Уэрта и валенсийцы

01 сентября 1979 года, 00:00

Уэрта и валенсийцы

— Скажите, пожалуйста, как пройти на площадь Каудильо?

В ответ корректно-любезный, но холодный взгляд, слова звучат с чуть заметным вызовом:

— Вы хотите сказать, как пройти на площадь Эмилио Кастеляра?

— Да, да, именно эту площадь я имею в виду...

Такой обмен фразами словно пароль. Убедившись, что приезжий согласен — нет площади Каудильо (хотя официально она еще и носит название титула Франко), а есть площадь Кастеляра (это имя одного из республиканских деятелей XIX века), — люди вроде теплеют и, не жалея времени, растолковывают приезжему, как попасть в нужное место.

В один из первых дней пребывания в Валенсии, когда я еще путался в ее улицах и задал этот вопрос, то получил именно такой ответ.

Город, где пьют «орчату»

А площадь, о которой идет речь, очень красива. Здесь, на сильно вытянутом треугольнике, обрамленном старинными зданиями с куполами, находится торговый и деловой центр города. Среди этих строгих, выдержанных в едином стиле зданий раздражающе, словно безобразный металлический зуб, торчит огромный безликий прямоугольник какого-то банка из стекла и бетона. Впрочем, не только в Валенсии — повсюду в Испании сталкиваешься с подобным. И мои собеседники не упускали случая пожаловаться на безвкусие и полную безнаказанность франкистских градостроителей, для которых понятие архитектурного ансамбля было чем-то абстрактным и необязательным, зато стремление нажиться — весьма реальным и в то же время не сулящим неприятностей. Все, кто затрагивал эту тему, в один голос выражали надежду, что после муниципальных выборов 3 апреля — в Валенсии они закончились победой социалистов и коммунистов — представители левых сил больше не допустят обезображивания испанских городов.

Валенсия — это город до мозга костей. Границы его предельно четки: обрываются кварталы новостроек, и дальше простирается «уэрта» — валенсийские поля. По сравнению с городами-гигантами полумиллионная Валенсия компактна и удобна. В ней масса симпатичных небольших баров и «чирингитос» (испанский гибрид кафе и «забегаловки»), столики которых под пестрыми тентами высыпали прямо на тротуар. Фирменный напиток в этих заведениях, который больше нигде в мире не встретишь, — «орчата», вкусное и поразительно сытное питье, приготовляемое из каких-то диковинных клубней «чуфас», растущих только на валенсийской земле. Немалое достоинство этого поистине народного напитка заключается в том, что он дешев (впрочем, в рекламе это «нереспектабельное» слово заменили прилагательным «экономичный»).

В жару орчату пьют из больших стаканов со льдом. Но, надо сказать, даже в жаркие дни в Валенсии дышится легко — сказывается близость Средиземного моря, освежающего город бризом.

Ритм жизни здесь несравненно спокойнее, чем, скажем, в Мадриде или Барселоне. Это так непривычно, что начинаешь чувствовать себя далеко-далеко от нашего вечно спешащего мира. А потом это странное чувство убаюкивающего покоя вдруг исчезает, когда сталкиваешься с сегодняшней валенсийской действительностью...

Уэрта и валенсийцы

В гостинице пожилой портье, взяв паспорт, удивленно вскинул брови, сверяя мое лицо с фотографией.

— О камарада, неужели вы из России! Давно я не видел «русос». А когда-то у меня много было русских друзей...

Действительно, Валенсия служила одним из основных портов, куда в годы войны испанского народа против фашизма приходили суда под советским флагом. Они везли помощь республике: добровольцев, оружие, продовольствие. На просторах Средиземного моря за ними охотились пиратские подлодки Гитлера и Муссолини. Иногда суда топили. Но они шли и шли. А в Валенсии матросов, сходивших на берег, встречали с любовью и симпатией. Четкий отзвук этих чувств легко можно уловить и по сей день в воспоминаниях валенсийцев.

