Встретимся в 2010 году

01 октября 1979 года, 00:00

Снять пустой грунт, отвести воду, соорудить подъездные пути — таковы лишь первые шаги на подступах к разработке буроугольного месторождения.

Молодое озеро

Лодки тихо колыхались на волне. Пышный июньский день шел под уклон, но солнце было еще светлым, далеким от заката. Под причальными цепями морщилось в стеклянной воде песчаное дно озера Кнаппензее.

Слева красовались лебединые пары: распахнув широкие крылья, они рассекали поверхность бухты и совершали горделивые пробежки, между водой и воздухом. Справа из кустов, прочеркнув воздух дугой незагорелого тела, сиганул в воду голенастый мальчишка. Вспенивая невозмутимую гладь, он ринулся к далекому противоположному берегу. Повернул, и через десять минут его голова снова возникла на слепящей платине солнечной дорожки. Он вышел на берег, искры влаги, шурша, осыпались на мягкую подушку пляжа. Треск мотоцикла заглох за кустами, негромкие голоса донеслись из-за ивовых ветвей. Мотоцикл мягко двинулся дальше по асфальтовой дорожке, ведущей вокруг озера. Мимо нас брел парнишка в мокрых джинсах. «Семь марок, штраф», — растерянно показал он нам квитанцию. Вода капала со светлых волос, голубые глаза озорно смотрели из-под челки.

— За что штраф?

— Купался не там — дно опасное здесь. Полицейский говорит: «Кнаппензее — молодое озеро». А какое же оно молодое? Лет двадцать ему.

Мальчишке, наверное, двадцать лет казались веком...

— Озеро действительно молодое, — сказал мне Хайнц-Йорген. — Водой его начали заполнять в пятьдесят пятом году. Здесь был мелкий, еще довоенный карьер...

Весь этот день я провела вместе с секретарем по пропаганде и агитации Котбусского обкома ССНМ Хайнцем-Иоргеном Генауком, а утро началось с того, что мы выехали из Котбуса на «Шварце Пумпе».

Недра Шпреевальда

Школьные учебники гласят: основу энергетики ГДР составляет бурый уголь... Ни в одной стране мира он не играет столь решающей роли, как здесь... По добыче бурого угля страна занимает первое место в мире, и составляет это более 260 миллионов тонн — треть мировой добычи.

Что такое энергетический кризис, западный мир узнал давно. А в последние годы тема эта получила бытовое значение — дорожают бензин, электроэнергия, растет стоимость промышленной, и сельскохозяйственной продукции. И уголь стал одним из важнейших энергетических ресурсов.

Так вот, в округе Котбус добывается 60 процентов бурых углей ГДР. А перерабатывает их на газ, кокс, брикеты, электроэнергию комбинат «Шварце Пумпе».

...В конце августа 1955 года в окрестностях деревень Хойерсверда, и Шпремберг начали разработку бурых углей. Задача перед добытчиками стояла простая и одновременно сложнейшая. Она казалась кому-то невыполнимой, но была неотложной: немедленно и буквально из-под земли достать энергетическое сокровище. И не просто обеспечить имевшиеся тогда предприятия, но и работать на будущий комбинат.

Небогатый, с примесями, бурый уголь брали здесь издавна. И хотя добыча открытым способом всегда выгоднее строительства глубоких шахт, особого экономического эффекта в прошлые времена не ждали: слишком уж бедным природными дарами казался край. А край между тем требовал планового хозяйствования, смекалки и смелости. Ибо богатства его были незаметны, но основательны и, что особенно важно, долгосрочны: уголь, вода, рабочие руки. И еще требовалась уверенность в завтрашнем дне. Такая уверенность появилась у молодого государства — Германской Демократической Республики.

Когда решено было начинать стройку, первые инженеры, проектанты, строители разместились в задней комнате придорожной корчмы. На вывеске ее неведомо почему красовалось изображение наcoca. Так и стали называть это место «Черный насос» — «Шварце Пумпе». Мешки с первым цементом привезли на велосипедах. И начали работать.

От «Шварце Пумпе» на сотни километров тянутся по всей стране газопроводы.

