Птица для саятчи

01 октября 1979 года, 00:00

Фото автора

Этот очерк — своеобразное продолжение очерков «Красная птичья потеха» и «Мунишкеры», напечатанных в журнале «Вокруг света» в № 3 за 1974 год и в № 5 за 1975 год.

Ночь уже наступила, когда мы добрались до центральной усадьбы иссык-кульского охотничьего заказника. На небе мерцали звезды, в окнах егерского домика ярко горел электрический свет, освещая густые заросли камыша и кустарников, вплотную подступавших к дороге.

— Как птица? — едва выбравшись из машины, спросил Деменчук парня в длинном тулупе нараспашку, вышедшего с фонариком встречать нас.

— А что ей, — отвечал тот, улыбаясь. — Спит, поди, в сарае.

В тишине донесся едва слышный плеск волн. Где-то совсем неподалеку вздыхал пустынный Иссык-Куль. Без малого полдня мы провели в машине, и теперь хотелось просто спать, но Деменчук был весь воплощение азарта и нетерпения. Мне показалось, что даже голос у него изменился, стал звонче.

— Кормил? — спросил он все так же односложно, по всей вероятности, ожидая получить ответ отрицательный, но, услышав, что птица кормлена, не удержался, чертыхнулся. — Ну кто тебя просил, Михаил?

— Да я что, — оправдывался парень. — Я ведь из лучших побуждений. Вдруг, думаю, не дождется вас, отдаст концы. Вот и дал ей голубя, сколько-то времени не евши сидела.

— Одного? — воспылал надеждой Деменчук.

— Сначала одного, — признался егерь. — Но она съела его целиком. Видно, сильно оголодала. Тогда я ей дал второго. А теперь, поди, уж третьего доедает.

Деменчук покачал головой, но ругать егеря не стал. Тот совсем недавно начал работать в охотничьем хозяйстве, пришел из лесников, слыл хорошим специалистом по сохранению леса, но в хищных птицах не разбирался. Не мог отличить ястреба от коршуна, а уж тем более знать, что если хочешь приручить птицу для охоты, то не следует ее кормить раньше, чем она окажется в руках хозяина.

— Ладно, что теперь говорить, — сказал Деменчук. — Неси птицу сюда. Да побыстрее!

— Это я мигом, — обрадовался Михаил и, подсвечивая себе фонариком, двинулся к сараю. Поколебавшись, я пошел вслед за егерем. «А может, там кречет, — билась в голове мысль, — и я увижу наконец птицу, за которой хожу уже столько лет...»

Тщетно пытаясь попасть в следы размашисто шагающего Михаила, утопая в снегу, я размышлял, как, однако, неожиданно оказался я на Иссык-Куле.

Во Фрунзе случай свел меня с человеком, который вдруг стал вспоминать, что в годы его детства столица Киргизии была совсем не такой. На месте гостиницы, филармонии, цирка и зеленого базара простирались сплошные тугайники, где он вместе с мальчишками охотился на фазанов. Дело было во время войны, в годы, ставшие теперь далекими, но все равно слышать, что на месте нынешнего базара водились фазаны, было удивительно.

Этот растравивший мне душу человек сказал также, что и тугайники и фазанов я могу увидеть в ближайшем охотничьем заказнике, что находится под Токмаком, меньше, чем в часе езды от Фрунзе.

Когда я приехал, директор заказ-пика Геннадий Аркадьевич Деменчук собирался на Иссык-Куль. Там, на втором участке заказника, в ловушку егеря попалась какая-то хищная птица. Бася в трубку, тот твердил, что птица большая, прямо-таки огромная, а какая, что за птица, он, убей бог, понять не может. Пестрая, с загнутым клювом, желтыми лапами — вот и все, что он мог сказать.

— Ястреб, наверное, тетеревятник, — гадал Деменчук. — Ох, как нужна мне сейчас эта птица!

— А может, кречет? — сразу же мелькнула у меня мысль. Живет эта птица на Севере. Гнездится в тундре, на скалистых берегах островов Ледовитого океана, но в зимнее время может откочевывать на юг. В научной литературе есть упоминание, что залетала она и на берега Иссык-Куля.

