Свинцовые волны у гранитных скал

01 октября 1979 года, 00:00

Свинцовые волны у гранитных скал

Уотер-стритские пираты

Рано утром над городом Сент-Джонс как воспоминание о разразившемся ливне висела прозрачная кисея тумана, медленно плавящаяся под неяркими лучами восходящего солнца. С высоты девятого этажа хорошо видна великолепная гавань. К ней по крутым склонам сбегали разновеликие дома с причудливо раскрашенными стенами и крышами. Широкая центральная улица Уотер-стрит была заполнена автомашинами, двигавшимися в одном направлении — к порту. Большинство из ста тысяч жителей Сент-Джонса, столицы канадской провинции Ньюфаундленд, заняты в порту, так или иначе соприкасаются с морем и кораблями.

Жители острова Ньюфаундленд, его городов, селений, рыбацких поселков тесными узами связаны с Атлантикой. «Плоть от плоти моря, остров, нависший подобно гигантской гранитной пробке над горлышком устья залива Св. Лаврентия, — писал в книге «Скала посреди моря» известный канадский писатель Фарли Моуэт, — он повернулся к материку спиной, отгородившись от него, как крепостным валом, трехсотмильным горным кряжем, который, подступая к морю, образует негостеприимный западный берег острова. Все его остальное побережье обращено в сторону открытого моря и до такой степени изрезано заливами, бухтами, ущельями и фиордами, что общая протяженность береговой линии острова составляет более пяти тысяч миль...»

На Уотер-стрит и прилегающих к ней улицах в витринах больших и маленьких магазинов — повсюду предметы рыбацкого обихода: снасти, весла, литые из пластмассы ялики, подвесные моторы, якоря, дождевики, бухты манильского троса, спиннинги и фонари типа «летучая мышь». Магазинчики лепятся по соседству с конторами, страховыми агентствами, громадными товарными складами. Уотер-стрит — настоящая главная улица, хотя н провинциальной, но столицы. А жители остальной части Ньюфаундленда называют Сент-Джонс городом-паразитом.

Их нелюбовь имеет давние исторические корни. Из поколения в поколение, на протяжении столетии, торговцы, обосновавшиеся в Сент-Джонсе, обманывали и грабили жителей прибрежных рыбацких деревень. Фантастические состояния «уотер-стритских пиратов» — так их окрестили рыбаки Ньюфаундленда — были сколочены с помощью жесточайшей эксплуатации простых тружеников моря. Запах сухопутного пиратства и сейчас витает над необъятными складами и солидными конторами, сложенными из необтесанных гранитных глыб. Многие из них несут на себе вывески «Мак-До«альд фишинг компании или «О'Рурк фиш энд шиппинг сторидж». Откровенный грабеж с тех пор, правда, сменился изощренным. Взобравшись на самую высокую точку Сент-Джонса, башню Кабота, построенную в честь мореплавателя Джона Кабота, я наблюдал за головокружительным полетом чаек, носящихся над гранитными пирсами.

На их оконечности высятся конфетно-полосатые конусы маяков, днем и ночью светящих кораблям, гидропланам и прочей плавающей и летающей технике,

В порту, вдали от современных пирсов, где сгибали металлические шеи краны, выбирая из недр пароходных трюмов связки тюков, ящиков, мешков, у деревянных причалов теснились рыбацкие суденышки. Сияющие свежей краской, прочные боты как бы кичатся зажиточностью своих владельцев. И бок о бок с ними — скромные скорлупки, начисто лишенные внешнего лоска.

Треска насущная

Свернув с серебристо-серой асфальтовой магистрали, мы затряслись по проселочной дороге, идущей вдоль побережья. На стеклах точечными капельками влаги оседал туман: зарождаясь на Большой банке, он постоянно клубится здесь, наползая по скалистым берегам на плоскогорье, где петляет дорога. По свежим отвалам земли, глыбам камня и выкорчеванным пням, похожим длинными причудливыми корневищами на чудовищных спрутов, было ясно, что дорожные строители расширяют здесь участок пути. Мили через две мы остановились около треугольного знака: «Осторожно! Ведутся дорожные работы». У стоявшего на обочине скрепера спиной к нам возился огромного роста человек. Здесь мы и решили выяснить, как проще всего добраться до деревушки Топ-сейл.