Портье, его зовут Андрес, в те годы работал таможенником в Валенсийском порту. После поражения республики он шесть лет находился сначала в концлагере, затем в тюрьме.

— Мне еще повезло, — говорил он. — А скольких моих товарищей расстреляли без суда и следствия, сколько погибло от пыток и голода. В конце концов я вышел на свободу, но много лет не мог найти постоянной работы: как узнавали, что я «красный», — сразу отказ. Жил случайными заработками. Лишь десять лет назад удалось устроиться в гостинице, да и то на самую малооплачиваемую, ночную работу. Теперь уже полегче. После амнистии нам, бывшим республиканцам, стали платить пенсию за все те годы. Левые партии добились этого. Ведь не мы бросили работу — нас выгнали франкисты. Так что скоро думаю уйти на покой...

Андрее с удовольствием закуривает предложенную сигарету из пачки «Столичных»:

— Моряки несколько раз угощали меня необычными сигаретами, — вспоминает он. — С такими длинными картонными мундштуками, а на коробке, если не ошибаюсь, был всадник, похожий на Чапаева, и рядом — большая гора...

Я объясняю ему, что это папиросы «Казбек», они и сейчас выпускаются в Москве. Андрес радуется этому, словно я сделал ему подарок, и заключает:

— И все-таки прекрасное то было время. Это нужно пережить!

Неспешность жизни в Валенсии, ее чуть замедленный ритм вовсе не следует путать со спячкой. В городе вовсю кипели и кипят страсти. Здесь искони сильны традиции вольнолюбия. Не случайно именно в Валенсию из осажденного франкистами Мадрида перебралось республиканское правительство; в готическом здании Лонхи — своего рода средневековой бирже, теперь одной из архитектурных достопримечательностей города — заседали кортесы.

С самого своего основания римлянами, еще за два века до нашей эры, Валенсия была эпицентром бурных событий, знала взлеты и падения, прошла через роскошь и нищету. Жители этого края поразили римлян своим упорством в сопротивлении. Соседний город Сагунто, например, был ими осажден, но не сдался, и его защитники погибли в неравном бою все до последнего. Потому, заложив рядом новый город, завоеватели дали ему имя Валенсия, которое в переводе с латыни означает «Смелая». Но для валенсийцев, пожалуй, не менее характерна, чем отвага, и другая черта — трудолюбие.

— Представьте себе, — с жаром говорил Энрике, служащий муниципалитета, когда мы зашли в кафе отведать орчаты, — что весь огромный район, прилегающий к нашему городу, в древности был сплошным болотом. Теперь это самый плодородный край Испании, «сад» и «огород» страны. В нем нет ни клочка земли, который не преобразила бы рука человека...

Еще римляне начали освоение окрестных земель. Затем, в течение пяти веков, пришедшие сюда арабы создали сложнейшую ирригационную систему, стали возделывать рис, насадили апельсиновые деревья и огромные рощи шелковиц. Они же научили валенсийцев изготовлять керамику, шелк, бумагу, привили им любовь к ремеслам. В XV веке Валенсия была самым большим городом и финансовым центром Испании. Именно она снаряжала Христофора Колумба в заокеанские плавания. Но в начале XVII века король-изувер Филипп II повелел изгнать отсюда иноверцев-«морисков», мавров, потомков арабов. Валенсию покинула почти треть ее населения, город и весь район пришли в запустение. Только после того, как королевская власть ослабила свою мертвую хватку, Валенсия снова воспряла. И это опять было плодом ее трудолюбия: валенсийцы не только восстановили орошаемые земли, но и развили шелковую промышленность, превратив свой город в один из важнейших центров экспорта шелка в Европе. А в конце прошлого века здесь начала развиваться промышленность — судостроительная, машиностроение, строительная, появился рабочий класс. Именно в Валенсии в 70—80-х годах прошлого столетия проходили конгрессы и съезды испанской секции I Интернационала.

И все же по сей день главное богатство Валенсии — ее уэрта.