— Кречет... — покачав головой, усмехнулся Деменчук. — Вряд ли. Очень редкой стала эта птица. И по ловушкам лазать не в ее манере, добычу она в воздухе берет. А впрочем, чем черт не шутит...

О кречетах я прочел немало. Это царь-птица, самая крупная из соколов. По силе и храбрости ей нет равных. Нет, пожалуй, птицы, которую бы она не одолела. С незапамятных пор она служила людям, помогая им добывать пропитание лучше стрел и силков. В Древнем Египте соколам поклонялись, считая их символом бога Солнца, высекая в честь их огромные статуи из камня. Очень высоко ценили этих птиц и в более поздние времена, когда соколиная охота превратилась в «потеху» — зрелищную забаву владык. Кречетами да соколами платили дань, слали как дорогие подарки, выкупали за них плененных генералов. В Англии за убийство кречета могли лишить жизни. «Помытчикам» — ловцам кречетов грозила каторга, если паче чаяния при поимке да доставке будет причинен птицам вред. Во времена расцвета соколиной охоты кречет стоил нескольких лошадей. Но когда в XVIII веке вошли в моду охотничьи ружья, эта птица потеряла покой.

Человек теперь сам мог добыть какую ни пожелает тварь, и хищные птицы из помощников превратились в его врагов. В начале века в Швеции их истребляли тысячами в год, платя за лапки премии, предполагая, что так добьются увеличения поголовья куропаток. В Гренландии перьями соколов набивали перины. Не жаловали их и у нас.

Теперь, когда отношение к этим птицам изменилось, выяснилось, что спасти их непросто. Птицы этой породы гибнут не только от выстрелов, но и от пестицидов, поедая сельскохозяйственных грызунов-вредителей.

В наши дни кречет подлежит абсолютной охране как исчезающий вид. Он занесен в Красную книгу, и увидеть его нелегко. Не каждый орнитолог может похвастаться, что видел его живым. В зоопарках кречетов нет, и большинство людей их просто не знает. Картинки в определителях — в этом я имел случай убедиться — мало что дают; даже бывалые охотоведы принимают за кречета ястреба-тетеревятника, и я поклялся себе отыскать эту птицу и сфотографировать. .

— Айда с нами на Иссык-Куль — и не размышляйте, — воскликнул Деменчук, когда я ему рассказал, что безуспешно охочусь за кречетом уже много лет. — А то потом всю жизнь себе не простите, всцоминать будете; знаю по себе — как-никак мунишкер.

Похоже, Геннадий Аркадьевич был охотником страстным. Следить за птицей, стремительно настигающей дичь, ему было так же сладостно и приятно, как миллионам болельщиков видеть шайбу, влетающую в сетку ворот. Рассказывая, он сжимал кулаки, приподнимал, как крылья, локти, выбрасывал вперед голову. Глаза его при этом загорались, как будто сам он стремительно мчался за исчезающей в кустарнике птахой. И успокаивался лишь тогда, когда в его рассказе ловчая птица добивалась своего.

Больше всего на свете, оказывается, Деменчук любил ястреба-перепелятника. Некрупную, тонконогую птицу, которую настоящие соколят-пики в табели о рангах поставили бы последней в ряду. Но Деменчук уверял, что у него она шла на любую дичь. Брала и кеклика — горную куропатку, и фазана — птицу значительно крупнее себя. А хваткой отличалась мертвой. Однажды вместе с добычей перепелятник свалился в речку, хорошо, что Деменчук вовремя подхватил его, иначе бы тот утонул, но когтей бы не разжал.

Перепелятник долгое время жил у него в директорском кабинете, на спинке стула сидел. До начала охотничьего сезона кормил Деменчук его сусликами, а там уж ястреб сам старался. Стоило только собаке поднять, спугнуть добычу, как перепелятник сам снимался с руки, и тут уж можно было не сомневаться, за кем останется победа.

