Белое поле «Ленинграда»

01 сентября 1979 года, 00:00

Белое поле «Ленинграда»

«Ленинград» стоял почти у самой оконечности полуострова Эгершельд, где бухта Золотой Рог сливалась уже с проливом Босфор Восточный, а солнце, куда бы ни поворачивалось, возвращало океану цвет, открывало проливы, заливы, острова... С высоты верхних портовых улиц, в сетке перекрестий мачт над водой ледокол «Ленинград» выделялся строгостью облика и апельсиновым цветом надстроек. Он стоял как боевой корабль: кормой к причальной стенке и лицом в открытый океан...

Конечно же, для подобного сравнения надо было знать, что ледокол только недавно вернулся во Владивосток с самой тяжелой навигации последних лет в Татарском проливе, где за три зимних месяца провел через льды 352 транспорта. А в прошлом году за четыре февральских дня в Охотском море вызволил из ледового плена сорок шесть рыболовецких судов. Главное, надо было знать и услышать о капитане «Ленинграда» Вадиме Андреевиче Холоденко.

О приходе «Ленинграда» в первый же день я узнал в Дальневосточном пароходстве, точнее, от знакомого ледового капитана, теперь уже одного из заместителей начальника пароходства, Владимира Петровича Жеребятьева. Я видел перед собой по-прежнему крепкого большого человека с правильными, скульптурными чертами лица, спокойного, с едва уловимой улыбкой. Как и тогда, десять с лишним лет назад, стоило ему начать разговор, тут же в глазах его проступал свой интерес... При первом нашем знакомстве он должен был идти в Арктику — капитаном на новом дизель-электроходе... Догадавшись сейчас о причине моего визита, он дал понять, что помнит меня, и сразу же, без обиняков, затронул тему:

— В понедельник я должен посетить «Ленинград», заодно и вас познакомлю с капитаном... — Видимо, приняв мое молчаливое согласие, добавил: — Надо будет мне его предупредить... Холоденко человек с характером, иногда не в меру резкий и может, сам того не желая, обидеть человека. Ему свойственна прямота, которая иным кажется грубостью. Все это, я бы сказал... — Он стал подбирать слова, а найдя их, осмыслил и только после этого произнес: — Все это у него от излишней честности... Одним словом, человек он трудный, и мосты для беседы с ним перекинуть нелегко. Это лишь одна сторона его личности... Другая — за многие арктические навигации Холоденко награжден орденом Трудового Красного Знамени, он отличный спортсмен: боксер, волейболист, аквалангист. Если вдруг где-нибудь в бухте Провидения вы увидите человека, несущегося на водных лыжах, — это он... Все это Владимир Петрович говорил как человек, испытавший на себе крутой нрав капитана. И еще: было очевидно, что Жеребятьев старался предостеречь меня от слепого недопонимания...

Владимир Петрович говорил о ледокольном флоте пароходства, который поддерживает бесперебойное движение транспортов, о подготовке к арктической навигации; говорил о сильных морозах, о циклонах, штормах и ветрах, отсутствие которых — причина тяжелых ледовых условий последних двух лет. Наконец, когда он вновь вернулся к «Ленинграду» и начался разговор о прошлогоднем спасении «рыбаков», в дверь постучал и вошел Борис Мете лев, коренной житель Приморья, в прошлом радист, много ходивший на дальневосточных судах, теперь журналист.

— Вот, кстати, Борису повезло, — протягивая ему руку, сказал Владимир Петрович, — он был свидетелем случая с «рыбаками»...

Не успели мы прикрыть за собой дверь кабинета Жеребятьева, как Борис предложил сейчас же сходить на ледокол «Ленинград».

Белое поле «Ленинграда»

После ясного, солнечного утра по бегущим вниз, к порту, улицам пополз туман. Он возник неожиданно и поднимался от бухты, где вдруг заголосили суда: сначала дальние продолжительные гудки, потом ближние и — где-то между ними — слабые голоса портовых катеров, буксиров, предупреждающие суда от столкновения. Мы спускались к причалам, к трубному многоголосию порта, а за нашими спинами вырастали и уходили ввысь строения города. Каменные глыбы домов на сопках лишь угадывались, иные же неожиданно — террасами, — как белые паруса, проступали из облачной дымки.

