Говорит «Радио Сандино»!

01 ноября 1979 года, 00:00

Фото В. Силантьева

В июне месяце в результате победоносного народного восстания был свергнут кровавый диктаторский режим в Никарагуа. Временное демократическое правительство принимает неотложные меры для налаживания нормальной жизни в стране, восстановления поверженной в руины экономики.

В публикуемом ниже очерке рассказывается о некоторых эпизодах операции «Финал», которой завершилась борьба Фронта национального освобождения имени Сандино против режима Сомосы.

Элой Монтехо 1 вставил кассету в портативный магнитофон и нажал на клавишу. Из контрольного динамика зазвучала музыка боевого партизанского марша. После начальных тактов Элой перекинул тумблер на панели передатчика и поднес к губам микрофон: — Говорит «Радио Сандино» — голос фронта национального освобождения имени Сандино! Мы ведем нашу передачу с территории Никарагуа. Слушайте нас на волне 4(1 См. очерк В. Машкина «Элой Монтехо избирает путь».—«Вокруг света». 1978, № 10.) метр!

Прошел почти год с тех пор, как после подавления сомосовскими карателями восстания в Масае, бывший студент стал диктором передвижной радиостанции сандинистов. И все-таки каждый раз, выходя в эфир, Элой изрядно волновался. Сменив его перед микрофоном, второй диктор, Кристина, тоже бывшая студентка, стала рассказывать о последних ударах повстанцев по сомосовской национальной гвардии на севере и юге страны, перечисляя города и поселки, где идут ожесточенные бои. Затем снова последовал кусочек маршевой музыки, за ним написанное Элоем обращение к солдатам:

«Никарагуанский солдат, помни: оружие, которое у тебя в руках, оплачено народными деньгами; жалованье, которое ты получаешь, складывается из налогов, взимаемых с народа. Твой долг — защищать право народа на лучшую жизнь. Наша борьба справедлива, потому что ведется в интересах большинства никарагуанцев. — Монтехо старался говорить как можно проще и доходчивее. — Мы боремся за то, чтобы покончить с нищетой в стране. Чтобы дать землю крестьянам. Чтобы все могли лечиться у врачей, а не у знахарей-колдунов. Чтобы все дети учились в школе. Сандинистский фронт борется за то, чтобы богатства нашей земли не расхищались ненасытными монополиями янки и их союзником — семейством Сомосы».

В это время примерно в километре от передатчика, в тени раскидистого махаганиевого дерева, расположился взвод национальных гвардейцев. В напряженном молчании они слушали слова, которые неслись из висевшего на суку транзистора. Чуть поодаль, на крага полянки, окруженной стеной перевитых лианами деревьев, стоял лейтенант. Слова передачи отчетливо доносились и до него, но он не столько вникал в их смысл, сколько приглядывался к реакции подчиненных. Предосторожность отнюдь не лишняя: в последнее время участились случаи дезертирства из рядов национальной гвардии. Правда, на его солдат можно было положиться: проверены в деле. Лейтенант вспомнил, как в Матагальпе они в упор расстреливали мятежников, хотя среди них большинство составляли подростки, «Все мы связаны кровавой порукой», — подумал он,

Застегнув ворот маскировочной куртки и сдвинув на лоб каску, лейтенант решительно направился к солдатам. Яркие лесные цветы никли под тяжелыми башмаками с высокой шнуровкой. Он старался обрести всегдашнюю уверенность в себе, но неясная тревога не уходила, хотя операция вроде предстояла не такая уж трудная — разгромить подстрекающее к сопротивлению властям радио мятежников. Главное — внушить солдатам: если сандинисты победят, всех, кто был верен президенту Анастасио Сомосе, поставят к стенке. Значит, никакого милосердия к мятежникам и тем, кто их поддерживает. Утихомирить бунтовщиков можно только автоматной очередью.

— Выключить приемник! — раздраженно приказал он.