Но однажды перепелятник пропал. Погнался за фазаном и не вернулся. Ведь ловчие птицы не приносят добычу, как охотничьи собаки. Отношения с человеком у них своеобразные; птица охотится как бы для себя, и, если человек вовремя не подоспеет, то, наклевавшись, она отлетает. Почему и охотиться с птицей следует на лошадях, чтобы вовремя взять у нее добычу.

Деменчук облазил все окрестности: птица как в воду канула. Все, думал, пропала! А на четвертый день знакомые охотники сказали, что будто видели его перепелятника на склоне горы. По горам Деменчук лазать не мастак, но тут усталости не почувствовал, пулей до места добрался — и верно, сидит его ястребок. Кеклика добыл и за разделку принялся.

Дикая птица, увидев человека, бросает обычно добычу и улетает, а этот сидит не двигаясь — только перья на затылке взъерошились. Медленно и осторожно двигаясь, так, чтобы постоянно быть на виду, Деменчук приблизился на расстояние вытянутой руки, присел. Снизу медленно-медленно поднес ястребку голубиное крыло, сдвинул недоеденную куропатку, и одичавшая птица, будто вспомнив все, легко взошла на руку хозяина.

Научить птицу уступать добычу охотнику, не бояться его и не улетать мне всегда казалось делом непостижимо сложным. Во всяком случае, недоступным любому смертному. Навсегда запомнилось читанное: обучая — «вынашивая» птицу, сокольники сутками не спят, непрерывно расхаживая, не давая птице сомкнуть глаз, а чтобы привыкала возвращаться на руку, подолгу остаются посредине пустой комнаты, залитой водой. Делу обучения птиц они нередко отдавали всю жизнь.

— Может быть, северных кречетов и в самом деле приручать трудно, — говорил Деменчук. — С ними мне работать не приходилось. Но в Киргизии выучивают и беркутов, и соколов-балобанов, однако комнаты водой не заливают, обходятся без этого, и в семье себе не отказывают. По своему опыту могу сказать, что соколы труднее приручаются. И среди птиц, как и среди людей, разные попадаются. Одни задачу свою понимают с полуслова, а другие лучше умрут, чем согласятся пищу из рук человека взять. Таких на третий день приходится выпускать. Но, на мой взгляд, нет дела проще, чем превратить в ловчую птицу ястреба. И к собаке, и к лошади он легко привыкает, на пятый день я с ним уже могу на охоту выходить...

Геннадий Аркадьевич вспоминал, что к птицам страсть у него проявилась с детства. Бывало, мальчишкой, ему ничего не стоило на спор приручить щегла или скворца. С птахами ему расстаться пришлось, когда пришла пора в город ехать, учиться. Двух последних выпустил уже на вокзале. Тетка бы все равно в дом с ними не пустила. И возможно, не верпулась бы к нему эта мальчишеская страсть, не приводись ему оказаться в Киргизии. После службы в армии приехал он работать сюда зоотехником и узнал, что в здешних аулах возиться с птицами не стеснялись уважаемые аксакалы, а охота с ловчими птицами считалась делом почтенным и уважаемым. Вот и проснулась в нем давняя страсть.

По дороге на Иссык-Куль Деменчук попросил остановиться у дома Омура Худаймедаева, известнейшего мунишкера, которому в 1913 году удалось поймать туйгуна — белого сибирского ястреба.

Саятчи, мунишкеры — так в Киргизии называют ловцов хищных птиц и охотников с птицами.

Омур сидел, скрестив по-киргизски ноги, перед низеньким столом, в халате, тюбетейке и, держа дымящуюся пиалу, смотрел телевизор. Тут же были его дети и внуки. Худаймедаеву шел девяносто первый год. Не сдвинувшись с места, он дал знак невестке, чтобы несла чай гостям, предложил нам рассаживаться на низеньких скамеечках. Внимательно выслушав все, что ему рассказал Деменчук, он безапелляционно решил, что в егерскую ловушку угодил ястреб. Он хорошо изучил охотничьи угодья на Иссык-Куле, знал, где, когда и какие птицы попадаются. Сам ведь когда-то саятчи был.