Паэлья у Перета

...Ранним утром, когда солнце еще только начало робко пробиваться сквозь розовый туман, мы выезжали из Валенсии. Моим спутником был адвокат и бизнесмен Анхель Рока, с которым я познакомился в Москве. Он приезжал туда еще до смерти Франко, чтобы завязать торговые контакты, а в один из свободных дней я возил его осматривать Загорск.

— Вот видишь, — сказал Анхель, встретив меня у гостиницы, — я был прав: прошло время, и ты смог приехать в Испанию. Тогда ты был моим гидом, теперь я покажу тебе Альбуферу...

Слева от шоссе потянулись поросшие соснами песчаные дюны, за которыми вдоль многокилометровых пляжей тихо плескалось спокойное море, а справа непрерывной чередой бежали апельсиновые рощи. Через десяток километров вдали показалась тусклая, словно расплавленный свинец, гладь лагуны Альбуферы с поросшими тростником берегами — последний остаток болот, когда-то простиравшихся здесь.

Сейчас Альбуферу уже не осушают, а бережно хранят. Она жизненно необходима для экологического равновесия этого края: зимой дает приют перелетным птицам, а главное, питает водой поля, кормящие всю Испанию рисом. Валенсийцы утверждают, что арабы оставили им в наследство свыше тысячи рецептов приготовления риса — больше, чем известно в Юго-Восточной Азии. Не знаю, как насчет всех рецептов, но вот «паэлья», считающаяся национальным блюдом Валенсии, — она сродни нашему среднеазиатскому плову — блюдо действительно отменное. Готовят его в огромных количествах в ресторанах и трактирах для сотен тысяч иностранных туристов, наводняющих летом здешние пляжи. Но настоящую паэлью, приготовленную на древесном угле с таким расчетом, чтобы слабое пламя лишь лизало края сковороды, могут сделать только дома. Бывает она двух видов: с крольчатиной или креветками.

— Главное, — объяснял мне Анхель с подлинным вдохновением, — какой вкус удастся придать рису в паэлье. Впрочем, сам убедишься в этом у Перета. Он непревзойденный мастер по части паэльи...

Перет, крепкий, невысокого роста молодой парень, со спокойным достоинством выслушивает похвалы в адрес приготовленного им блюда. Знакомы они с Анхелем давно: адвокат еще со студенческих лет приезжает в его дом, ставший чем-то вроде базы для рыболовов. Оказывается, накануне Перет был предупрежден, что к нему привезут в гости «человека из Советского Союза», и постарался как мог. В отличие от портье в гостинице он впервые видел «русо» и поглядывал на меня с нескрываемым интересом.

К дому Перета прилегают небольшой апельсиновый сад, огород. С другой стороны — выход к лагуне. У причала лодка.

— Вы не смотрите, — говорит хозяин, — что участок невелик. Земля богатая. Только снимешь апельсины, надо заняться картофелем, помидорами, бобами, луком, капустой. А затем — снова апельсины. С утра до вечера на ногах. И так живут почти все мои соседи. У нас нет больших поместий. Испокон века — лишь клочки земли. Приходится щедро поливать их потом, чтобы жить более или менее сносно.

— Сколько раз я тебе говорил, Перет, это называется «минифундия», — бросает шутливо реплику Анхель, ловко расправляясь с паэльей, — а такой метод обработки земли принято называть интенсивным. Когда ты научишься выражаться по-научному...

Перет лениво отмахивается от него:

— Земля есть земля, как ее ни назови, а работа есть работа, если она хорошо сделана. Обидно только, что земля хорошая, работаешь много, а потом не знаешь, куда продать свой товар. Ведь те же апельсины теперь выращивает не только Валенсия, но и Гандия, все побережье. Цены падают. На вас надежда, на русских, покупайте больше...