Услышав хлопанье дверей и наши голоса, дорожник повернулся. Большие голубые глаза светились на квадратном лице, кожа которого задубела от соленых брызг и морского солнца. Выглядел он как настоящий ньюфаундлендский рыбак. Но вместо грубошерстного свитера, черных штанов из саржи, тяжелых резиновых сапог, дождевика и зюйдвестки он облачен был в промасленный комбинезон и грубые ботинки. Голову покрывала шапочка с длинным козырьком, какую носят игроки в гольф. Как выяснилось, Джереми О'Ши и вправду потомственный рыбак.

— Так-то оно так, да пришлось забыть о тресковых сетях и наняться в строители. Работа хоть временная, но денежная. Возможно, когда эта дорожная ветка вольется в «Транс-Канаду», она даст нам доход от грузовиков и туристов. Может быть...

В этом «может быть» звучала нотка большого сомнения. Мне приходилось уже слышать разговоры о будущем процветании, которое обеспечит и «Транс-Канада», и развитие современных промышленных предприятий, медных рудников в Вейлсбеке, и строительство цепи туристских мотелей, и замена рыбацких шаланд на сверхсовременные траулеры. Я уже встречал в Ньюфаундленде людей с мечтой о грядущем счастливом будущем, разбавленной изрядной порцией сомнения. «Кто знает?» Утешением служит черта характера, свойственная почти всем без исключения ньюфаундлендцам, — удивительный оптимизм. Без него им давным-давно пришлось бы уступить обжитую с тяжким трудом землю чайкам и тюленям. Ни в одной части Канады я не встречал таких сноровистых, выносливых и жизнерадостных людей.

Свинцовые волны у гранитных скал

Подавляющая часть поморов — потомки выходцев из Франции, западных районов Англии, Ирландии и острова Джерси. Стойкие к жизненным невзгодам, упорные, необыкновенно мужественные, они выстояли перед натиском суровой природы и английских властей, которые правили островом вплоть до 1949 года. Референдум, проведенный по настоянию населения, решил, что Ньюфаундленд входит в Канаду.

Получив точные указания от бывшего рыбака, мы двинулись к Топ-сейлу. Неширокие проселочные дороги, стекавшие к морю, были обозначены табличками с названиями поселков: «Пещера черного гуся», «Порт барда» или «Площадь, где пели викинги». Вот и поворот на Топ-сейл — «Верхний парус».

Комья влажной земли застучали по днищу машины. Перед глазами открылась маленькая гавань — узенькая полоска воды между кривыми прибрежными скалами. Словно стайки спящих уток, дремали на якорях с десяток суденышек. Полсотни окрашенных в яркие цвета квадратных домиков с плоскими крышами карабкались от кромки берега вверх по склону. Почти у самой воды рядом с хрупкими причалами приткнулись сушильни для рыбы, сараи для хранения улова. Топсейл ничем не отличался от полутора тысяч таких же рыбацких поселков и селений, разбросанных по восточному побережью Ньюфаундленда.

Никакой гостиницы в поселке не было. Но нам сказали, что малосемейный старик Жюль Горнье сдает иногда комнату заезжим любителям рыбной ловли. Его домик лепился на краю обглоданного волнами гранитного утеса в полумиле от двух черных бараков рыбзавода. Там как раз закончилась смена, и десятки женщин и девушек в брезентовых фартуках и мужчин в спецовках и резиновых сапогах высыпали на дорогу.

Маленькая хрупкая женщина с устало опущенными руками, в тяжелом фартуке, пропитанном рыбьей слизью и облепленном чешуей, который бился как колокол по ее коленям, подошла к крыльцу и вытащила ключ из-под половичка.

Так мы познакомились с Мари Горнье, хозяйкой этого дома, матерью четырех сыновей, из которых только один остался в живых. Троих взяла Атлантика — извечная усыпальница тех, кто связал себя с водной стихией. Даже могил не осталось матери...