1913 год Омур вспоминал как только что прошедший. Помнил, как впервые увидел в небе белую птицу и поклялся себе, что непременно ее поймает. Неделю выслеживал, где охотится, где отдыхает, потом ловушку поставил, и на следующий же день она попалась в сеть. Никому об этом не рассказывал. Считалось, что белая птица приносит счастье. Кто возьмет белого ястреба на руку, — было такое поверье у народов Востока, — тому никто не причинит зла.

Но недолго пробыл туйгун у своего хозяина. Как-то вечером пришли к Омуру незнакомые люди. Пришли издалека. Омур это сразу понял, никогда их прежде не встречал, да и лица у них были другие, не как у жителей долин Прииссыккулья. Не представляясь, они надели на плечи Омура дорогой халат, во дворе оставили восемь кобылиц и одного жеребенка, взяли туйгуна и пропали.

Омур не стал спорить. Восемь кобылиц и халат были для него настоящим богатством, а туйгуна, кричи не кричи, взяли бы все равно. Однако про себя подумал: раз поймал одну птицу счастья — поймаю и другую. Но увидеть белого ястреба ему больше не пришлось.

За свою жизнь старый мунишкер поймал сто шестьдесят три лисицы. Держал и беркутов, и ястребов, и соколов. Но теперь, вздохнул старик, разведя руками, время подошло к старости. Пора оставлять белый свет, а дело передавать некому. Все мечтают на машинах ездить да на ракетах летать.

Когда-то Омур слыл не только прекрасным мунишкером, но и мастером по изготовлению клобучков, колокольчиков, рукавиц. Теперь и рад бы показать свое искусство, да глаза не видят и руки подчиняться не хотят...

Припомнив, что Деменчук едет за птицей, он спросил, взял ли тот с собой рукавицу. Деменчук стукнул себя по лбу: в суматохе сборов совсем забыл об этом. Покачав головой, старик поднялся и, проковыляв к сундучку, вытащил оттуда черную кожаную мунишкерскую перчатку. С манжетом до локтя и с тремя пальцами.

— Последняя, — сказал, кашлянув, Омур. — Из голенища сапога сделал. Кожа мягкая и прочная. На такой можно и беркута держать, и ястреба. На, бери, — сказал он, протягивая ее Деменчуку. Тот растерялся. Взять перчатку из рук самого известного мунишкера — это было как награда.

— А может, ему? — замялся Деменчук, показав на черноволосого симпатичного внука Омура. Пареньку было лет тринадцать.

— Берите, берите, — сказал мальчонка, ненадолго оторвав взгляд от телевизора. — Я охотником быть не хочу.

— Бери, — сказал нетерпеливо старик. — Я же знаю, что говорю. Заслужил ты мою перчатку, бери...

— Вот ведь дети, поди, пойми их, — говорил Деменчук. — Я своих к охоте приучал, а вот выросли и в город ушли. Стоят у станков и о прошлом не вспоминают. Но знаю, наступит время, сменится поколение, и вспомнят, обязательно вспомнят занятие отцов.

Природу, конечно, надо беречь, — продолжал Геннадий Аркадьевич, — и иного взгляда быть не может. Но охота, я имею в виду охоту в разумных пределах, должна существовать. И пока она существует — охота с ловчими птицами тоже имеет право на жизнь. Правда, не каждому занятие это по силам. Тут и лошадь надо иметь, и хорошую собаку, и за птицей следить — постоянно держать ее в нужном теле... Но умирать эта народная традиция не должна.

Деменчук рассказывал, как поразило его, когда он узнал, что мунишкерами оказались люди пожилые. Средний возраст — лет семьдесят пять. И решил он тогда где только можно пропагандировать это искусство. Фильмы помогал снимать, писателей, журналистов приглашал, чтобы сохранили и зафиксировали для потомков ремесло их дедов и прадедов. За это старики ему и благодарны.