Четверть часа назад, когда они расположились на привал на этой поляне, лейтенант сам настроил транзистор на волну сандинистской радиостанции — хотел удостовериться, что передача зазвучит в обычное время и, следовательно, сандинисты ничего не подозревают...

Вскочив, сержант выключил приемник и застыл в ожидании дальнейших приказаний. Вслед за ним дружно поднялся весь взвод. Некоторые из солдат стали вынимать из ножен свои широкие и длинные мачете.

— Отставить! Мачете пока не понадобятся. Может быть, позднее, если пленные окажутся молчунами, чтобы развязать им языки, — зло усмехнулся офицер. — Там должна быть кабанья тропа, — показал он на дальний край поляны.

О существовании звериной тропы и о местонахождении радиостанции стало известно от Хавьера Очоа, жителя ближайшей деревни. Хотя таких людей и называют презрительно «орехас» — «уши», деньги, которые им платят, они отрабатывают, пусть даже не из жадности, а из страха.

Сумрачный зеленый туннель, пробитый кабанами, вывел национальных гвардейцев на опушку, постепенно переходившую в редкий подлесок. Впереди виднелся пологий холм, который вплотную прилепился к подножию уходившего ввысь крутого горного склона. На вершине холма стояла обычная крестьянская хижина: легкий каркас из необструганных жердей, крытая пальмовыми листьями крыша, земляной пол и всегда распахнутая дверь. Через нее в безоконное строение проникает свет и выходит наружу дым из очага.

Хижина казалась необитаемой, но лейтенант рассмотрел в бинокль, как блеснул на солнце тросик антенны, натянутой между двумя высокими пальмами. О хозяине жилища, бездетном вдовце Лопесе Моралесе, было известно со слов осведомителя, что он давно связан с бандитами, снабжает их продуктами и часто куда-то исчезает. Иногда на несколько дней: видно, стал связным у сандинистов.

Бои шли за каждую улицу, за каждый дом.

— Рассыпаться цепью и ползком вперед. Без команды не стрелять, — шепотом приказал лейтенант, хотя на таком расстоянии мятежники все равно не могли его услышать. — Голову оторву, если кто-нибудь из бандитов ускользнет,—пообещал он.

Змеями извиваясь в густой траве, солдаты неслышно поползли по поляне. Хотя «орехас» Хавьер Очоа уверял, что в хижине на холме прячутся лишь три-четыре бандита, в том числе, кажется, одна женщина, лейтенант на всякий случай держался позади цепи.

...Пятнадцатилетний Марио был самым молодым из трех бойцов, назначенных в это утро часовыми: он очень гордился, что его взяли на такое ответственное задание — охранять радиостанцию сандинистов. Правда, ночью в секрет его пока не посылали, на посты обычно уходили самые опытные — Хосе, Рикардо и командир Педро Мартинес, — но он еще покажет себя. Тогда, на баррикадах в Матагальпе, у повстанцев были только старые пистолеты, а теперь ему дали настоящий автомат.

Внезапно Марио насторожился. Ветра не было, но по траве в низине заходили легкие волны. Он вгляделся пристальнее: вроде, мелькнула каска. А вот в стороне другая. Их окружают национальные гвардейцы!

Птичьим криком Марио подал условный сигнал. Но вдруг в хижине не услышат его? Радисты заняты передачей, охрана спит после ночного дежурства. И тогда, почти не целясь, Марио дал длинную очередь по шевелящейся траве.

В утренней тишине, нарушаемой только птичьим щебетанием и шелестом ветра в кронах пальм, она громом прозвучала в ушах Элоя Монтехо. Усилием воли он заставил себя не торопиться и спокойно закончить начатую фразу: «...и мы, как последователи нашего национального героя Аугусто Сесара Сандино, павшего в борьбе с ненавистными янки, повторяем вслед за ним: «Наша война — это война освободителей!»