Попрощавшись с Перетом и оставив позади Альбуферу, мы едем дальше — в курортный город Кульеру. Здесь горная гряда рассекает долину, спускающуюся к морю. На вершине горы — остатки древней крепости. Отсюда местность просматривается на многие километры. Внизу прилегает к морю скопище гостиниц и приземистых домов. Они построены в последние десять-пятнадцать лет: иностранный туризм теперь дает Валенсии, как и всей Испании, немалый доход. Среди апельсиновых рощ кое-где еще виднеются знаменитые «барракас» — глинобитные строения, стены которых побелены, а крыши покрыты соломой или черепицей. Их воспел знаменитый испанский писатель Висенте Бласко Ибаньес, уроженец этих мест, слава о котором в начале века гремела по всему миру. Сейчас остатки барракас сохраняют для украшения пейзажа и напоминания о славной истории этой провинции, подобно тому, как хранят ветряные мельницы в Ламанче. Люди, обрабатывающие эти поля и рощи, живут теперь во множестве селений, разбросанных по уэрте, причем некоторые представляют собой настоящие городки по десять и больше тысяч человек населения. И хотя эти селения-городки почти не видны отсюда, с плоской вершины, именно благодаря им плотность населения здесь составляет одну из самых высоких в мире для сельскохозяйственных районов — более полутора тысяч человек на квадратный километр.

— Конечно, климат здесь мягкий, морской, впадающие в море речки столетиями наносили в уэрту плодородную землю, — объясняет мой спутник, — но учти при этом, что с водой у нас плохо, она на вес золота в этих краях. Не случайно на века сохранилось одно из самых древних установлений уэрты, появившееся еще при арабах, — «Трибунал де лас агуас» — «Водный трибунал»...

Три человека, избираемые всем населением уэрты прямым и тайным голосованием, каждый год решают, кому н сколько отпустить воды, как и когда это сделать, как наказать нарушителя, посягнувшего на чужую воду. Решение трибунала никем не оспаривается. И ни одно правительство ничего с этим поделать не могло. В древности таких традиций — также одна из первопричин валенсийского свободолюбия.

Дабы сломить этот неугодный им дух, мадридские монархи в свое время решили пойти более изощренным, чем это сделал Филипп II, путем. Пустовавшие тогда горные районы, обступившие уэрту, стали отдавать аристократам из Кастилии и Арагона, прибывшим на новые места со всей челядью. Многие из них затем перебрались и в Валенсию. Так в городе образовались две враждующие группы, представлявшие, с одной стороны, местную, исконную торговую буржуазию, ремесленников и земледельцев, с другой — пришлых помещиков, верных центральной власти. Борьба между ними продолжалась фактически до начала франкистского мятежа. Исконно валенсийские начала долго воплощал Бласко Ибаньес и его партия «бласкистов» во главе с Феликсом Асати: именно из ее рядов вышло большинство антифранкистов в Валенсии.

Давно все это было. Но это прошлое встает как живое, когда беседуешь с сыном знаменитого писателя Валенсии — Сигфридо Бласко Ибаньесом.

Размышления дона Сигфридо

Моему собеседнику далеко за семьдесят. Он истый испанский сеньор старой школы, худощавый и подтянутый, элегантно одетый, с неторопливыми, величественными жестами. Беседуем у него в доме. Договорились о встрече на полчаса, а разговор длится уже пятый час. Дону Сигфридо есть о чем порассказать. Лишь несколько месяцев назад он вернулся на родину, вплотную занялся делами издательства «Прометео», созданного еще отцом, интересуется новинками советской литературы, собирается совершить поездку в Москву. Последние годы изгнания сын Бласко Ибаньеса провел в Латинской Америке, особенно любит и хорошо знает Чили, и параллели между этой страной и Испанией постоянно проскальзывают в его разговоре...

— Откровенно говоря, я долго думал, что здесь все может кончиться тем, что произошло в Чили, — признается мой собеседник. — Ведь разговоры о демократии — это одно. А когда власти и карману буржуазии угрожает что-то реальное, тогда она хватается за оружие и убивает всех подряд. Сколько раз мне приходилось воочию убеждаться в этом! Но, как видите, я все же здесь...

