Знак мастера

Знак мастера

Фото А. Маслова

Цветущей майоликовой фреской расстилался шахриханский базар. Горы яблок, хурмы и винограда, пестрота тюбетеек и халатов, густые коричневые пятна глиняной посуды, сочные дразнящие ковры словно согревали унылый полумрак зимнего среднеазиатского неба...

Но я прошел мимо этого великолепия, потому что мастер Абдуллаев уже поджидал меня у входа в свою крошечную мастерскую. Двери ее выходили прямо на базар, а окна с прилегающей террасой смотрели на сонную и грязную воду арыка. Таких мастерских, объединенных в артель по производству знаменитых шахриханских ножей, было здесь около дюжины. И каждая почти ничем не отличалась от другой: небольшой горн, наковальня, несложный набор инструментов — молот, зубила, сверла, резцы, штампы, точильные камни.

Фото А. Маслова

Мастер Абдупатто Абдуллаев тоже на первый взгляд мало отличался от своих коллег: был он, как и они, меднолиц и суров, стремителен в движениях и скуп на слово. Кузнечной и чеканной работой занимался уже около тридцати лет и был достаточно известен и у себя в Ферганской долине, и за ее пределами. Узбекский нож-пичак принес ему эту известность. Широкий, звенящий, с черно-фиолетовым отливом, инкрустированный красными, зелеными, голубыми, белыми камешками-крапинками, на лезвии которого сияют три звезды и луна — древнее клеймо Абдуллаевых. Этот нож — незаменимый помощник за трапезой в кругу друзей, неотъемлемая деталь узбекского праздничного наряда.

— Сколько лет существует наш промысел? — медленно и чуть иронично переспрашивает он, откладывая в сторону баскан — молот, которым только что «отглаживал» раскаленную металлическую заготовку. — Неправильный ваш вопрос, товарищ: нужно говорить «веков». Да, да, веков. Сколько лет городу — столько и шахриханскому ножу. А значит, и всему нашему абдуллаевскому роду... Я не очень силен в истории и поэтому отвечу так: мой отец делал ножи, и отец деда делал, и отец прадеда, и еще несколько пра-пра-пра... И все они — это я, Абдулатто. Потому что ничем другим, кроме ножей, мы не занимались. Моими руками предки продолжают свою работу...

В этот момент в мастерскую вошел сын Абдуллаева Юлбарс. Не говоря ни слова, он взял в руки резец, и на стальном лезвии обозначились плавные, прерывистые линии узоров. Вероятно, и ему лет через пятнадцать-двадцать придется повторить слова своего отца. Такова традиция: мастер обязан оставить после себя прямого наследника своего мастерства.

Прищурив глаза, Абдулатто глядел в горн, на пляшущие красные язычки пламени, словно ожидал увидеть одному ему известные краски и оттенки. Тысячеградусное марево полыхало внутри печи; пламя очистило лежащие рядком металлические полосы, и они наливались ровным бронзовым светом. Эти полосы-заготовки — в большинстве своем вышедшие из употребления, отбракованные на производстве подшипники, которые получает артель через контору Вторчермета. Абдулатто и другие мастера вполне довольны качеством этой стали, хотя и скучают по старым дедовским временам, когда сталь варили особым шахриханским рецептом, переходившим из поколения в поколение. Но, к сожалению, многие секреты этого сплава утеряны...

Вот мастер клещами перенес одну из заготовок на наковальню, взял молот и осторожными ударами стал счищать окалину. Грубый, безликий кусок металла буквально на глазах обретал форму и плоть ножа, делался податливым и послушным. Наверное, так работали деды и прадеды Абдулатто, и эти точные, размеренные движения перейдут по наследству к его сыну и внукам.

Юлбарс тем временем обтачивал рог горного козла: пройдя многочисленные стадии обработки, он станет впоследствии рукоятью пичака. Затем мастер и его сын особыми резцами, штампами делали насечки и углубления в металле, заполняя их черной, красной и золотистой краской, смешанной с шарлаком — особым составом, который придаст ей прочность, блеск и изящество.

Через несколько часов после закалки и точки на рукоятке ножа зацвела старинная орнаментальная вязь, а широкое цвета воронова крыла лезвие украсилось фамильным клеймом Абдуллаевых — три звезды и луна. Мне показалось, что все эти узоры, тонкие и певучие переливы красок, словно сошли с мозаичных стен и куполов древних среднеазиатских мавзолеев...

Я не сказал, но, по-моему, это был не нож, а подлинное украшение, произведение искусства, место которому в витрине музея. Хотя сам Абдулатто никогда бы не согласился со мной.

— Можешь резать хлеб, можешь чистить картошку, а можешь повесить на ковер и смотреть, — сказал он мне на прощание. — Все можешь! — И, помолчав немного, улыбнулся: — Но лучше всего — резать дыню...

О. Зубов

 
# Вопрос-Ответ