видимо, этому способствует отдаленный гул воля, бьющих в риф; кажется, будто ты совсем один в этом затерянном, далеком от цивилизации мире. Мысленно переношусь в большой шумный город, как вдруг замечаю следы на красно-желтой земле. Поначалу я склонен принять их за мои собственные, но, взглянув на прорубленную в зарослях дорогу, понимаю, что это не так. К тому же по свежим засечкам на мангровых кустах можно судить, что совсем недавно здесь прошел человек.

Я бегом устремляюсь к хижине на берегу, а затем по следу Куми. Он обнаружил плантацию таро и очень доволен. Я рассказываю ему о своем открытии, но тот лишь пожимает плечами:

— Да это рыбаки с острова Бенква, — замечает Куми невозмутимо. — Жаль, они могут увести у нас черепах.

На всякий случай Куми все же отправляется со мной, и мы продвигаемся вперед, прорубая себе дорогу в мангровых зарослях. В глубине острова, на заросшей высокой травой полянке, на корточках сидит человек, склонившийся над вырытым в земле очагом. Среди раскаленных камней виднеются кучки светло-красного мяса.

— Булла! — кричит Куми, что по-фиджийски означает «доброе утро».

Незнакомец вскакивает и хватается за копье. Лишь теперь я вижу, что это молодой человек. Лицо его вымазано болотным илом. На плечах у него листья, а всю одежду составляет набедренная повязка. Куми говорит ему, видно, несколько успокаивающих слов, ибо незнакомец отставляет копье в сторону и направляется к нам. Меня он все же слегка побаивается: вероятно, давно не встречал европейца. Но вскоре выясняется другая, более прозаическая причина его опасений: светло-красные куски в каменном очаге — черепашье мясо, а охота на черепах сейчас запрещена. Незнакомец принял меня за представителя администрации и испугался. Но Куми устраняет недоразумение, и я знакомлюсь с Мака — так зовут молодого человека. Он принадлежит к племени савау, населяющему четыре деревни на наветренной стороне острова Бенква.

— Он огнеходец, — почтительно говорит Куми.

— Огнеходец? Что это значит?

— Через два дня в своей деревне Мака будет ходить по раскаленным камням.

В первый момент я подумал, что речь идет о своего рода испытании, когда человек, дабы доказать свою невиновность, должен пройти по раскаленным камням. Но оказалось, что речь идет совсем о другом. Мака разъясняет мне суть дела. Много лет назад воин по имени Туина-ивиквалита ловил угрей в горной речушке на острове Бенква. Уложив свою добычу в плетеную корзину, он направился домой. Каково же было изумление Туи, когда он обнаружил среди угрей карлика, который назвался «духом огня и дыма». Если Туи пощадит его жизнь, сказал карлик, то в благодарность он наградит мужчин племени савау способностью противостоять огню — они смогут безболезненно ходить по раскаленным камням.

Фото автора

Это был щедрый подарок, ибо ни одно враждебное племя не осмелилось бы убивать людей савау из боязни .поссориться с духом огня. Стремясь доказать, что мужчины племени савау по-прежнему пользуются божественной привилегией, они и по сей день раз в году выступают в качестве огнеходцев. Перед этим молодые мужчины подвергаются «очищению»: им запрещено общаться с женщинами и есть кокосовые орехи. Обычно они живут в полной изоляции на пустынных островах, вплоть до знаменательного дня. Вот почему мы и обнаружили Мака на нашем острове.

— Значит, они босиком прыгают в очаг и танцуют на раскаленных камнях? — спрашиваю я.

— Да, и при этом поют псалмы. Мака — вожак молодежи у миссионеров-методистов на острове Венква.

Набожный методист, ходящий по огню во славу языческих богов? Поистине времена смешались на островах Фиджи...

В далекие времена обычай огнехождения принес воинам племени савау славу бесстрашных. Они строили боевые каноэ и совершали на них опустошительные набеги на прибрежные районы острова Вити-Леву, однако до жителей горных районов никогда не доходили. Еще и по сей день в глубь этого большого острова ведут лишь узкие тропы, по которым можно проехать только на лошади. Там, в затерянных деревеньках, до сих пор живут первобытные племена. В самом центре острова, в четырех днях пути верхом от последнего цивилизованного поселения, на горном склоне, в окружении колючих зарослей и травы высотой в человеческий рост, лежит цель нашего с Куми путешествия — деревенька Намбу-таутау, где был убит и съеден последний миссионер в Южных морях...

