Облепиховый край мой

01 ноября 1979 года, 00:00

Фото Э. Новгородовой

В детстве я считал, что нет на свете гор прекраснее снежных вершин Цаган-Хайрхана и милее речки, чем маленькая Давхар-Усан. Сколько лет прошло — убедился: правильно считал. Все прекрасное, что существует на планете, — все есть в моем маленьком родном уголке. И весь огромный земной шар без него не будет для меня полным. С детства мне в душу глубоко запали слова дяди: «Вся красота мира начинается .с горы Цаган-Хайрхая, а все речки, ручьи и родники берут на ней начало и через реку Давхар-Усан впадают в мировой океан жизни. Запомни: для тебя родина и жизнь начинаются на вершине Цаган-Хайрхана!»

С вершины Цаган-Хайрхана я любил смотреть на пять соседних аймаков.

Я смотрел, как волнуется голубое сокровище наших гор — озеро Хяргас-Нур. Утром солнце медленно поднимается из глубины озера. Ночью огромное небо со звездами и луной опускается в озеро.

Мое детство — тысячи вопросов: «Почему?» Со временем жизнь ответила мне на многие из них. Но все мои жизненные пути начались здесь, на вершине Цаган-Хайрхана.

Зимние сказки

Вечером мы с дядей загоняли овец в загон и садились у очага. Не спеша вытащив из шелкового кисета халцедоновую табакерку с затейливой вязью на боках, он доставал серебряной лопаточкой щепоть нюхательного табака, насыпал между большим и указательным пальцами и, глубоко втянув в нос, начинал сказку. Не было ни одной ночи без сказки. У нас говорят: «Кто услышит много сказок, у того будет полная жизнь». Сколько же сказок было у дяди в запасе! О Джангаре, который уничтожил пятнадцатиглавого дракона. О хитроумном бродяге, который ходил по кочевкам-хотонам и рассказывал веселые небылицы, которых у него было семьдесят. О пещере на горе Цаган-Хайрхая: в ней когда-то поселился монах-отшельник. После его смерти ходили слухи, что в пещере опять кто-то живет. Однажды зимой люди увидели на снегу следы босой человеческой ступни, которые вели к пещере. Никто не мог сказать, чьи они, но все считали, что это следы снежного человека — хозяина горы Цаган-Хайрхан.

Глядя на тлеющие в очаге угли, я теснее прижимался к дяде...

Дядя говорил мне, что настоящий мужчина всегда встает с зарей. Чуть брезжил холодный зимний рассвет через верхнее отверстие, я быстро вскакивал и выбегал из юрты. У загона-хашана меня уже ждал дядя с отарой овец. И мы гнали скот к подножию горы Цаган-Хайрхан, которая мрачно вырисовывалась впереди в предрассветных сумерках.

Зимою в наших горах очень холодно. Резкий ветер с колючим снегом сбивает с ног. Иногда пурга длится несколько дней, закрывая серо-белой беснующейся пеленой пространство. Дороги не видно. Тогда мы с дядей загоняли стадо в затишье среди скал, разводили огонь. Овцы сбивались в кучу, согревая друг друга, мы же, грызя твердый кислый арул — катышки сушеного молока, попеременно грелись у костра: надо было следить за овцами, стеречь их от волков. Огоньки глаз, мелькавшие в ночи, и жуткий вой хищников наводили на меня страх. Так длилось порою по двое, а то и по трое суток.

Утихала пурга, и мы, измученные, голодные, но не побежденные стихией, возвращались домой.

«Вершину горы — толщина льда и снега давят, мужчину тяжесть лет давит», — говорят у нас в народе. Моего дядю давили его годы. Он прихрамывал на одну ногу, но делал любую тяжелую работу, так что мне, малышу, оставалось лишь сгонять разбежавшихся и отставших овец и коз да собирать аргал и хворост для костра.

Как-то, отыскивая разбредшийся скот, я оказался у самой пещеры хозяина Цаган-Хайрхана — снежного человека. Вспомнив рассказы дяди об обитателе этой пещеры, я с опаской, но и с любопытством заглянул внутрь. Пещера была пуста, земля покрыта толстым слоем овечьего помета, в углу белели кости. На стене виднелись какие-то надписи, местами стершиеся.