Сравнения с Чили; аналогии с Грецией, где «хунта черных полковников» в свое время пресекла процесс робкой демократизации; сопоставления с Португалией, где сдвиг влево после «революции гвоздик» сменяется сдвигом вправо, — все это мелькает в беседах с испанцами. Для них все это не отвлеченный исторический опыт, а нечто близкое, наталкивающее на соответствующие практические выводы. Испания вышла на рубеж послефранкистской эпохи и демократизации, обогащенная опытом других стран, родственных ей по языку или характеру. И это, надо думать, сыграло свою роль в том, что государственный корабль Испании после смерти Франко прошел по узкому фарватеру давно назревших реформ, избежав мелей и рифов в виде государственных переворотов и генеральских путчей. Во всяком случае, таково мнение дона Сигфридо.

— Вы знаете, — говорит он, — что поразило меня в Испании больше всего после долгих лет отсутствия? Сами испанцы, новое поколение. Они стали предприимчивы, как американцы, прагматичны и расчетливы. В этом есть свои плюсы и свои минусы. Многое' потеряно от той патриархальной и старозаветной Испании, которую я знал. Да и внешне страна изменилась: экономический бум преобразил ее, сделав похожей на другие западные страны. К плюсам я бы причислил и то, что в политике испанцы, прежде вспыхивавшие словно порох, стали спокойнее и осмотрительнее. Здесь, конечно, сказался не только чужой, но и свой трагический опыт. Я бы никогда не подумал прежде, что мои земляки способны научиться искусству компромисса в политике...

Действительно, в Испании постоянно сталкиваешься с двойственностью отношения ко всему происшедшему после смерти каудильо: один и тот же человек в разговоре с тобой с гордостью укажет на то, что с самыми одиозными проявлениями франкизма покончено, но тут же признает, что фактически не так уж много в стране изменилось, если мыслить категориями политэкономии. Невольно думаешь поэтому, что у «медового месяца» послефранкизма оказались свои пределы и противоречия могут обостриться вновь. Что ж, время покажет...

В разговоре с доном Сигфридо — как и со всеми, с кем мне приходилось беседовать в Валенсии, — большое место занял национальный вопрос.

По существу, валенсийцы, конечно же, чувствуют себя испанцами, и даже самые радикальные из них не мыслят существования вне Испании, хотя все они бережно хранят свою самобытность. Однако долгие годы франкистский режим пытался искоренить эту самобытность провинций и районов страны, подстричь всех под одну гребенку «единой и неделимой» Испании. Между тем как раз угнетенные и притесняемые провинции, если не считать отсталой Галисии, то есть Каталония, Страна Басков, Валенсия, всегда были более развитыми индустриально и аграрно областями, чем Кастилия, на сухом плоскогорье которой расположен Мадрид — город министров, ведомств, банков и офисов. Фактически уже к последним годам жизни Франко его абсурдная национальная политика потерпела крах. Провинциям удалось добиться признания своих языков, культур, традиций, категорически запрещенных в первые годы после разгрома республики. Следующий шаг был сделан после смерти каудильо. В конституций право на автономию, то есть возможность решать самим внутренние вопросы с учетом местных условий, зафиксировано не только за областями с ярко выраженными этническими и языковыми особенностями, но и за любыми районами страны, например, за Андалузией, имеющей свою характерную специфику, но не населенную национальным меньшинством. Вопрос теперь сводится к уточнению деталей, разграничению прерогатив центральной и местной властей. А это уже дело кропотливой работы и очередной притирки разных точек зрения.

В Валенсии, во всяком случае, вопрос уже не стоит столь остро, как в прошлом.

Уэрта и валенсийцы

«Форд» в Альмусафе

Городок Альмусафе примечателен тем, что здесь в начале 70-х годов американская компания «Форд» построила крупный автомобильный завод. Накануне мой знакомый, инженер Рамон, работающий на этом предприятии, договорился с администрацией, что он покажет его советскому журналисту. Правда, мой провожатый полон сомнений.