Крепости старых времен

Когда мы, оседлав лошадей, направились по тропе, ведущей в глубь острова Вити-Леву, Куми, едущий позади меня, указал на пальму, что росла на вершине холма, покрытого щетинистой травой:

— Посмотри, вон там фиджийская крепость.

Крепость? Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Куми натягивает поводья и кричит лошади «бу-ух», что означает «тпру!».

Мы спешиваемся и пробираемся сквозь траву.

— Ты не очень разберешься в жизни здесь, на Вити-Леву, если не постигнешь важнейшее из наших жизненных правил... Оно имело значение почти до нашего времени, — говорит Куми.

— В чем же его смысл?

— Старайся не угодить в лапы врагу, а потому всегда находись неподалеку от кокосовой пальмы, на которой при необходимости можно укрыться.

Я устремляю взгляд на пальму. Слегка раскачиваясь, она тянется на двадцать—двадцать пять метров ввысь; на ее верхушке большими связками висят орехи. Одни из них зеленые, эти незрелые; другие — коричневые, с твердой скорлупой; весят они килограммов по восемь. Я затрудняюсь сказать, сколько их на дереве, но, по мнению Куми, штук пятьдесят. Одни падают, другие растут — каждый день пятьдесят.

Под самой верхушкой пальмы настоящие заросли острых длинных веток и тонких волокон, напоминающих лен. Они свисают со стволов пальм, ветки которых, раскинувшись веером, дают тень и прохладу.

— Вплоть до того времени, когда к нам чуть больше ста лет назад пришло огнестрельное оружие, каждая высокая и крепкая кокосовая пальма считалась неприступной крепостью, — продолжает Куми. — Пальмы не только давали нам пищу, строительный материал для домов и каноэ, но и спасали жизнь тысячам фиджийцев. Наше племя давно бы вымерло, не будь у нас этих деревьев.

Каждая деревня была практически независимым государством. Дома строили за бамбуковыми зарослями, на труднодоступных вершинах. Жители отдельных поселений постоянно нападали на соседей, убивали людей, уводили с собой пленных.

— Не будь у нас высоких кокосовых пальм, вряд ли сегодня осталось бы в живых много фиджийцев, — продолжает Куми свой рассказ. — У воинов были только палицы. Некоторые, правда, брали с собой в походы рыбацкие копья, но луков и стрел тогда не существовало. Так что добраться до человека, который залез на высокое дерево, лишенное веток, было почти невозможно.

На макушке вон той пальмы полгода просидел человек по имени Тамбуалева. Воины из деревни Нандрау напали на его деревню Нацбуясу, расположенную по другую сторону горы, что виднеется слева от нас. Тамбуалева был единственный, кому удалось спастись. Пальма снабжала его всем, что нужно для жизни. Свежее кокосовое молоко хорошо утоляло жажду; пища, конечно, была однообразной, но не давала погибнуть с голоду.

Воины из Нандрау хотели отомстить Тамбуалеве за то, что двумя годами ранее он выкрал из их деревни трех молодых девушек. Вот почему они держали осаду пальмы неделю за неделей.

— А разве они не могли ее срубить?

— Это каменными-то топорами? Даже современная механическая пила вряд ли легко осилит такую пальму. Единственный способ свалить ее — вырыть вокруг глубокую канаву, чтобы лишить корни питания.

— Почему же они этого не сделали?

— Они пытались, и один из воинов поплатился за это жизнью — Тамбуалева кинул ему на голову кокосовый орех. Ты не забывай, что прежде чем пальма начнет засыхать, пройдет несколько месяцев и еще столько же, пока она упадет.

Воины, осаждавшие дерево, всеми способами пытались заставить Тамбуалеву спуститься вниз. Они делали даже вид, будто снимают осаду, а сами прятались в зарослях, откуда могли отлично наблюдать за пальмой. Но это не помогло. Тамбуалева оставался в своей неприступной крепости, а враги его были слишком нетерпеливы и недолго выдерживали в засаде. Больше полугода Тамбуалева просидел на дереве, а затем ему на помощь пришли люди из племени вайкум-букумбу, и он прожил еще много лет.