Поздно вечером пришел сам Жюль Горнье, кряжистый, крепко сбитый мужчина. По всему его облику, рыжей бороде, обрамлявшей узкое лицо, по светло-голубым глазам, тонким губам, впечатляющему хрящеватому носу, по всей его сохранившей статность фигуре невозможно было назвать его стариком, хотя он и разменял седьмой десяток. Жюль был старшим на рыболовецком боте, команда которого состояла из четырех человек.

Горнье несколько дней приобщал меня к рыбацкой жизни. Брал с собой на бот, а то — когда приступ ревматизма ломал ему суставы — просто отправлял в море с друзьями-промысловиками.

Жизнь ловцов трески однообразна. Каждое утро рыбацкий бот — небольшая широкая посудина, приводимая в движение мотором в пять лошадиных сил, — покидал гавань Топсейла. Отойдя мили на полторы, рыбаки проверяли ловушки для трески, поставленные с вечера, — огромные коробки из сетей. Каждая боковина такой коробки метров пятнадцати в длину. Верх у ловушки отсутствует. От отверстия в одной из боковых сторон тянется длинная, вертикально подвешенная сеть. Ее называют ведущей. Она-то и направляет косяк трески в ловушку. Для того чтобы проверить, есть ли рыба в сети, рыбаки используют приманку — свинцовую рыбку размером в две ладони. К рыбке припаяны два-три больших крючка. Крепится приманка к концу прочной толстой лесы. Кто-нибудь — обычно это делает старший — опускает свинцовую рыбку в ловушку и резко дергает за лесу. Если с двух-трех таких попыток на приманку попадается треска, значит, ловушка полна. Тогда рыбаки, перебирая ведущую сеть, начинают закрывать ею вход. Потом, когда верх ловушки плотно упакован сетью, они берутся за трос и выбирают его. Все ловецкое сооружение собирается в мешок.

Когда я выходил с Жюлем в море, треска шла особенно обильно. За один прием, на который уходило около четырех часов, на дне бота оказывалось килограммов сто пятьдесят великолепной, сверкающей серебряной чешуей жирной трески.

Лосось на камнях

Однажды Жюль сказал мне, что отправляется на ближайшую речушку половить лосося.

— Генри целый день провозится с движком. Не стоит бить баклуши. Коли есть охота, катанем вместе.

Конечно же, я сразу согласился, поскольку никогда в жизни не видел, как берут лосося.

Жюль провел меня в сарай, где у него была свалена всякая всячина. Достал весла, два видавших виды спиннинга, ящичек с лесой и блеснами. Притащил маленький пластмассовый ялик. Все это хозяйство было погружено на двухколесный трейлер, который он прикрепил к своему старенькому «форду».

Через час мы очутились на каменистом берегу довольно бурной реки. Внизу свинцово синел большой омут, в котором четко отражались клочковатые облака. В верхней части стремнины течение было бурное, переходящее в узкий водопад. Ниже его поток тоже очень быстрый, и вода тут настолько мелкая, что видно множество острых камней, устилающих дно,

— Случится, возьмешь лосося на блесну, а он попадет в эту часть стремнины, и пиши пропало. Ни лосося, ни блесны, ни лесы — все потеряешь, — говорил Жюль, готовя спиннинг к броску.

Омут глубокий и тихий. Лосось, поднимаясь вверх по реке, останавливается здесь, чтобы слегка передохнуть перед бурной стремниной.

Жюль рассказывал, что добыл в этом омуте не одну сотню лососей и бывали дни, когда зарабатывал весьма прилично. Но рыбачить в омуте опасно. Лодку может снести далеко вниз и затянуть в бурный поток у выхода из стремнины.

Там, где кончается омут, посреди пенящегося потока лежит большая гранитная глыба. Рыбаки Топсейла называют ее «Хоуп-стоун» — «Камень удачи».

— Когда река разливается во время проливных дождей, — говорит Жюль, — камня совсем не видно. Он целиком скрывается под водой.

Но сейчас талые воды прошли, и поток, обтекая камень, сильно и быстро мчится рядом. А внизу, в небольшой заводи, клочья белой пены пляшут и беснуются в вечном круговороте.