— А сейчас по техническим причинам мы заканчиваем нашу передачу! — Кристина щелкнула тумблером, выключая радиостанцию.

Они переглянулись: насколько серьезна опасность? По инструкции следовало как можно быстрее свернуть аппаратуру и отходить в без опасное место. Но где оно, это безопасное место, когда позади горная круча, а впереди сомосовские солдаты? Да и как можно бросить товарищей? Схватив свои старые американские «гаранды», Элой и Кристина, не сговариваясь, бросились к выходу из хижины.

Женщины и дети уходили из городов, спасаясь от налетов авиации Сомосы и артобстрелов.

Солдаты, не прячась, бежали по высокой траве к подножию холма.

Хотя нападение было неожиданным, бойцы охранения успели занять круговую оборону. Их было двенадцать. Да еще начальник радиостанции Исидоро, дикторы Элой и Кристина, хозяин хижины Лопес Моралес и старик — погонщик мулов, на которых перевозили аппаратуру. Солдат было вдвое больше. Но главное, вооружены они пулеметами и автоматическими карабинами М-16. У партизан таких всего три штуки — боевые трофеи. У остальных винтовки устаревших систем, автомат и два охотничьих ружья. К тому же каждый патрон на счету. Вся надежда на пулемет, к нему есть целая коробка лент. И он заговорил, этот пулемет, едва трое часовых отступили к своим товарищам. Упал бежавший впереди цепи сержант, солдаты залегли.

— Ага, не нравится, когда в вас стреляют! — торжествующе крикнул Элой, раз за разом нажимая на спусковой крючок «гаранда».

Кристина стреляла в солдат, то и дело откидывая со лба прядь длинных черных волос. Она старалась казаться спокойной, хотя сердце отчаянно билось, а горло перехватило от волнения. Это был ее первый бой: за те месяцы, что они с Элоем работали на радиостанции, сомосисты впервые обнаружили их.

— Экономить патроны! Стрелять только по моей команде, когда они подойдут поближе! — громкий голос Педро Мартинеса перекрыл треск пальбы.

Карабины национальных гвардейцев тоже замолчали. Над лощиной и холмом повисла тишина. «Кажется, мы отогнали этих трусливых бандитов», — подумала Кристина. Обманутая наступившей паузой, она приподнялась над камнем, за которым лежала, посмотреть, что происходит. Трава внизу была совершенно неподвижной. И тут внезапно пулеметы гвардейцев обрушили на холм град пуль. Кристина вскрикнула и упала. Справа от Элоя кто-то громко застонал.

Девушка лежала всего в пяти шагах от Монтехо, но это крошечное пространство означало верную смерть: из земли между камнями били частые фонтанчики пыли, обломки скал гудели под ударами пуль. И все-таки Элой бросился к девушке. Стремительно метнул он свое худощавое тело через незащищенное пространство и в следующую секунду вжался в траву рядом с Кристиной.

Девушка лежала на спине, бессильно разбросав тонкие руки. По защитного цвета рубашке на груди расползалось темное пятно. Встав на колени, Элой стал срывать с себя рубашку, но Кристина остановила его:

— Есть бинт. Возьми в сумке.

Элой растерянно дотронулся до плеча Кристины, опасаясь при перевязке причинить боль.

— Перевязывай. Потерплю, — чуть слышно сказала она. — Как глупо получилось. А я так мечтала прочитать сообщение: «Ривас освобожден...»

Ривас был родным городом Кристины.

— Ты скоро поправишься и скажешь об этом в микрофон. — Элой старался говорить уверенно, хотя видел, как по лицу Кристины разливается бледность.

— Ну вот и все, — успокоительно сказал Монтехо, кончив перевязку.

Девушка не отвечала. Он схватил тонкое запястье, пульс не прощупывался. Элой приник ухом к груди: сердце Кристины не билось...