Тысячи фиджийцев укрывались на пальмах в минуту опасности, хотя вряд ли многие из них выдерживали столь длительную осаду, как Тамбуалева. Когда же европейские торговцы доставили на острова первые шомпольные ружья, убежища на деревьях потеряли свою значимость. Рассказывают, что, став первым на островах обладателем четырех ружей, король Науливоу прежде всего отправил своих воинов к устью реки Насиви, где после одного из набегов на верхушках пальм укрывались люди. При помощи нового оружия он за короткое время согнал всех вниз. Появление ружей означало подлинную революцию в ведении войн, и в течение нескольких лет резко сократило численность населения острова Вити-Леву. А то, что не сумело сделать это европейское изобретение, довершила эпидемия кори (она тоже пришла с белыми), которая менее чем за три месяца унесла сорок тысяч жизней — примерно треть всех жителей.

Янггона для незнакомого вождя

Не проехали мы и нескольких часов, как я понял, почему Вити-Леву принадлежит к числу забытых островов Южных морей. Гористый ландшафт, джунгли по берегам бурных речек, глубокие ущелья и высокая колкая трава превратили остров в бездорожную глушь.

Конечно, между отдельными населенными пунктами имеются тропы, но они были проложены в те далекие времена, когда островитяне главное внимание уделяли интересам обороны, а потому тропы тянутся по гребням высот, где местные жители могли заранее обнаружить приближение врага. Эти узкие дороги петляют по зеленым склонам и обрываются у речных берегов, вместо того чтобы следовать вдоль них. К сожалению, я не могу похвастаться способностями к верховой езде. К тому же продолжается сезон дождей, долгие ливни превратили тропу в стремительный горный поток. Токо, мой конь, погружает тощие ноги в глубокие, полные воды ямы, спотыкается, и я то и дело скатываюсь в грязь, доставляя Куми немало веселых минут. Признаться, ему все происходящее кажется гораздо забавнее, чем мне. Он говорит, что я размалеван как настоящий фиджийский воин времен его предков — в те дни, отправляясь в поход либо в гости в другую деревню, воины мазали лица грязью. Но когда мы приближаемся к первой деревне, он все же просит меня вымыться в речке.

— Когда мы уезжали из Тавуа, я видел у тебя в мешке красивую белую рубашку, — говорит он. — Не мог бы ты ее надеть... и еще галстук?

— Но зачем? Ты ведь сказал, что мы только проедем через деревню, чтобы успеть к ночи в Нандрау?

— Верно, но нам все равно придется выпить янггону. Запомни: нельзя миновать ни один дом или просто сторожку в лесу, не выпив с их обитателями янггону. На вождей и старейшин произведет хорошее впечатление, если ты будешь чистым и аккуратно одетым. Вождь деревни, наверно, уже видел нас, когда мы ехали поверху...

— В таком случае он успел заметить и мое испачканное грязью лицо, и замызганную рубашку.

— Конечно, и поэтому он будет особенно доволен, если обнаружит, что ты помылся. Это усилит твою ману, так что искупайся, не осложняй мне жизнь.

Затем Куми заставляет меня надеть галстук, хотя температура не менее 40 градусов в тени. Но его предусмотрительность и в самом деле усилила мою ману — этим словом в данном случае можно передать тот почет, которым меня окружает незнакомый вождь.

В Нандрау мы добрались с наступлением темноты. В хижине вождя по имени Валненисонкву я увидел продолговатое возвышение из множества плетеных циновок, уложенных друг на друга и подпертых бамбуковыми палками. Оно напоминало постель из сказки «Принцесса на горошине». На самом же деле это «мокемоке» — кровать для почетных гостей. По обе стороны от возвышения горят костры. В большой хижине и без того нестерпимо жарко, огонь же вызывает у меня такое ощущение, словно парюсь в турецкой бане.

Но и это бы еще можно было вытерпеть, если бы от меня не требовали активного участия в церемонии встречи, о которой стоит знать каждому, кто попадает в отдаленные деревни на острове Вити-Леву.