Теперь к охоте с ловчими птицами вновь возродился интерес. В странах Персидского залива вновь вошла в моду соколья охота, вспомнили о ней и в Европе — истребляют с помощью хищных птиц галок да ворон. Немало писем получает и Деменчук, в которых просят рассказать о том, как обучать ловчих птиц. Однако он считает, что возрождать в прежних размерах эту охоту нет никакой надобности, да и возможности ее порядком исчерпаны — хищных птиц осталось мало. Соколы занесены в Красную книгу. Ястребов во многих странах запрещено продавать за границу, и кое-где даже пытаются разводить искусственно.

В заповеднике Семиз-Бель, который создан для сохранения гнездовий соколов и орлов, где под началом Деменчука трудятся егерями известные мунишкеры, над проблемой выведения птенцов хищных птиц в вольерах работает молодой сотрудник литовец Альбинас Шална. Ради этого он поселился в непривычном по климату крае с женой и маленькой дочкой. Ему удалось добиться, что самки соколов-балобанов стали откладывать в вольерах яйца. Птенцов из них пока не дождались (яйца оказались неоплодотворенными), но есть надежда, что в этом году они появятся.

— Если это удастся, — рассказывал Деменчук, — то охота с ловчими птицами будет сохранена на долгие годы. Можно будет разводить и сапсанов и кречетов. Для этого надо отыскать на Севере их гнезда и взять оттуда по паре птенцов.

Идея была заманчива, но смогут ли птицы, выведенные в вольерах, быть настоящими охотниками? Во всех сокольничьих постулатах указывается, что лучшими охотничьими качествами всегда обладала птица, много раз линявшая, «мытившаяся» — дикомыт, которая прошла школу обучения в жизни.

— Пустяки, — отвечал Деменчук. — Птенца, взятого из гнезда, легче научить брать строго определенную добычу. Скажем, охотиться только на куропаток или уток. Я ведь думаю в будущем этим хищникам и отлов птиц для зоопарков перепоручить. А что? Вполпе реально, стоит им лишь укоротить когти. И тогда лучше будет работать с птицами, выведенными в вольерах. А то ведь как иной раз бывает. Начнешь охотиться с видавшей виды птицей, а она, вместо того чтобы за кекликом гнаться, норовит в курятник нырнуть. Понравилось, видно, брать петухов на свободе, так туда и тянет.

...В ловушку егеря попался большой ястреб-тетеревятник. Прав оказался старый мунишкер. Опять не повезло мне с кречетом. Но увидеть такую птицу тоже случается пе так уж часто.

— Красавец, — восхищался Деменчук, обласкав его, уложив на колени. Оказавшись в комнате, птица присмирела, загнанно озиралась, но вела себя достойно.

— Вот ловец, — продолжал Деменчук, одновременно занимаясь изготовлением опутенок, ремешков, которые сразу же надевают на ноги птице и не снимают, пока она живет у человека. — Правда, берет добычу не так красиво, как сокол. Тот забирается вверх, и оттуда, сложив крылья, падает на добычу так, что свист стоит. Он может настигнуть птицу и за километр. Ястреб же такой прытью не обладает. Его надо шагов на сто подвезти, но тут он без дичи не вернется. Из кустов достанет, из воды вытащит В работе он неутомимей.

— А у нас за тетеревятника, если он на территории заказника объявится, — сказал внимательно наблюдавший за действиями Деменчука Михаил, — пара патронов премии полагается.

— Дам я тебе эти патроны, только ты птиц не стреляй, а лучше лови. И запоминай — у ястребов глаза небольшие и желтые, с черной точкой посередине. Этим они перво-наперво от соколов отличаются. Крылья широкие, пестрины на груди, рябь поперечная, а у соколов продольная. Не спутай — соколов-то трогать нельзя.

Вскоре я присутствовал при первой посадке дикой птицы на руку человека. Ястреб рванулся, свалился с перчатки, застрекотал. Но Деменчук вновь и вновь усаживал его на руку, ласково уговаривая. Ястреб, убедившись в тщетности попыток улететь, вдруг закричал протяжно, плаксиво и умолк. Больше он не рвался, только взъерошивал перья на затылке, когда Деменчук ощупывал его зоб, раскрывал клюв.