— Смотри и запоминай на будущее, если придется очутиться здесь еще раз. Видишь, вон там, чуть пониже камня, всегда ходит рыба. И лосось, и каменные бассы. Их мясо, хотя и не так ценится, очень вкусное и нежное...

Пшш... шпок! Блесна, пущенная упругим взмахом моего спиннинга, взмыла вверх и, описав дугу, скрылась под водой.

Внезапно кончик удилища изогнулся, и мои руки непроизвольно крепче сжали удилище. Жужжала катушка, стремительно выпуская сверкающую нейлоновую нить.

— Почин есть! — заорал радостно Жюль. — Теперь будем с уловом.

Но только спустя полчаса угомонившийся лосось весом около трех килограммов лежал у наших ног. Это была незабываемая минута. Я любовался изящными линиями упругого тела рыбы, ее изумительной окраской.

За несколько часов клева мы наловили с пяток довольно крупных рыбин. И к вечеру лакомились жаренной на камнях лососиной.

Свинцовые волны у гранитных скал

Разводя костер, раскаляя камни, потроша рыбу, Жюль сетовал на то, что рыбный промысел, который на протяжении пяти столетий обеспечивал ньюфаундлендцев средствами к существованию, увядает. Кормиться морем с каждым годом становится все труднее. Мужчины его возраста все еще держатся рыбного промысла, а вот для молодежи нет будущего. Сыновья рыбаков отправляются искать счастья в материковой Канаде. Жюль рассказывал о том, что несколько лет назад бессменный с 1949 года премьер-министр Ньюфаундленда Джон Смолвуд агитировал островитян сжечь причалы, вытащить на берег лодки и выбросить снасти, потому что рыбакам не стоит больше выходить в море. За рыбой, дескать, будут охотиться большие рыболовные суда, снабженные самой современной техникой. Те, кто последует призыву премьера, будут обеспечены работой на берегу. Как выяснилось, обещанные рабочие места оказались сущей липой. Поддавшиеся заверениям Смолвуда, а их многие тысячи, сидят теперь на пособии по безработице, в лучшем случае перебиваясь сезонной работой. Я сразу же вспомнил парня-гиганта на строительстве дороги. Другие же, кто продолжает выходить в море, как это делает Жюль и его друзья, кое-как сводят концы с концами. Их действительно теснит мощный рыболовецкий флот, принадлежащий крупным компаниям, в которых заправляют «уотер-стритские пираты».

— Мало того, — говорит Жюль, — владельцы компаний, не разбирающиеся в повадках рыбы и капризах моря, жаждущие только одного — хапануть как можно больше монеты, — нанимают на свои суда капитанов, которые незнакомы с элементарными обычаями морской вежливости, не имеют ни малейшего представления о правилах расхождения судов, малых или больших. Плевать они хотят на наши правила. Нередко невежество пришельцев с капитанскими нашивками оканчивается трагедией...

Рассказывал Жюль и о других неприятностях, которые преследуют рыбаков. Самое страшное — зараженная промышленными отходами рыба, бич не только Ньюфаундленда, но и всего Североамериканского континента. В этом, помимо владельцев промышленных предприятий, повинны и фермеры, которые, ведя борьбу с вредителями урожая с помощью ядохимикатов, становятся пособниками отравления рыбы.

С промышленниками, кто беззастенчиво сбрасывает отходы своих фабрик и заводов, — дело ясное. Об этом много писали, стараясь привести их в чувство. А вот о фермерах речь особая. Оказывается, некоторые из них выбрасывали свое испорченное зерно в воды рек и озер. Зерно, как и отходы промышленных предприятий, содержащие хлороалкалоидные продукты, что показали исследования, в той или иной степени содержит ртуть.

После этого открытия в США и Канаде были категорически запрещены ловля и продажа рыбы, пойманной в реках и других водоемах, где обнаружено содержание ядовитых примесей, содержащих ртуть. Однако такая мера очень слабо отразилась на деятельности монополий, зато больно ударила по рыбакам, поскольку резко сократила использование водоемов. Конечно же, пострадали от этого и ньюфаундлендцы.