Толщи песка, светлого, сыпучего и бесплодного, закрывали пласты бурого угля. Снять песок — еще полдела, нужно было удалить его на такое расстояние, чтобы песчаные заплывы не угрожали открытым карьерам и подъездным путям. Но и заваливать окрестные пшеничные и картофельные поля мертвой породой было бы не по-хозяйски. Поэтому искали «золотую середину». По тем временам и карьер глубиной в тридцать метров был значительным делом рук человеческих. Пока не выбрали с его дна весь, до крошки, пласт угля, не стали ссыпать обратно белый, красивый и бесполезный песок.

Брикетная фабрика, коксовый завод, газовые установки, теплоэлектростанция, рабочие поселки, дороги, зоны отдыха — все эти производные буроугольных разработок рождались постепенно. Это теперь кажется, что они были всегда как элементы сложнейшей, но давным-давно выведенной формулы. Однако все дело в том, что темпы современного промышленного развития бесконечно разнообразят значение каждого элемента. Тот, первый, глубокий тридцатиметровый карьер, что засыпали в свое время, таил, как показали современные исследования, удивительный икс. Карьер снова открыли: на шестидесятиметровой глубине залегал мощный буроугольный пласт.

Пока мы колесили по улицам Шпремберга, то уходящего в поля, то прижимающегося к шоссе, Хайнц-Иорген Генаук успел рассказать о многом.

— А дальше, какие виды на будущее?

— Дальше... Недавняя глубокая разведка показывает на медь. Рано еще говорить, сколько ее. Но ведь завтра — через десяток лет — и приборы и люди станут умнее!

Березы, медь и диспетчерская

Гряда высоких сосен вдоль дороги прервалась. Желтый автобус, заполненный отработавшей дневной сменой, промчался навстречу от низких ворот проходной. Мы свернули на гладкую аллею меж зеленых лужаек и направились к трехэтажному зданию административного корпуса. Брусчатая мостовая подводила к широкой лестнице, упиравшейся в невидимые от чистоты стеклянные двери. Петунии и герани пламенели вдоль дорожек, споря пунцовостью с изящными колонками пожарных насосов Пожалуй, только эти насосы и напоминали о близости гигантского «горячего» предприятия, раскинувшегося на 24 квадратных километра.

Над безлюдными проспектами и улицами его зеленели и синели бесконечные линии трубищ, труб и трубочек. Где-то на многометровой высоте они вдруг дружно смыкались, сплетались в четкие геометрические узоры и орнаменты, а затем вновь разлетались — бежали по воздуху к цехам и корпусам, вливались в огромные оранжевые и серебристые емкости, опутывали здания заводов, цехов, ТЭЦ.

Под окнами административного корпуса в летней неге шевелили ветвями березы; листва их, как и положено в зрелую пору лета, просвечивала густой зеленью. Я невольно ловила взглядом какие-нибудь намеки на козни отравленного промышленного воздуха, искала желтые, не ко времени, пряди в их струящихся ветвях. Но — удивительное дело — чуткое на всякую отраву в воздухе и почве дерево это, которое порой не выдерживает и нескольких лет в лесополосах вдоль насыщенных выхлопами автострад, здесь чувствовало себя определенно удобно.

Шумели, урчали котлы и генераторы, пятидесятиградусный воздух дрожал в многоэтажных пролетах коксового завода. И — никого. Мы шли по платформам, забирались по железным звенящим трапам. Удивленный юноша в шортах поспешил было навстречу, выскочив из боковой галереи. Но, узнав начальника смены, сопровождавшего нас, приветственно поднял руку и направился в диспетчерскую.

Здесь было человек пять-шесть.

Словно игрушечная железная дорога, распласталась на стене пульсирующая цветными огнями схема организма коксового завода. Кондиционированная прохлада, вьющиеся растения, аквариумы, спокойный свет. Тишина, в которой, словно из ниоткуда, возникали мягкие голоса дежурных. Вертя в пальцах карандаш, девушка подходила к панелям неисчислимых измерительных приборов; вернувшись к полукруглому столу, отмечала что-то в разграфленных листах, поднимала трубку телефона.