Впоследствии Элой Монтехо с трудом восстановил в памяти, что произошло потом. Шквал пулеметного огня неожиданно стих. Исидоро помог оттащить тело девушки к хижине, где уже собрались остальные бойцы. Двое из них, весельчак Хосе и маленький Марио, были ранены, к счастью, легко. Командир охранения Педро Мартинес правильно рассчитал, что национальные гвардейцы, не ожидавшие встретить отпор, отступят в лес. Теперь они будут ждать подкрепления с базуками и лишь под их прикрытием возобновят атаку. Они ведь считали, что сандинисты в западне, и выход из нее только на тот свет. А потому не спешили...

Он смотрит гордо, этот партизан. Он сражается за свободу.

Но оказалось, хозяин хижины Моралес знал тайный маршрут по неприступному горному склону. Им пришлось бросить мулов и тащить всю аппаратуру на себе. Каким-то чудом никто не сорвался в пропасть. Как ни настаивал Монтехо, командир Педро, видя состояние юноши, не разрешил ему прикрывать отход группы. С пулеметом на холме залег Рикардо, никогда не терявший самообладания.

— За меня не беспокойтесь. К вечеру догоню вас, — только и сказал он...

В маленькой долине, где похоронили Кристину, юного диктора «Радио Сандино», трижды прогремел прощальный салют. Горы ответили ему раскатистым эхом. Элой Монтехо подробно записал приметы этой долины, где оставил свою любимую, о которой знал лишь то, что она родом с юга, из Риваса, что она хотела стать врачом, что в борьбе с кровавой тиранией Сомосы она взяла «номбре де герра» — фронтовым псевдонимом имя Кристина.

Кристина попала к партизанам-сандинистам вместе с Элоем: в прошлом году в один и тот же день и час они пробирались из Манагуа в горы Сеговии. Еще там, в столице, напутствуя молодых людей, представитель подпольного Фронта освобождения имени Сандино сказал: «Я знаю, что вы мечтаете с оружием в руках сражаться против солдат диктатора. Но мы поручаем вам не менее ответственное дело: работу на нашей радиостанции».

Прежде чем приступить к работе на радиостанции, Кристина и Элой провели месяц в горном базовом лагере: они учились обращаться с оружием, ориентироваться на местности, бесшумно передвигаться в джунглях. Ведь им предстояло стать не просто дикторами и радиожурналистами, а бойцами партизанской армии на территории, контролируемой противником, быть готовыми в любую минуту вступить в бой.

Месяц — срок небольшой, но «Радио Сандино» уже вышло в эфир. Сотрудников не хватало, и новичков побыстрее направили к месту службы. Подпольная радиостанция располагалась тогда на зеленой береговой луговине у порожистой реки Сеговии, стремительно несущей свои воды в узком ущелье с невысокими, но отвесными стенами. Ближайшая деревушка находилась в двух десятках километров, так что чужого глаза можно было не опасаться.

...Дождливым вечером Элой и Кристина вслед за проводником пробирались сквозь заросли древовидных папоротников, когда их остановил тихий оклик невидимого в густой зелени часового:

— Кто идет?

— Доминго де Гусман, — негромко ответил проводник.

«Странный пароль, — подумал Монтехо. — Надо же, имя святого Доминго де Гусмана, покровителя Никарагуа, стало партизанским паролем!»

В лагере их встретил командир отряда охранения радиостанции, коренастый, с сильными руками. На могучей шее красно-черный платок — сандинистское знамя в миниатюре. Педро Мартинес крепко пожал им руки и провел новых радиожурналистов к палаткам. Кристину — к маленькой: «Вы, единственная среди нас женщина, будете жить здесь одна»; Элоя — к той, что побольше: «Тут, кроме вас, еще начальник радиостанции».

На гамаке, который предназначался Элою, он нашел сухую рубашку, брюки и с наслаждением стянул с себя насквозь промокшую форму.