Я сижу, скрестив ноги, на мокемоке. Пот, струящийся по лбу, застилает глаза, и мне то и дело приходится протирать очки, чтобы хоть как-то рассмотреть, что происходит вокруг. Передо мной полукругом сидят четырнадцать человек — деревенские вожди. Среди них 83-летний Майка Наколуани. Он очень напоминает респектабельного английского полковника в отставке.

Правда, этого нельзя сказать о его одеянии. Да и все остальные одеты так же: на них нет ничего, кроме набедренных повязок и браслетов из зеленых веток на ногах и руках, лица вымазаны черной грязью. Сын главного вождя, Илайса Роковиса Наколаули, по случаю сегодняшнего торжества продел сквозь носовой хрящ кабаний клык, а так как он и до этого был торжественно украшен, вид у него устрашающий. Но вообще-то Илайса — воплощение самой доброты; он очень гордится своей прической — курчавые волосы вздыблены сантиметров на десять вверх, они свисают во все стороны, отчего голова кажется похожей на губку.

Слева от меня на большой циновке на полу расположился Куми вместе с двумя проводниками, Набуреэ и Филимони. Последний — человек весьма уважаемый в Нандрау, куда он раз в году приводит участкового полицейского. Сейчас он будет выступать в роли нашего представителя.

— Не нервничай, сохраняй спокойствие, — шепчет Куми, а у самого голос дрожит от возбуждения. — Я тебе шепну, что ты должен делать.

Все же я испытываю некоторое смущение при виде того, как четыре человека тащат огромную деревянную чашу, не меньше метра в диаметре. Это священный сосуд, в котором готовят янггону. С одной стороны сосуда лежит плетеная веревка из лиан, на конце ее — большая раковина. Церемониймейстер выкладывает веревку так, чтобы она была направлена прямо на меня. В этот же момент мужчины начинают что-то говорить, невнятное бормотание перерастает в зловещий гул. Я растерянно смотрю на Куми: быть может, я сделал что-то не так? Но он успокаивающе кивает головой. Все идет как положено.

Мне отлично известна история этого сосуда-таноа, ее рассказывал проводник Филимони. Он особо подчеркнул, что, если люди племени нандрау вынесут этот сосуд, значит, гостю будет оказан такой же сердечный прием, как и миссионеру Бейкеру, первому европейцу в этих местах.

— Но ведь его убили?!

— Это случилось два дня спустя, и то лишь потому, что он нарушил законы племени. Миссионер привез вождю Насаунивалу в подарок гребень, но тот не умел им пользоваться. И тогда Бейкер вытащил гребень из пышной прически вождя, пытаясь показать, как европейцы расчесывают волосы. Это было самое большое оскорбление, какое только можно себе вообразить, и Насаунивалу тотчас послал гонца в соседнюю деревню — Намбутаутау — с приказом убить Бейкера там.

— А почему не здесь, в Нандрау?

— Если ты выпил с человеком янггону, он уже не вправе тебя сам убить.

Я вспоминаю рассказ Филимони, слушая, как бормотание мужчин перерастает в гневные выкрики, а между тем глаза мои за запотевшими стеклами очков прыгают с пышной шевелюры сына вождя на старую чашу, служившую этому племени столько лет.

— На что они так сердятся?

— А-а-а, этого требует обычай. Не обращай внимания. Они кричат на варщика янггоны, чтобы тот поторапливался.

Вскоре появляется молодой человек. В руках у него корни янггоны, растения из семейства перца. Он начинает отбивать серые, в клубеньках корни длиной около полуметра о большой плоский камень, а затем принимается их мять. После этих процедур корни становятся похожими на длинное тонкое мочало. Связав полоски в пучки, варщик кладет их в чашу, плещет воды и начинает разминать. Время от времени вынимает корни, чтобы все могли их увидеть, и кладет обратно, продолжая мять.

Всякий раз, когда корни появляются над краем чаши, пять человек, сидящих сзади, хлопают в ладоши. В остальное время они заняты «меке», песней в мою честь, добавляя к ней все новые слова по мере того, как в котле начинается брожение. Куми старается мне переводить, но не всегда успевает, так как один из исполнителей то и дело ползает на четвереньках по циновке от хора к Куми, чтобы пополнить меке сведениями о незнакомом белом вожде.