Геннадий Аркадьевич опрыскал его водой, мятые перья расправлялись, ястреб стал изумительно красивой птицей.

— Выйдет толк, — говорил Деменчук. — Главное — сейчас его с руки спускать нельзя. Чтобы привык к человеку, чтобы чувствовал себя на руке спокойно.

Он пил вместе с ястребом чай, смотрел телевизор. На ночь включил приемник, и, засыпая, я слышал, как Деменчук все ходил и разговаривал с птицей. Когда я вошел к нему утром, он лежал одетым на кровати. На руке, откинутой на подставленный стул, сидела, подремывая, птица.

— Отлично дело идет, — сказал Деменчук, — я даже, признаться, прикорнул немного. Еще дня два поносить, и можно притравливать.

— Когда же вы успеете? — спросил я, узнав, что он вскоре собирается выезжать в Белоруссию на совещание, посвященное разведению диких птиц.

— Этого ястреба я подарю одному мунишкеру, — отвечал Деменчук. — Самый молодой у нас, еще на пенсию не ушел. Хорошо обучает! А у него заберу уже выношенную птицу. Третий год ястреб у него живет, дважды перелинял. Ловец изумительный.

— А согласится ли он меняться? — удивился я. — Что ему-то за интерес?

— Для профессионала важно постоянно делом своим заниматься, иначе все умение пропадет. Навыка не будет, хотя знания останутся. Вот я и думаю, что повозиться с новой птицей ему будет интересно. Обученного же ястреба, — продолжал Деменчук, — я подарю Джологу Мамбеткеримову. Он всю жизнь саятчи был. Соколов ловил. Сто семь штук поймал. А теперь без дела остался. Мунишкером стать решил, а птицы нет. В тех местах ястребы не ловятся. Вот и решил я раздобыть ему птицу, пусть будет у нас еще один мунишкер.

Не спуская с руки птицу, Деменчук встал, позавтракал, вышел на улицу. Ястреб протяжно, по-кошачьи закричал, попытался сорваться с руки, но вскоре, успокоившись, уселся на место.

Вышло все так, как и задумал Деменчук: пойманного ястреба он обменял на выученного. А потом мы поехали к Джологу — саятчи, который жил в северо-западном углу Иссык-Куля. Аул его стоял среди голой, каменистой местности. Джологу вышел встречать нас в коричневом вельветовом халате, подпоясанном платком, и в кожаной шапке набекрень. Ястребу он так обрадовался, что не знал, куда усадить Деменчука и чем его угостить. Джологу вдруг вспомнил, что несколько лет назад он поймал кара-шумкара — темной масти сокола, которого ученые называют алтайским кречетом. Похож он на северного своего собрата, как две капли воды.

Кара-шумкар достался Курману Абдыкалыкову. Джологу не сомневался, что он и сейчас живет у него — соколы у хозяев, как и беркуты, живут до сорока лет. Мы сели в машину и вскоре были у Абдыкалыкова. Во дворе у него, на снегу, среди яблонь, сидели три огромных беркута в клобучках. Курман жаловался, что стотрехлетний отец не разрешает ему охотиться с кара-шумкаром. Сам не может и ему не доверяет: кречет дважды отлетал. С трудом приручается, хотя и живет у него давно. Курман сходил в дом и вынес птицу.

Увидев ее, я понял, отчего соколов называют ясными: тот, кто хоть раз взглянул на эту птицу, не спутает ее ни с какой другой. Все в ней было каким-то цельным, плотно сбитым. Кара-шумкар стоял на руке гордо, держался прямо, выставив вперед грудь, откинув голову — боец бойцом! И взгляд у него был резкий, пронзительный...

Я смотрел на птицу и ликовал. Удалось-таки снять пусть не северного кречета, но собрата его!..

В. Орлов

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: сокол
Просмотров: 5580