— Переоделись? — заглянул в палатку Мартинес. — Пойдемте, подкрепитесь с дороги. — Рядом с ним, приветливо улыбаясь, стоял худощавый молодой мужчина с густой гривой посеченных сединою волос. — Знакомьтесь, компаньеро Элой, это ваш начальник и сосед по палатке Исидоро.

Втроем прошли в самую большую из шести палаток. Темнело, и там уже горела «летучая мышь». Журналисты и бойцы охранения расселись на ящиках, на рюкзаках, на чурбанах, еще сохранявших запах свежеспиленного дерева. Почетное место во главе сплетенного из прутьев стола занимала Кристина. Праздничный ужин в честь вновь прибывших был скромен: миска с вареным рисом вперемешку с черными бобами, маисовые лепешки и «чилоте» — вареные молодые початки кукурузы, мутноватая бутылка «чичи» — пальмового вина.

— Вы продрогли... — сказал Кристине один из бойцов и потянулся за бутылкой.

Несмотря на репрессии, люди выходили на демонстрации в поддержку Временного демократического правительства национального возрождения.

Но командир накрыл его руку своей широкой ладонью:

— Погоди.

Мартинес снял с пояса оловянную флягу.

— «Пинолио». Неприкосновенный запас. Держу исключительно для торжественных случаев. — Он улыбнулся в усы, повернувшись к девушке. — Пополнение наших рядов именно такой случай.

Погонщик мулов, единственный пожилой человек среди этой молодежи, первым пригубил желтоватый обжигающий ром. Он взял гитару и запел «Мамашу Рамону», популярную песенку о веселой и языкастой крестьянке.

В тот вечер даже потанцевали немного: у парней появилась теперь партнерша. Но в основном говорили, спорили о положении в стране. Большинство считало, что дни Сомосы сочтены. Кое-кто полагал, что предстоит долгая борьба. Но все безоговорочно верили в победу. Начальник радиостанции Исидоро рассказал о программе действий после победы над диктатором, разработанной руководством Фронта.

Элой Монтехо вглядывался в лица новых товарищей. Юные, открытые, чистые лица. Хотелось побыстрее узнать их, понять, что привело к сандинистам. Это нужно и для того, чтобы лучше вести передачи. Он думал об этом, когда, услышав, что дождь утих, вышел из прокуренной палатки на свежий воздух.

Вода стекала с листьев, и звонкая разноголосица капели показалась ему похожей на звуки маримбы — будто кто-то ударяет палочкой по клавишам невидимого большого деревянного ксилофона. В ночи гортанно покрикивали попугаи. Элой уже привык, что партизаны всегда передвигаются бесшумно, но все же вздрогнул, обнаружив вдруг возле себя Исидоро. Словно прочитав мысли Монтехо, он стал рассказывать о тех, с кем юноше предстоит работать.

Сам Исидоро — это имя было его «номбре де герра» — оказался бывшим школьным учителем. Когда-то пробовал писать в городскую газету. Это и предопределило его партизанскую судьбу: ему, «почти журналисту», поручили возглавить «Радио Сандино».

«Совсем как у меня», — подумал Элой.

— Что привело меня к партизанам, спрашиваешь? Вопрос, на который ответить и легко и трудно. Неприятие диктатуры — вот легкий ответ. Устраивает он тебя? Нет? Ты прав. Диктатора ненавидят все. Почти все. Но далеко не все берутся за оружие. Так вот — обо мне: тебе это может показаться странным, но, пожалуй, главную роль в решении уйти в горы сыграла моя профессия. Да, да, мирная учительская профессия. Я преподавал историю. Каждый день, зачастую прибегая к эзоповскому языку, например, когда речь шла об Аугусто Сесаре Сандино, я учил ребят добру, справедливости, любви к свободе и ненависти к любому угнетению. Но со временем задумался: «Что толку в моих уроках, если за порогом школы детей поджидает действительность, исполненная зла и насилий? Ведь мои благие поучения не в состоянии что-либо изменить». Так я решил принять участие в борьбе...