В переводе песня звучит примерно так:

— О-о-о... мы с радостью поем о незнакомом вожде... о-о-о... в запотевших очках... о нем, который приехал из далекой страны Ден (наверняка, Дания)... О-о-о... мы надеемся, что ему больше понравится янггона, которую мы варим для него, чем... о-о-о... безобидные комарики, которые, как и мы, стараются с ним познакомиться (в это время я тщетно стараюсь отогнать от лица полчища комаров). Мы знаем, что его мана... о-о-о... велика... мы хотим сделать ему подарок...

— Похлопай в ладоши шесть раз! — кричит Куми, стараясь заглушить шум. Певцы смолкают, прежде чем я кончаю хлопать.

— О-о-о... великий вождь не принес с собой попопопо?.. О-о-о... мы могли бы еще лучше оценить его силу и его ману... о-о-о...

— Что такое попопопо? — спрашиваю я Куми.

— Складной орган, который можно принести в мешке.

К сожалению, я должен огорчить островитян. У меня для них много подарков: ножи, платки, две цветные фотографии королевы Елизаветы, но прихватить с собой переносной орган мне не подсказала самая буйная фантазия, Куми полагает, что его можно купить фунтов за 5—6, и так как мне хочется сохранить со своими хозяевами самые добрые отношения, то я прошу его узнать, не могу ли вручить эти деньги Филимони, чтобы тот захватил орган с собой, когда в следующий раз придет в деревню.

Куми с большим воодушевлением передал это предложение. В его устах оно звучит как настоящий гимн.

— Мана... мана... о-о-о... мы счастливы... мы целыми днями будем играть на попопопо вождя в запотевших очках и вспоминать его чудесный приезд... о-о-о... мана... мана...

Тем временем янггона уже готова к употреблению. Молодой варщик обеими руками хлопает по красновато-коричневой массе, точно ребенок, который плещется в ванночке. Наступил великий момент.

Матанивануоен, представитель вождя, буквально вползает на меня и протягивает мне «било» — небольшую деревянную чашу, которая с этой минуты становится моей собственностью. Чужеземец не может пить из того же сосуда, что остальные, и никто не смеет поднимать голову выше, чем он. И когда я, на мгновение забывшись, сползаю с вороха циновок, чтобы взять било, то, к своему изумлению, обнаруживаю, что почти все люди тотчас ложатся на живот. Куми мигом подлетает ко мне и строгим голосом предлагает взобраться на мокемоке и вообще вести себя как подобает воспитанному человеку.

Варщик по имени Лосе подползает ко мне и наполняет мой било до краев. Я знаю, что мне следует осушить чашу единым глотком. При этом я должен громко хлюпать, а затем с явным удовольствием облизаться. Выхода у меня нет. Я подношу чашу к губам, запрокидываю голову и быстро заглатываю содержимое. Не так уж плохо. Когда я согласно обычаю швыряю било на циновку, во рту еще остается слабый привкус варева, напоминающего лакрицу. Я демонстративно облизываю губы.

— О-о-о... мана... о-о-о... мана! Он пустой, он пустой! — восклицают собравшиеся, и эти слова означают: «Добро пожаловать в Нандрау».

В течение вечера и ночи предстоит опорожнить еще немало било, но янггона не содержит алкоголя, так что торжественная, но сердечная атмосфера не претерпевает изменений. Все мы выполняем церемонию три раза. Затем следуют хлопки в ладоши и новое пение меке. Старый вождь оказался весьма разговорчивым. Куми должен переводить, но ему почти не удается вставить словечко. Это признак того, что нам наконец дадут что-нибудь поесть. У нас во рту не было ни крошки с утра, когда мы отправились в путь, так что я буквально умираю с голоду и надеюсь, что таро и плоды хлебного дерева скоро будут готовы. Но это требует времени. К тому же от дополнительных двух очагов в хижине почти нечем дышать. Но вот пища наконец готова. Сначала в величественном одиночестве ем я, затем вождь, после него проводник Филимони, Куми и все мужчины племени. На остатки набрасывается целый рой женщин и детей. Торжественная церемония окончена, но никто и не собирается уходить, чтобы дать нам хоть немного отдохнуть. Я валюсь с ног от усталости, и когда стрелки часов приближаются к четырем утра, потихоньку спрашиваю Куми, нельзя ли перейти в другую хижину и соснуть.