Не в том, что администрация не сдержит своего слова. Раз обещано — все должно быть «о'кэй». Вопрос в другом: за несколько дней до этого персонал «Форда» разделился на два лагеря — одни считали, что следует объявить забастовку, другие не соглашались. Как раз сегодня этот вопрос должен был решиться.

— Я работал на разных автомобильных заводах, — рассказывает по дороге Рамон, — и могу вас заверить, что «Форд» — это предприятие совершенно исключительное в условиях Испании. На нем не только новейшее американское оборудование, но и ключевые посты заняты гражданами США. Тут вообще царит совершенно особый дух. Заработная плата значительно выше. Для инженеров и мастеров есть возможность учиться и стажироваться в других филиалах фирмы за границей. Все это ставит нас в особое положение. Но главное — здесь идет постоянная, непрекращающаяся «промывка мозгов» с применением последних достижений мировой социологии и психологии — «промывка», на которую американцы, надо признать, большие мастера. Они внушают административным служащим, инженерам и простым рабочим, что все они — «одна большая семья». А раз так, любые разговоры о классовых и прочих различиях, мол, выдумки марксистов. Прежде всего нужно быть патриотами «Форда», потом уже Валенсии и Испании. Тех, кто не согласен, увольняют, а ведь сейчас безработица очень велика, и перспектива очутиться за воротами никого не привлекает. Поэтому и разгорелась такая острая борьба вокруг вопроса о нынешней забастовке. В ход были пущены все средства — от запугиваний до щедрых посулов. Чем кончится дело, неизвестно...

К словам Рамона надо добавить, что вскоре после смерти Франко, когда по всей Испании вспыхнула забастовочная борьба, главным лозунгом которой были не экономические требования, а демократизация страны, администрация «Форда» в Альмусафе пригрозила своим рабочим: «Не будете работать — получите расчет. На улице много людей, готовых занять ваше место». Но эта «аргументация» не подействовала. Трудящиеся «Форда» присоединились к своим товарищам, рабочая солидарность оказалась сильнее. В Альмусафе бастующим удалось в принципе добиться признания своих местных требований: здесь должны действовать общие испанские законы, и раз стачки не запрещены — они имеют право бастовать.

Однако борьба на этом не закончилась. Администрация «Форда» попыталась все же навязать свои «концепции» работникам предприятия. Дело в том, что на других автозаводах склады не вмещали непроданные машины, шли массовые увольнения, а «Форд» преуспевал: компактную «форд-фиесту», не уступающую лучшим европейским малолитражным моделям, можно приобрести как в Испании, так и в Европе только по записи, прождав в очереди несколько месяцев.

«Вот оно — будущее Испании: американизация ее производства в частности и рационализация всего уклада жизни по стандартам США в целом!» — заявили хозяева «Форда». И стали добиваться новых привилегий у правительства, а также ограничений прав своих рабочих. Но под давлением общественного мнения в привилегиях компании было отказано. Что же касается рабочих автозавода в Альмусафе... Их позиция в отношении лозунга «американизации» Испании стала ясна, когда впереди показались приземистые, окрашенные в белый цвет коробки цехов завода. На огромных площадках перед ними, обычно до отказа забитых автомобилями, было пусто. Лишь у ворот маячили фигуры охранников. Завод бастовал...

Валенсийская уэрта — самый плодородный край Испании. Но и здесь не утихает борьба трудящихся за свои права.

Это был редкий случай, когда я не пожалел о том, что не удалось осмотреть предприятие, которое, безусловно, того заслуживало.

Возвращались мы с Рамоном не спеша, заезжая в городки уэрты, чтобы передохнуть за чашечкой кофе или стаканом орчаты. Разговор шел об американцах в Испании. Мой спутник вспомнил, что, когда в начале 50-х годов в Валенсии появились первые моряки 6-го флота США, корабли которых пришвартовались в порту, их встречали дружелюбно.