Иной была история Педро Мартннеса — единственного на радиостанции, кто не взял себе фронтового псевдонима. У него была младшая сестренка, шестнадцатилетняя хохотунья, с которой они жили вдвоем в небольшом городке. Однажды она с подругой и двумя товарищами по школе отправилась в воскресенье за город. Поехали на стареньком «рено», выпрошенном подругой у отца. Они весело провели время, а когда возвращались, при въезде в город заглох мотор. До начала «комендантского часа» оставалось минут сорок, и ребята вместо того, чтобы бросить машину и бежать к остановке автобуса, принялись копаться в моторе. Появился патруль: «джип», ощетинившийся винтовками солдат. Хотя «комендантский час» еще не наступил, национальные гвардейцы схватили подростков и увезли с собой. Исидоро умолк и с горечью закончил: — На следующий день крестьяне нашли тела застреленных парней возле дороги. Поодаль, в кустах, обнаружили девочек. Сестра нашего командира лежала лицом в траве. В спине у нее торчал солдатский нож.

Из-за туч выглянула луна, круглая, красноватая, словно раскаленная монета. Стала видна вся поляна. На ней перед самой палаткой два высоких шеста, между которыми провисла антенна.

— Оборудование радиостанции, как я понял, портативное? — спросил Элой.

— А как же иначе? Нам приходится все время кочевать. Иначе засекут. Впрочем, «оборудование» слишком громкое слово. У нас всего-то радиопередатчик марки «Коллинз» да блок питания — две металлические коробки. Еще, естественно, магнитофон, пишущая машинка — ваше будущее оружие. Чтобы перевезти всю аппаратуру, достаточно двух мулов.

Старик погонщик из местных крестьян, — рассказывал Исидоро, — один из тех, кто на своем крохотном клочке земли разбивает хлопковую или кофейную плантацию и трудится всю жизнь, не разгибая спины. Таких здесь большинство.

— А что привело его к партизанам?

— Его история в чем-то схожа с той, что пережита нашим командиром. Семья у него погибла. Вся целиком. Под бомбами.

Вдаваться в подробности Исидоро не стал. Элой Монтехо и сам был наслышан о бомбардировках сомосистской авиацией селений, подозреваемых в поддержке партизан.

Они вернулись в палатку, которая гудела от веселых молодых голосов. Успевшие понюхать пороху, наперебой вспоминали о боях, явно адресуясь прежде всего к Кристине.

Почти год Элой Монтехо проработал на «Радио Сандино»: вместе с Кристиной собирал материалы, беседуя с повстанцами Фронта, крестьянами, беженцами из городов, спасавшимися от расправ национальных гвардейцев, писал беседы и комментарии, читал их в эфир. Он полюбил новую беспокойную жизнь. Но после гибели Кристины — в том памятном бою у хижины на холме — его охватило страстное желание сменить пишущую машинку и микрофон на винтовку, самому сражаться с сомосистами не словом, а оружием.

Весной 1979 года был очищен от сомосистских солдат город Масая. И «Радио Сандино» впервые вышло в эфир, разместившись не в горном или лесном убежище, а в городском здании. Закончив передачу, Элой со всех ног бросился домой.

Чем ближе Элой подходил к дому, тем медленнее становился его шаг. Вокруг лежали сплошные развалины. С замиранием сердца юноша вышел на свою улицу и, все еще не веря глазам, застыл: от их маленького дома остался только фундамент. Где же мать, отец, брат?

— Все твои погибли.

Элой резко обернулся на старческий голос, раздавшийся за спиной.

— Да, да, сынок, погибли все, — печально кивал головою сосед, — и мать, и отец, и брат. Бомба угодила прямо в ваш дом. Мы по-соседски сделали, что смогли, похоронили, как положено по христианскому обычаю.