Спускаясь в долину, я пытался увидеть следы снежного человека, но тщетно.

Как-то ночью, когда мужчин в доме не было, мы с мамой сидели у очага. На улице поднялась сильная пурга, слышно было, как ветер бешено трепал края войлока. Я прижимался при каждом порыве ветра к маме, как избалованный ягненок.

Вдруг мама прислушалась к чему-то, и я явственно почувствовал, как часто забилось ее сердце. И услышал протяжный жуткий вой, который перекрывал звуки пурги.

— Слышишь, сынок, это на вершине Боохоя лает Горная собака...

— Что за Горная собака? — уже успокоенно спрашиваю я маму.

— Имя ее называть нельзя, — испуганно шепчет мама. — Когда эта собака слышит женский крик — она так трясется от смеха, что слышно, как весело похрустывают ее ребра, а когда услышит голос мужчины, так задрожит от страха, что ее ребра хрустят с перепугу.

— Но я же мужчина, — пытаюсь пересилить страх.

Мама тем временем достала из сундука мягкую, как шелк, шкурку трехмесячного ягненка и несколько кусков белого войлока.

Дверь юрты распахнулась, впустив клубы холодного воздуха и снега. На пороге появилась соседка — добросердечная бабушка Бувэй-эджи. Она прошла в правую сторону юрты — женскую половину — к задернутой пологом кровати. Бувэй-эджи насыпала перед кроватью высушенный овечий помет, хорошо хранящий тепло, покрыла сверху войлоком в несколько слоев, а потом шкуркой ягненка и уложила маму на кровать. Потом сказала мне: «Иди, сынок, посчитай лошадей на улице». Это значило, что мне, мужчине, нечего делать сейчас в юрте.

Вскоре нашу старенькую юрту огласил крик моего новорожденного брата. А это значило, что теперь у меня к заботам о козлятах и ягнятах прибавятся заботы о младенце. В монгольской степи старшие дети всегда опекают младших. Я так долго ждал, что появится младший братишка, что мне показалось: от этого первого крика исчез вой пурги и волков. Это случилось в феврале, накануне Цаган-Сара — монгольского Нового года.

В Цаган-Сар жители нашего хотона надевали праздничные дэли, нарядно подпоясанные оранжевыми хадаками, и, захватив вареную баранью грудинку, борцоки — кусочки теста, сваренные в жире, и молочную водку, направлялись к вершине горы, а потом ходили угощаться друг к другу.

Целый день и целый месяц животноводы празднуют Цаган-Сар — Новый год, радуясь тому, что кончилась зима; готовятся к наступающей весне, к окоту и приплоду скота.

Для монгола скот пяти основных видов — овцы, козы, верблюды, коровы и лошади — основа жизни и благополучия. Все, что окружает скотовода, и все, чем он пользуется и живет, дает ему скот. Потому и любит монгол животных. А коня просто боготворит.

Весеннее кочевье

Мой дядя слег незадолго до того, как началось весеннее кочевье. За день до смерти он положил руку мне на голову и сказал: «Сынок, ты уже не семенишь позади, а выравниваешь свои шаги с мужскими...»

Ранней весной по единственной утоптанной тропе караваны наших верблюдов потянулись к озеру Хяргас-Нур. Когда мы достигли хребта Тогтохып-Шил, навстречу подул сильный, сбивающий с ног ветер. Холодный и порывистый, он как будто хотел остановить меня: «Воротись назад, мальчуган! Тебе здесь нечего делать. Вперед идут только мужчины!..»

Но, сжав зубы, я упорно шел вперед с караваном. Первый хребет позади...

За этим хребтом, первым в моей жизни, осталось мое детство. Может быть, немного раньше времени. Но в Монголии считают: «Мужчиной становятся тогда, когда рука дотягивается до луки седла, а нога — до стремени».