Каждая из десятков камер вспыхивала на схеме, и дежурный «читал» по этой цветной книге — словно врач наблюдал за живым организмом на рентгеновском экране. Все это казалось мне игрой, огромной современной механической игрой. Образ пришел на ум, может быть, еще и потому, что лица вокруг были молодые и оживленные.

Холодная зима «горячего» комбината

Такие же люди окружали меня, когда несколькими часами позже мы сидели в просторной, солнечной комнате комитета ССНМ и говорили о... прошедшей зиме.

— Она и нам подкинула холодных сюрпризов, — это говорит Карл-Хайнц Нойман, молодой подвижный человек, который, как оказывается, уже семь лет работает на комбинате и знает «Шварце Пумпе» досконально. — Конечно, здесь, на юго-востоке, «сверхморозов» не было, но снега выпало необычно много. И предприятия, и жилые дома потребовали дополнительного топлива...

Слово перехватывает парнишка в цветной майке («специалист по газу», — успевает вставить кто-то из ребят):

— Знаете, мы должны были не только выполнить план. Государство попросило помочь с топливом. Мы дали за зимние месяцы выработку сверхпланового газа еще за двенадцать дней — это «лишних» 160—180 миллионов кубометров. Генеральные емкости были заняты, так кто-то предложил заполнить пустые цистерны. Нашли выход...

— К 30-летию республики обязались выдать дополнительно 70 тысяч тонн брикетов. Этого хватит, чтобы обеспечить топливом на год 4200 семей! — добавляет сидящий рядом представитель брикетной фабрики.

Разговор идет несколько сумбурный: каждый хочет рассказать о своих достижениях. Кто-то несколько раз пытается вставить слово про ТЭЦ. Кто-то говорит о подготовке специалистов из развивающихся стран: «120 алжирцев не только получили специальность, они учились у нас строить социализм... Наши мастера работают в Мозамбике... Были у нас и португальские товарищи — прошли курс мастерства...»

Наконец Карл-Хайнц подводит итог «диспуту»:

— Чтобы вы имели представление о наших масштабах, запишите такие цифры: к 30-летию республики мы решили сэкономить 270 тысяч рабочих часов, 12 миллионов марок. Это вполне реально. К июню «в копилке» комбината уже лежали 8 миллионов марок. Ну и самое главное: наш комбинат сегодня дает 60 процентов газа, 45 — кокса, 18 процентов брикетов, более шестой части электроэнергии страны. Всей страны!..

О пользе песка

В 1970 году в ГДР был принят закон об охране природных богатств, а в 1972-м — образовано министерство охраны окружающей среды и водного хозяйства. Для округа Котбус охрана среды — это использование природных ресурсов и — вот что важно! — возврат их той же самой окружающей среде.

Механика этого необычайно трудоемкого процесса на словах несложна. Снять плодородный слой почвы, отнести его в сторону, снять пустую породу (иногда толщиной в десятки метров), отвести водные потоки, взять уголь и... положить все на место. Только и всего! Но карьер — огромная рана на теле земли — разрабатывается не один год и охватывает площадь не в один десяток квадратных километров. На террасах и на дне карьера работают техника и люди, перевозка и угля, и пустой породы требует сооружения шоссе и железнодорожных веток. Исчезают старые населенные пункты, дороги, источники воды, пахотные земли. Как же все это «положить на место»?

Когда я задавала вопрос на комбинате, отвечали чуть ли не все и в один голос: «Сажаем деревья; дороги, где можно, не сносим; почву перекладываем...» Там, где мертвая порода требует оживления, попробовали использовать феноловую воду, один из отходов деятельности комбината, — она оказывает на почву стимулирующее действие. Опыты начались 4—5 лет назад, и во многих местах уже новые посевные площади. Очистные сооружения комбината включены в производственный цикл. «Шварце Пумпе» забирает в сутки 14 тысяч тонн воды, и вся она, прошедшая через отстойники и фильтры, возвращается в оборот — все 100 процентов! Чистота воды? Как в Шпрее — питьевая. Пепел и шлаки используются на дорожное покрытие. А из пепла извлекают еще и полезные металлические примеси.