Ветер с бухты гнал туман, и там, где воздух приоткрывался, в лучах солнца с деревьев сразу же стекала влага, оставляла на тротуарах мокрые испаряющиеся пятна, словно это таял не туман, а снег в начале лета.

В порту мы продирались сквозь завалы грузов, обходили железнодорожные составы; над нашими головами скрежетали и скрипели стропы; иногда удавалось выйти на самый край причальных линий, и тогда, ступая через толстые швартовые концы, мы слышали шелестящий плеск воды меж судами и стенкой... И голосящие чайки, и шумы порта над нами и вокруг — все это мы замечали, кажется, лишь потому, что боялись врезаться в какой-нибудь кран или быть сбитыми тяжелым предметом или автокаром. И даже когда мы наткнулись на расколотый на две половинки малиновый арбуз, ничуть не удивились, как будто сейчас на улице стоял сентябрь, а не май. Все наше внимание было поглощено «Ленинградом» и его капитаном. Во всяком случае, я, заинтригованный личностью Холоденко, постепенно пытался собирать и складывать услышанное 6 спасении «рыбаков»...

За последние пятьдесят лет в Охотском море такой ледовой скованности не наблюдалось, даже старожилы не помнят подобного. А ледоколам надо было ходить, проводить суда с грузами для всей Магаданской области: топливо, продукты... Накануне спасательных операций «Ленинград» уже провел три своих, «пароходских», судна и теперь пошел искать в море еще два. И в то время, когда ледокол, полосуя ледовые поля, искал по рации своих, его вызвал на связь Владивосток, попросил подойти к терпящим бедствие «рыбакам». А их было более сотни в разных квадратах остуженного моря — там, где застало сжатие. В спасение включился и ледокол «Москва», но основная нагрузка легла на «Ленинград» — он находился ближе. «Москва» шла к берегам Камчатки, где и подвижка и лед были слабее, правда, там у нуждающихся в помощи кончались продукты и топливо. Но судам, которых должен был вызволять «Ленинград», было еще труднее.

В эту метельную ночь «Ленинград» поначалу направился в район острова Шикотан, где крупная рыббаза «Советское Приморье» и небольшой СРМТ «Горновой», совсем слабенький, были задавлены льдами. Оба судна требовалось срочно оттащить от опасности — они дрейфовали к острову. Но сначала нужно было подойти к «малышу». Для этого следовало вывести в сторону рыббазу. Ледокол походил вдоль 160-метрового борта, отвел, подошел к «Горновому» — ничего не получается: лед прижимает его с двух бортов, лезет через борт буквально на палубу. Уже трещат шпангоуты. СРМТ даже не видно за массивным телом ледокола, который проходит мимо, рычит и поднимает столбы льда, — на мгновение остается чистая вода, нет, даже не чистая, а шуга, тертый лед... До утра «Ленинград» занимался этими двумя судами. И только когда они были выведены в безопасное место, Холоденко поднял на рассвете в воздух свой вертолет, чтобы выяснить, где полегче, куда кого вытащить... Лед, как в Арктике, — белый, толстый, крепкий. В радиотелефоне хаос голосов: каждый из начальников лова звал ледокол к себе. «Доложите о состоянии ваших судов», — просил их Вадим Андреевич. А между группами пятнадцать, тридцать, а то и семьдесят миль... Подходит ледокол к судам, а там одни «малыши»: как их растащить? Собрались вместе, и их уже мнет друг о друга бортами. «В рабочем ли состоянии машины?» Отвечают: «Да, но винт смерзся в монолит — ком ледяной». И тут Вадим Андреевич решается: ведет ледокол к ним, обходит на полном ходу и начинает разрезать ледяной пятачок на сектора... «Откусит» один «пароход», вытащит, чтобы рыббаза могла вести его дальше, и снова возвращается...

— Потом, в Магаданском порту, я видел, как сокрушался Холоденко, — сказал Борис. — «Кто их послал в такое время в эти широты... Надо же, начинается сильное сжатие, а они собрались вместе, чтобы не было скучно дрейфовать; ходили друг к другу в гости, занимались воспоминаниями...» Чтобы его успокоить, я спросил, как он себя чувствует. «Попробуй не поспи одну ночь, — ответил он. — К концу четвертых суток у меня язык заплетался, а ведь при такой работе в голове должно быть чисто. Надо было вытащить суда так, чтобы не потопить... Малейший неверный маневр ледокола — и раздавишь, как козявку».