Уставшие, голодные, мы спустились в долину Хяргас-Нур. Нас встретил запах дыма и домашнего очага. Перед нами появилась старая женщина. Она поднесла путникам горячий монгольский чай в большом медном кувшине, обернутом войлоком.

— С благополучной перекочевкой! Да будет вам белой дорога! — говорила она, разливая чай по деревянным пиалам, вырезанным из корней березы. Так всегда встречают тех, кто идет па весенние пастбища. Ведь любая перекочевка — тяжелое и сложное дело, кочевать можно только вместе. Не случайно говорят в пароде: «Когда идешь по одной дороге со всеми — забудь, что ты один!»

Но то был только первый перевал. Белая дорога вела нас дальше. ...Раздумывая о своем, я не заметил, как отстал от каравана. С испугом озирался я кругом. От моих ног, змеясь между холмами и отрогами, убегало несколько дорог — по какой из них ушел мой караван? Я закричал — мне вторило только эхо.

Затерявшийся среди холмов и гор, одинокий и голодный, я верил, что меня найдут. Меня действительно отыскали пастухи из нашего хотона. Они привезли меня в красивый поселок, где стояли большие белые дома с прозрачными окнами. Хотон этот назывался, как и озеро — Хяргас-Нур.

Старики сказали, что этой весной будет большая трава и хороший приплод скота. Довольство и благополучие войдут в каждую семью. Об этом они слышали собственными ушами от самого Аражава, который встает очень рано и успевает обойти весь мир и ложится спать лишь поздней ночью.

«Кто это такой, Аражав, который все знает и все всем объясняет?» — думал я.

Оказывается, это был небольшой ящик, величиной с плитку кирпичного чая. Когда его крутили за ухо, он гремел во всю мочь. А я, не зная, что такое «аражав» — старики так произносили слово «радио», — поражался, как этот великан мог поместиться в маленьком ящичке...

Игры в летнюю лунную ночь

Когда окрестности Цаган-Хайрхана оделись в зеленый наряд, люди погнали скот на сочные пастбища у его подножия. У нас говорят: «Если выберешь солнечное место для стоянки — три летних месяца будут счастливыми!»

На зеленом ковре пастбищ, словно белые пуговицы, виднелись юрты, рассыпались отары овец Весь мир казался мне нарядным. Надел свой новый дэли и я.

Для меня не было большего счастья, чем в новом дэли пойти играть в «цаган-модон». Лунной светлой ночью парни и девушки собираются, одевшись в лучшие наряды, на красивой полянке и играют, изображая белого верблюда, волка, лису, в прятки. Один из играющих с криком «Раз-два-три!» бросает палочку — «цаган-модон» подальше, в темноту. На счет «три» все бросаются ее искать.

Тот, кто первый находит ее в густой траве, с криком: «Палочка счастья у меня!» — быстро бежит к тому, кто бросил. Остальные кидаются к нему, пытаясь отобрать палочку. Так игра продолжается до рассвета. Бывает, что старики и старухи, разбуженные криками играющих, приходят к их хороводу с кумысом и сочными борцоками.

В короткую летнюю ночь молодость находит выход своей радости и энергии. В эту ночь дети вступают в юность, а юноши и девушки становятся взрослыми. Недаром старики говорят, что сказки детям надо рассказывать длинными зимними ночами; короткими летними ночами молодежь должна веселиться сама, без взрослых.

В каждом времени года своя красота. А красота лета еще и в трех мужских забавах: стрельбе из лука, скачках, борьбе. Ни один праздник монголов не проходит без них.

Наш сомон славился сильными борцами, но долгое время у нас не было резвых скаковых лошадей, способных соперничать с соседскими скакунами. Чтобы вырастить сомонного коня, каждая семья подарила сельхозобъединению по лучшему жеребенку.

И вот в одну из летних праздничных скачек наш сомонный гнедой, которого я любил и помнил еще длинноногим забавным жеребенком, взял первое место. Наездником был шестилетний Батэрдэнэ.

Согласно традиции почетный судья — старейший житель взял под уздцы лошадь с седоком и подвел к нарядному шатру.