...Те немногие дни, которые я провел в семье Жюля Горнье, сблизили меня с ним, его женой Мари, сыном Ренаром — помощником и надеждой отца — и с рыбаками Топ-сейла, рабочими рыбозавода — неунывающими, гостеприимными, отзывчивыми людьми, закаленными во всяких передрягах.

Расставаясь с Горнье, мы лишь похлопали друг друга по плечу — так велит ньюфаундлендская традиция: считается, что прощание сулит несчастье.

Возвращаясь на материк, мы уносили с собой въевшийся во все поры запах рыбьего жира...

У «Милосердной покровительницы»

Прошло много месяцев после поездки в островную провинцию Канады. Давно выветрился стойкий рыбный запах, но я часто вспоминал семью Горнье, их земляков, которые наперекор всему ловят треску, лососей, лангустов и креветок близ суровых берегов.

Есть в Монреале квадратная рыночная площадь. Она находится в самом центре города. Стоит ее пересечь, как оказываешься у входа в мрачноватое, величественное здание собора Нотр-Дам де Бон Секюр — Милосердной Покровительницы Мадонны. Собор считается самым древним сооружением в городе. Здание было построено и обновляется в наши дни на пожертвования десятков тысяч тех, чьи отцы, мужья, братья и сыновья погибли в волнах Атлантики. Серые гранитные глыбы собора словно впитали в себя неизбывную горечь утраты, а цемент, скрепляющий эти глыбы, как бы замешан на слезах вдов и сирот.

Внутри собора со стен смотрят изображения святых — покровителей всех плавающих и путешествующих. Там же, в нишах, стоят миниатюрные копии самых разных кораблей: от парусников XV века и скромных рыболовецких шаланд до современных океанских лайнеров. По краям алтаря расставлены видавшие виды, со следами ржавчины адмиралтейские якоря, предметы моряцкого обихода, пропитанные ветрами и солью разных морей, а притвор украшен гирляндами из рыбацких кухтылей. В этом соборе мессы и проповеди насыщены морскими словами и выражениями.

В один из осенних дней дождь загнал меня под своды этого собора. В Нотр-Дам де Бон Секюр шла служба.

В соборе было много народа, больше все женщины. Чуть в стороне от длинных, отполированных до блеска дубовых лавок, около медного светильника с десятком ярко горевших свечей, стояла сухонькая пожилая женщина. Ее руки были безвольно и .скорбно опущены. И все же я не видел ее лица. Оно было скрыто под черной накидкой. Но вся ее поза и — главное — руки сразу напомнили мне Мари Горнье.

Я не мог подойти к ней во время мессы, но старался не выпустить ее из виду, не дать возможности смешаться с толпой. Терпеливо дождавшись конца службы, я приблизился к женщине.

— Мадам Горнье?..

— Да. Что вам угодно? — Женщина подняла голову, вглядываясь в меня подернутыми влагой глазами, и потом сдержанно кивнула, узнавая меня.

...Как обычно, Жюль отправился в море. Говорили, что в тот раз треска шла особенно густо. Команда Жюля решила наполнить бот до отказа. Наступил вечер, а ребята все забрасывали и тянули сети. Они зажгли носовой и бортовые огни. Откуда ни возьмись, в сорока метрах от бота появился большой тральщик. Он шел, не зажигая огней, прямо на бот, которым командовал Жюль. Видя, что придется туго, старшина скомандовал всем надеть спасательные жилеты и прыгать за борт. Оставшись один на утлом суденышке, он попытался приложить все свое мастерство рулевого, чтобы увернуться от стальной махины. Но бот, перегруженный рыбой, потерял маневренность и плохо слушался руля.

За считанные секунды форштевень тральщика разломил пополам ботик словно орех. Как погиб Жюль, его приятели не видели. Лишь через несколько часов они вплавь добрались до берега.

После гибели отца осиротевшая семья заколотила дом и перебралась на континент. Ренар нашел в Монреале работу — развозить пиво фирмы «О'Кифи». Так они и осели в этом городе. Надолго ли?

Мари этого не знает...

Ю. Кузнецов

Просмотров: 4479