— Не забывайте, — объяснял Рамон, — что для нас американцы были представителями страны, которая участвовала в разгроме Гитлера и Муссолини — покровителей и друзей Франко. Вокруг них был ореол освободителей. Правда, пришли они к нам не для того, чтобы освобождать Испанию от фашистского режима, а потому, что заключили с ним военный союз. Но многие надеялись, что это заставит каудильо ослабить петлю-удавку. Однако время шло, и мы убедились: американцев — при всех их разговорах о демократии — вполне устраивало жестокое правление Франко, и они сделали все, чтобы его сохранить. Для них было важно иметь свои военные базы на нашей территории, хотя нам они совсем ни к чему, ибо ставят Испанию под угрозу ради чужих интересов. Есть и другие факторы, в силу которых испанцы разочаровались в янки. Многие стали относиться к ним холодно из-за их буйств, развязности, драк. Но основная причина, пусть некоторыми и не осознаваемая четко, гораздо глубже: неприятие самой сущности американской политики.

...В старой части Валенсии широко и просторно раскинулся муниципальный парк «Лос Виверос». В стороне от центральной аллеи, словно стрела устремляющейся к морю, есть большая поляна, которую валенсийцы называют «наш Гайд-парк». Это место проведения митингов и профсоюзных ассамблей, студенческих сходок и встреч по профессиям. Причем эти встречи, обычно тесно связанные с политикой, сопровождаются выступлениями многочисленных молодежных ансамблей, которых в Валенсии, как и по всей Испании, в последние годы появилось несчетное множество.

Прогуливаясь по парку, я набрел на эту поляну. Был будний день. На небольшой эстраде шла репетиция. Ансамбль носил красноречивое название, не нуждающееся в комментариях: «Лос Рохос» — «Красные».

— В нашей группе, — рассказывает гитарист оркестра Артуро Ройг, — почти все студенты или бывшие студенты, только что начавшие работать. Я имею в виду тех, кто нашел работу. Я, например, пока еще не устроился, хотя уже два года как окончил филологический факультет Валенсийского университета. И это при том, что и учителей и школ не хватает. Так что пока вынужден заниматься только музыкой, но нужно ведь думать и о том, как жить дальше...

— Наша музыка, — подает реплику ударник группы Бельтран, — хоть денег нам не дает, но и не дает соскучиться...

В ответ дружный взрыв хохота.

Выясняется, что эта реплика вызывает у всех воспоминания о множестве передряг, в которые попадали в последние годы участники ансамбля. Все они — коммунисты и социалисты. Их излюбленный жанр — песня протеста. И выступают они на всех митингах и демонстрациях, которые организуют левые партии. Порой не обходится без синяков и ссадин — следов от полицейских дубинок и палок, которыми вооружены ультраправые террористы.

— Правда, в последнее время такие схватки происходят реже, — поясняет Артуро. — Но недавно риск попасть в заваруху со всеми последствиями был почти постоянным...

Перерыв закончен. Музыканты рассаживаются по местам. И после ультрамодного вступления вдруг слышится чистая и звучная мелодия, лишь чуть-чуть модернизированная, — мелодия старинного гимна провинции Валенсия. В нем поется о красавце городе, лежащем на груди теплого моря и окруженном апельсинами уэрты, о жителях этого края, веками сражавшихся за свободу и справедливость. И тут же слова о валенсийской орчате, которой больше нигде на свете нет.

А я думал: стоит рассказать и об орчате, и о паэлье не экзотики ради, а потому, что они составляют неотъемлемую часть исторических традиций Валенсии, ее самобытности, которые здесь бережно хранят.

Не только Валенсию, почти все города Испании порой трудно узнать тем, кто, как Сигфридо Блаоно, после долгих лет отсутствия вернулся на родину. Она действительно во многом «усреднилась» согласно принятым ныне в западном мире стандартам. Однако борьба испанцев за сохранение лучших своих традиций — в частности, борьба провинций вроде Валенсии за свою самобытность, которой они гордятся, — стала очень важным противоядием против «американизации» Испании. Ее народ упорно сопротивляется размыванию своего, исконного. Тому примером — Валенсия и ее уэрта, утопающая в апельсиновых садах.

Хуан Кобо

Валенсия — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5912