— Но твое место здесь... в доме вождя. Ложись в постель, друг!

— А это не нарушит обычай?

— Наоборот, от тебя только этого и ждут. Никто не сможет уйти, пока ты не ляжешь.

— Где я могу лечь и где мне раздеться?

— Спать ты будешь на мокемоке. Для чего же, по-твоему, они его постелили?

— Можно мне выйти, чтобы переодеться?

— Это обидело бы наших друзей...

«Следуй обычаю или беги из страны», — гласит одно из важнейших правил, которое каждый путешественник должен зарубить себе на носу. Я следую этому призыву и на этот раз: на глазах у всех переодеваюсь в новенькую пижаму — я приобрел ее второпях две недели назад у одного торговца-китайца в городке Нанди. Выбора там не было, все мужские пижамы были либо отделаны шнурами наподобие мундира венгерского гусара, либо украшены ярким изображением дракона на спине. Я остановил свой выбор на черном драконе из искусственного шелка. Во время ритуала в Нандрау он привлек к себе такое внимание, что все племя — мужчины, женщины и дети — выстроилось в очередь, чтобы пройти мимо мокемоке и полюбоваться моим облачением. Уже после того, как я улегся, ко мне на коленях подполз вождь и спросил, не буду ли я так добр снова подняться и повернуться спиной, потому что одна старушка из дальней хижины пришла специально для того, чтобы взглянуть на черного дракона.

Под монотонные звуки меке, которая, насколько я мог понять, на сей раз была посвящена моей пижаме, я вступил в единоборство с комарами и другими малоприятными существами, а тем временем меня то и дело обнюхивали собаки и какая-то клуша прыгала мне на живот. Стремясь выказать мне свое дружелюбие, люди подкладывают топливо в очаги у моего изголовья и ног.

...Первые проблески дня освещают раскинувшуюся передо мной деревушку с ее высокими хижинами — клетушками из жердей и циновок. Именно так меланезийцы строили свои жилища во все времена, когда жили на этих островах, и вы не найдете среди здешних строений и намека на безобразное рифленое железо. Изучив деревянный каркас, я не обнаружил в нем гвоздей, жерди были связаны лиановыми веревками, циновки крепились к стенам, как паруса, а пальмовые ветки, которые здесь кладут на крышу по древнему образцу, способны выдержать напор бури, если таковая обрушится на деревеньку.

Насколько хватает глаз — от зеленого травяного ковра в деревне вплоть до гор и ущелий, — вся земля принадлежит племени нандрау. Каждая деревня располагает большой территорией, здесь хватает травы для скота, а часть земли можно возделывать, если имеются рабочая сила и желание. Свежая питьевая вода также не составляет проблемы — всюду множество полноводных речек. Кругом растут таро, хлебное дерево, апельсины, гуава, яблоки. Все, что посажено, произрастает в таком изобилии, какого не сыщешь в других местах.

Но меланезийцы, коренные жители архипелага Фиджи, в собственной стране составляют меньшинство; их насчитывается всего 150 тысяч человек, тогда как потомков индийских кули свыше 180 тысяч. На островах существует расовая проблема совершенно особого свойства, но в глубине Вити-Леву с ней не сталкиваются. Это объясняется тем, что до сих пор ни один индиец еще не селился дальше чем в двух часах неутомительной ходьбы от побережья или от шоссе. Английские колониальные власти в своем законодательстве закрепили положение, по которому индийцы имеют право только арендовать землю у фиджийцев, но не владеть ею. В результате в прибрежных районах индийцы довольно скоро превратились в мелких арендаторов, а местное население стало жить за счет доходов от аренды. Но поскольку во внутренних районах индийцев нет, проживающим там племенам принадлежат огромные пространства земли. Но использовать их они не могут из-за отсутствия рабочей силы.