Торжественно поднял он уздечку и запел: «О славный конь! Твоя уши чутки, как у кулана, твоя спина резва, как у зайца, твой живот поджар и гибок, как у змеи, ты хитер и резв, как снежный барс. Не успели обсохнуть при рождении роговицы твоих копыт, как ты заявил миру о своей резвости! И ты не обманул ожиданий своих земляков! Отныне питайся самой сочной травой, пей из самых прозрачных источников!»

И старик окропил голову лошади, обмакнув пальцы в серебряную, наполненную кумысом чашу.

Из толпы вышел отец наездника, поцеловал копя в нос, подвел под уздцы к уважаемому человеку — председателю сельхозобъединения и молвил: «Пусть мой любимец, приносивший радость нашей семье, будет приносить радость всему сомону! Пусть он принесет славных жеребят, которые прославят наш сомон!»

Осенний солнечный родник

Сказочно красиво озеро Хяргас-Нур осенью. Вода становится темной, и в глубине явно проглядываются прозрачные, светлые тела рыб. Рыбы у монголов — символ бдительности, потому что большие их глаза никогда не закрываются. Поэтому, наверное, рыбу раньше не ели, считая это святотатством.

Над черной гладью озера собирались и взмывали вверх стаи гусей и уток. Сделав круг над озером, они улетали в теплые края, куда-то далеко на юг.

Над озером нависла большая черная скала, из которой даже зимой, не замерзая, бьет хрустальный родник. Его издавна считали целебным. Сейчас у подножия скалы построен дом отдыха для чабанов. Он всегда переполнен летом, а осенью пастухи уходят в горы, и тогда он пустует.

Я любил бегать по берегу озера, заросшего высокими травами. Особенно мне нравились зонтичные цветы, у которых всегда кружили пчелы. Сорвешь, бывало, зонтик, надкусишь — сразу же ощущаешь сладкий аромат меда с непонятным привкусом травы.

— Цветок наполнен солнечным соком, — говорила мне мама, — все, что растет, — дети солнца.

И я издавна понял: все живущее пронизывается солнцем, становится солнечным.

В южной части озера, в густых зарослях моей любимой травы, в приятной прохладе, светился родничок, который у нас звали «солнечный»: он весь был пронизан лучами до золотистого песчаного дна. Нет ни одного человека в наших краях, который не пил бы из него студеную прозрачную воду.

Чуть вдали от этого родника начинаются густые заросли облепихи. Осенью в зеленом кустарнике оранжевым пожаром светятся сочные ягоды. Обычно при первых заморозках женщины кладут под облепиху полотнище и бьют по кустарнику. Из собранных ягод готовят разные сладости и соки. Особенно славится облепиховое масло, в чудодейственные лечебные свойства которого наши люди верили всегда. А теперь это признает и медицина.

В ту осень разбросанные пастбища стал объезжать представитель отдела народного просвещения. Он составлял списки детей школьного возраста: начинался учебный год.

Тридцать первого августа вечером, когда я загнал овец в хашан, меня позвали в юрту. Мама, таинственно переглядываясь с отцом, держала руки за спиной.

— Ну, сынок, с завтрашнего дня у тебя начинается новая жизнь. Хорошенько учись — и ничего на земле не будешь бояться! — сказал отец.

Сияя от радости, мама протянула мне новенький, пахнущий кожей портфель.

В эту ночь я долго не мог заснуть.

— Мама, дай мне попить, — просил я. ворочаясь.

— Перед смертью не наговоришься, перед сном не напьешься, — усмехался отец.

— Спи, сынок, как заснешь, мышонок принесет тебе холодный чай! — сонным голосом ответила мама.

— Когда? — уже засыпая, спросил я.

— Во сне-е-е, в золото-о-ой чашке... мышо-о-онок... — слышал я сквозь сон.

Ранним утром, когда огромный красный диск солнца стал подниматься над озером, мама окропила кумысом дорогу передо мной. Усевшись позади отца, я крепко обхватил его за пояс, не выпуская новенького портфеля, и отправился навстречу своей новой жизни.

Д. Цэмбэл, монгольский журналист

Перевел с монгольского Д. Пюрвеев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4480