...Когда мы наконец подходили к «Ленинграду», Борис рассказал еще одну, но маленькую и другую историю о Холоденко.

— Как-то пришел неопытный парень и попросил у Вадима Андреевича его портрет для газеты. Холоденко вынес ему фотографию

«Ленинграда» и сказал: «Это и есть мой портрет». На следующий день, увидев поднимающегося на борт парня с фотоаппаратом, капитан приказал спустить катер, а когда растерянный фотограф оказался в катере на воде, предложил ему снять ледокол...

Признаться, бодрости мне эта история не прибавила. Взбираясь по трапу на высокую и внушительную корму ледокола, я уже жалел, что не подождал понедельника, как предложил Жеребятьев. Поторопился...

На палубе нас остановил вахтенный штурман, посмотрел документы и вошел в дежурку под вертолетной площадкой. Набрал номер капитана, послушал и, продержав трубку в воздухе, чтобы мы могли слышать длинные гудки, сказал:

— Слышите, не отвечает.

— Проводите нас к нему, — доверительно улыбнулся штурману Метелев. — Удар беру на себя...

Мы шли по длинному коридору — здесь чистота блестела, как броня, а тишина от предстоящей встречи с Холоденко казалась зловещей. Поднимались выше и выше и наконец, когда постучали в дверь каюты капитана, услышали недовольный гортанный голос:

— Да, да...

Он стоял посреди пустой приемной, небольшого роста, в кедах, синем тренировочном костюме, который подчеркивал его юношескую фигуру. И только седая, коротко подстриженная голова, холодные светлые глаза делали его похожим на тренера, на наставника. В руках он держал белый волейбольный мяч. Секунду капитан внимательно всматривался, но, узнав Бориса, выпустил из рук мяч и даже не посмотрел, куда он покатился. Холоденко хотел было что-то сказать, однако его опередил Борис:

— Вадим Андреевич, кого это вы боитесь? Прячетесь...

Он поморщился, выказывая всем своим видом недовольство.

— Я боюсь только укола клопа и щекотки, — буркнул он и сел на край длинного стола. — Если пришли расспрашивать о проводке, можете не садиться.

Словно прячась от нас, он опустил глаза, но, видимо, чувствуя, что обошелся с нами слишком круто, искоса глянул на Бориса.

— Ты лучше скажи, когда дожди пойдут, а то никак не отойду, все во сне вижу льды... Чего стоите, садитесь.

Я предпринял попытку начать знакомство и спросил:

— А где вы играете в волейбол?

— Как где? — удивился он. — В вертолетном ангаре... Немного опоздали, перед вашим приходом командный состав играл с палубной командой. Такой крик стоял, что пришлось кое-кого попросить...

Сказав это, он вдруг обратил на меня изучающий взгляд и, уже поднимаясь, сказал:

— Звонил Жеребятьев. Предупредил, что в понедельник зайдет на ледокол... Кажется, вместе с вами? Просил меня выглядеть могучим капитаном! — При этих словах на лицо его легла язвительная гримаса. Он зло схватил графин с водой и, поливая горшки с зеленью, сыронизировал: — Заказал быть приветливым...

Казалось, в его откровенности сквозил упрек за наше неожиданное вторжение, поэтому, скрывая неловкость, я стал разглядывать стены и тут-то, на торцовой переборке, увидел портрет Готского. С фотографии в небольшой деревянной рамочке знаменитый ледовый капитан улыбался. И, как мне рассказывали, обычно таким приветливым он бывал на людях. Когда я встал, чтобы рассмотреть его поближе, услышал вопрос хозяина:

— Вы были знакомы с Михаилом Владимировичем?

— К сожалению, нет, — ответил я. — Но еще на совсем новеньком дизель-электроходе «Капитан Готский» ходил из Владивостока в Арктику. Готский первый раз шел в Певек кораблем, его супруга тогда передала в дар экипажу много его книг...

— Книг у Михаила Владимировича было уйма, — как-то неожиданно тихо отозвался Холоденко. — «Приходи ко мне, — однажды сказал Готский, — найдется что почитать». Помню, зашел к нему домой — и сразу к полкам. Набрал целую охапку книг, а он посмотрел, понял: я запойный. Отобрал несколько штук, вот, говорит, принесешь, возьмешь остальные. Разговорились о книгах, и он сказал, что его любимые книги «Хождение по мукам» и «Два капитана»... Прямо в душу мне заглядывал, ведь он назвал мои любимые книги.