Аромат южных морей

Как и любое другое место на нашей планете, острова Фиджи имеют свой особый аромат, и тот, кто думает, что селения среди мерно качающихся кокосовых пальм, где белый песок омывается волнами прибоя, пахнут только соленой водой и цветами, тот ошибается. Над деревнями стоит сладковатый, приторный, временами удушливо-тяжелый, отдающий рыбьим жиром запах. Это первое, что встречает вас, когда вы сходите на берег, и последнее, что отпускает ваше обоняние, когда вы снова оказываетесь в море. Но назойливый аромат следует за вами от острова к острову: на большинстве шхун тоже пахнет копрой — она-то и служит причиной зловония.

Недалеко от домика вождя Каму на острове Мбау свалены горы копры — это, если так можно выразиться, сберегательная касса жителей острова Мбау. Денежный запас сразу можно определить по количеству копры. Копра — единственное их средство к существованию. Когда на нее нет спроса, остров пропитывается специфическим запахом, а горы копры растут, ибо островитянам некуда ее сбыть.

Когда на Мбау родится ребенок, отец согласно обычаю должен посадить две кокосовые пальмы. Этим деревьям присваивают имя ребенка. Однако они никому не принадлежат, они часть коллективной плантации. Примерно лет через десять пальмы обычно начинают плодоносить.

Собирать кокосовые орехи — дело немудреное. Жители Мбау обычно попросту ждут, пока орехи созреют и сами упадут с деревьев.

Когда орех созревает настолько, что сам падает на землю, молоко его не имеет никакой ценности — молоко следует пить из незрелых плодов.

...Мы разожгли костер, чтобы поджарить цыплят, а тем временем одного из местных жителей послали в глубь острова за кокосовыми орехами. Вата, старший сын Каму, прежде чем отсечь верхушку плода таким образом, чтобы скорлупу можно было затем использовать вместо чаши, поиграл орехом, как мячиком, вертя его в разные стороны. После этого он протянул орех мне. Молоко оказалось похожим на охлажденное шампанское.

Обгладывая цыпленка, вождь рассказывает:

— Ореховое молоко находит у нас разное применение. Можно, например, дать ему забродить, и тогда получается вино, очень крепкое. Но вино на Мбау готовят редко. Обычно же ореховое молоко получают младенцы, если у матери не хватает грудного молока. Мы используем каждый листик, каждый стебелек пальмы, — говорит Каму. — Ствол идет на топливо, из него еще делают столы. Из очищенных длинных веток плетем изгородь и вплетаем между ними листья. Из бахромы, в которой висят орехи, делаем веревки и вяжем из них коврики на стены или на пол — их кладут, когда в доме бывает холодно. Ветками, сплетенными с листьями пандануса, кроют крыши. Из недозрелых орехов вынимают сердцевину и делают черпаки и лампы, а из сердцевины жмут масло для ламп. Листья молодой пальмы, пока они мягкие и шелковистые, наши дочери и жены вплетают в волосы как украшения. Если их оставить на дереве, они вырастают, но еще несколько лет сохраняют гибкость, и тогда рыбаки делают из них сети и корзины.

К перечислению Каму я мог бы добавить еще целый список. Из пальмовых листьев делают сандалии, шляпы, веера и сумки, из ореховой бахромы — изоляционные плиты, дверные циновки, ершики для мытья бутылок, из сердцевины готовят ежедневную пищу. Но все это меркнет по сравнению с тем значением, какое имеет копра.

Копра — это высушенная сердцевина спелого ореха. Сборщики подбирают упавшие орехи и сносят их под навес, где разрезают каждый орех на четыре части и оставляют в тени. Позднее из этих четвертушек вынимают сердцевину и сушат ее на солнце. Та дурно пахнущая масса, которая остается после сушки, и есть копра. Когда набирается килограммов семьдесят копры, ее грузят на каноэ и доставляют в торговый центр.

Из Сувы копру вывозят в европейские страны, где она находит применение при производстве маргарина и в мыловарении.

Но когда копры переизбыток и горы ее начинают выситься на берегу, капитаны шхун рассказывают, что смрад гниющей копры доносится раньше, чем встает из моря остров...

А. Фальк-Ренне, датский путешественник

Перевел с датского Вл. Якуб

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Баунти
Просмотров: 4512