Двадцать лет назад рекультивация охватывала около четверти занятых буроугольными разработками земель. Растет площадь под карьерами, дорожает работа по восстановлению земель, а доля рекультивированных — лесных, водных, сельскохозяйственных — угодий становится значительней. Принято почти как закон: рекультивируемая площадь должна быть больше той, что отводится под новые карьеры, открытые разработки.

Целый день я слышала: «рекультивация», «возрождение», «возврат природе», — и мне захотелось взглянуть на эту возвращенную землю.

...И снова об озерах

Вечерело, когда мы вышли на берег тихого Кнаппензее, которому всего двадцать лет от роду. Оно уже настолько обжито, что лес на берегах успел обрести стать векового бора, буки шелестят кронами на многометровой высоте. Асфальтированная дорожка, вдоль которой тянутся бесконечные палаточные городки, домики с террасами, брезентовыми гаражами и даже садиками с пеларгонией в ящиках, — дорожка эта ведет к Берлину, к Лейпцигу, в индустриальные районы страны. Туда, где знают о тихой красе Шпреевальда, откуда на отдых приезжают горожане с семьями. Потому что Шпреевальд — это еще и купанье, и лес, и рыбалка...

Придорожные маки и шпалеры поспевающих черешен подвели нас к другому озеру. Ему нет пока имени — просто одно из цепи шпреевальдских озер, что возникают на месте карьеров. Мимо домика, на стене которого раскинулись алые розы, свернули по заросшей дорожке к обрыву. Задумчивую воду не тревожили ни лодки, ни купальщики. Светящиеся в июньских сумерках стволы берез на том берегу как-то странно наклонились к воде. Они стояли на зеленой подушке, отрезанной трещинами от коренного берега. Стволы, как вешки, отмечали границу недавно пришедшей воды. Озеро зализывало рану, оставшуюся после карьера, выравнивало и сглаживало берег и дно.

— Наша деревня была там, — Хайнц-Иорген Генаук показал на противоположный берег, где в прозрачном вечернем воздухе виднелось здание водоочистной станции. — Несколько семей переехало в город, кто-то захотел остаться в кооперативе и построился в соседней деревне.

Третье озеро — Серебряное, Зильберзее, — еще только осваивалось людьми. Потому и пляжи, и палаточные улицы здесь раздольнее. Вечерний клев только начинался, и серьезная тишина стлалась над рыбаками в лодке, над дедом и внуком, притулившимися под ольхой. В небе над лесом маячили красные огни на мачтах ЛЭП и на огромных трубах близкого «Шварце Пумпе».

...Шоссе обрывается у огромной помпы; в метровой трубе бьется, курлычет ручей, отведенный из прерванного стройкой русла. По насыпи со старыми рельсами пробираемся к гряде спелых трав на бровке рва, и на краю его сердце ухает. По дну карьера тянется словно бы из спичек составленная колея железной дороги. Из сумрачного далека крадется по ней паровоз с десятком опрокидывающихся вагонов — думпкаров. Золотой песок в них дыбится сырыми горками. Свистя и постукивая на стрелках, мигая сигнальными огнями в безлюдном пространстве, состав проходит под нами, подтягивается к колоссальному железному чудищу, похожему на сухопутный земснаряд. Думпкары с лязгом опрокидывают свой груз на откос, и состав облегченно откатывается назад.

— Куда он едет?

— Там, в одиннадцати километрах, новые открытые разработки. Оттуда возят ненужную породу.

— Зачем?

— Закрываем старый карьер...

Дно этой чаши — пять на три километра — частью поросло леском, грунтовые воды отстоялись в озерко. Куча опилок живо желтеет на опушке: сводят лесок под корень, чтобы древесина не пропала, раз уж выросла.

— А это шоссе на обрыве куда ведет?

— Когда-то оно соединяло деревню, .что была на месте карьера, с той, за лесом. А потом, когда засыплют карьер, продолжат дорогу в прежнем направлении.

— И скоро это произойдет?

— Запланировано восстановить здесь землю к 2010 году. Приезжайте тогда. Встретимся на этом же самом месте, но уже на ровной, обжитой земле...

М. Кондратьева, наш спец. корр.

Котбус — Москва

Просмотров: 4379