Элой опустил голову. «Сегодня же отпрошусь в отряд», — стучала в висках неотвязная мысль.

Летом нынешнего года Элой Монтехо принял участие в боях за город Ривас, километрах в ста от столицы Манагуа. Когда-то здесь окончил свои дни, раскачиваясь на виселице, родоначальник клана Сомосы — двоюродный дед первого диктатора. Был он бандитом, звали его Бернабэ, но люди дали ему прозвище Семь Платков. «Руки у него по локоть в крови, — говорили о нем. — Чтобы вытереть их, меньше чем семью платками никак не обойтись».

Город обороняли отборные сомосистские части под командованием полковника Алесио Гутьерреса. Полковник позаботился о том, чтобы укрепить и сам Ривас, и подступы к нему, поселок Ла-Вирхен. Через поселок пролегает единственное шоссе к Ривасу, по бокам которого тянутся гнилые топи и непроходимые джунгли.

Сандинисты неоднократно пытались захватить Ла-Вирхен. Но крутой холм перед поселком был утыкан крупнокалиберными пулеметами, базуками, артиллерийскими орудиями.

Элой Монтехо хорошо знал эти края — когда-то здесь рыбачили с отцом. Он и предложил командиру, коменданте Эсекьелю, нанести удар в обход злосчастного холма.

— Для этого нужны вертолеты, а у нас их нет.

— В лесу и на болотах есть тропинки, — настаивал Монтехо. — Я проведу.

План был рискованный, но командование все-таки приняло его. Ведомые Элоем, партизаны на рассвете углубились в джунгли. Шли тихо, бесшумно, срезали мачете ветви, старались не хлюпать водой, когда по пояс проваливались в болотную жижу.

Через несколько часов отряд вышел к холму с тыла. Подползли поближе — и стремительный бросок.

Захваченные врасплох, метались солдаты. Многие бросали оружие, поднимали руки. Но те, кто совершил слишком много преступлений, чтобы надеяться на прощение, не собирались сдаваться в плен. С одним из них — лейтенантом, в свое время командовавшим налетом на «Радио Сандино», — если бы Элой знал это! — вступил в единоборство Монтехо. Лейтенант нажал на спусковой крючок, чуть не уткнув ствол «Узи» в грудь сандиниста. Но очереди не последовало: сомосист не заметил, что расстрелял весь рожок. Ударом приклада юноша выбил автомат из рук гвардейца. Лейтенант выхватил нож. Однако пустить его в дело не успел. Выстрелом в упор Монтехо прикончил врага.

После захвата безымянного холма с бою взяли Ла-Вирхен и вошли в Ривас. Местные жители высыпали на улицы, приветствуя освободителей. Элой отвечал на улыбки людей, пожимал чьи-то руки. Вдруг он увидел вынырнувший из-за угла «джип». Рядом с шофером сидел Исидоро, начальник «Радио Сандино».

Не дожидаясь, пока машина затормозит, Исидоро соскочил на землю. Они обнялись, радостно похлопывая друг друга по спине. Подъехал еще один «джип» с отрядом охранения: ушли в прошлое времена, когда радиостанция передвигалась на мулах.

— Мы сразу помчались сюда, — радостно сообщил Исидоро, — когда узнали, что город взят. Должны передать в эфир интервью с участником боев. Так что ты оказался здесь весьма кстати. Расскажи слушателям, что и как тут было.

Педро Мартинес уже тянул антенну через улицу — от крыши одного дома до другой.

«Я так мечтала прочитать сообщение, что Ривас освобожден», — вспомнил Элой последние слова Кристины. Теперь о взятии ее родного города сообщит он. Юноша поднес микрофон к пересохшим от волнения губам:

— Говорит «Радио Сандино» — голос Фронта национального освобождения имени Сандино! Передача ведется из Риваса. Город находится под контролем отрядов Фронта...

В. Машкин

Просмотров: 4678