Стоило разговориться о Готском, как Вадима Андреевича словно подменили, речь его стала спокойной, лицо разгладилось, никаких теней и напряжения.

— Хотите кофе? — предложил он и сразу же скрылся в своей маленькой капитанской кухне. — В мореходке я на Михаила Владимировича смотрел квадратными глазами, — продолжал он рассуждать оттуда. — На четвертом курсе Готский преподавал нам «Плавание в особых обстоятельствах», то есть в узкостях, в тумане, во льдах. Интересно вел занятия: ни одного лишнего слова — заложит руки за спину и ходит перед доской. Бывало, хорошо ответишь — улыбается, вот как на портрете. Плохо знаешь предмет — молча мрачнеет...

Вадим Андреевич принес две чашки кофе, пошел за третьей, вернулся еще с уссурийским бальзамом, добавил в кофе каждому по половине столовой ложки, а бутылку унес обратно. Когда он вернулся, на несколько секунд в нем снова проснулся воинствующий человек:

— Вот о ком надо напоминать молодежи на флоте! — Он умолк.

А потом снова потекла ровная и спокойная речь его. Он все размешивал, размешивал свой кофе и вспоминал.

Вспоминал он, как Готский, уже известный моряк, прошедший через фронт, побитый жизнью человек, в клубе училища блестяще защищал свой диплом на английском языке... Окончив до войны среднюю мореходку, преподавал в высшей и в то же время вместе со вчерашними мальчишками сам учился — заочно. Холоденко говорил, что в курсантские годы на его долю выпало несколько встреч с настоящими людьми. Еще на втором курсе он решил посмотреть, что же такое Арктика: догонял свое судно и на пути познакомился с другим Капитаном — Серафимом Порфирьевичем Мышевским.

— Дико везло, — горячился он, — везло на величин. Диву давался Арктике, когда впервые увидел в океане ледовые поля. Стоя на руле, прижимал судно к льдине, чтобы поближе разглядеть ее. Помню, тянет меня к плавающей глыбе, а капитан кричит: «Куда же жмешься?! Набрали детей на флот...»

А после окончания училища Вадим Андреевич попросился на арктические суда и попал на старый клепаный ледокол «Микоян», который работал на угле. Пятьдесят восемь чумазых и злых кочегаров поддерживали пар в котлах этого ледокола. Тогда только-только заложили и стали строить первый мощный ледокол «Москва» для Дальневосточного пароходства, и он, Холоденко, вбил себе в голову, что капитаном «Москвы» будет Готский, а он одним из его помощников...

— Уже через год, в 1958 году, я был третьим помощником на «Микояне», в бухте Провидения снова встретился с Готским, — продолжал вспоминать Вадим Андреевич. — Он экзаменовал тогда молодых штурманов, идущих в Арктику, и жил у нас на ледоколе. У него была привычка в день два раза по часу ходить по палубе. Стою я на вахте и с мостика кричу ему: «Михаил Владимирович, кто на «Москву» пойдет капитаном?» — «А черт его знает кто!» — отвечает он. «Как, вы не знаете? А я знаю!» — «Скажите, если не секрет». — «Вы, — говорю, — пойдете капитаном». — «На воде вилами написано». — «Ладно, — бросил я ему, — но запомните: лучшего помощника, чем я, вам не найти». Михаил Владимирович от души расхохотался: «Ну и нахал же вы, Холоденко...»

Четыре года прошло после этого разговора, а он не забыл. Помню, у меня кончался отпуск. Встречаю в кадрах Озерова, однокашника своего, узнаю от него, что Готский гонит «Москву» из Финляндии Северным морским путем. Мне предлагали в это время пойти старпомом на «Енисей». Отказался, разругался и думаю: наверное, придется уходить с пароходства. Вышел из кадров, следом за мной выбегает Озеров и говорит, что Готский прислал на меня заявку. Ну я воспрял духом. Как сейчас помню: «Москва» пришла во Владивосток восьмого ноября 1961 года. Только зашел в дежурную рубку, слышу объявление: «Второго помощника Холоденко прошу зайти к капитану». Захожу. «Может, вы в претензии, что я вас не старпомом, а вторым помощником пригласил на ледокол?» — спрашивает Михаил Владимирович. «Что вы, — говорю, — на таком ледоколе я согласился бы и четвертым быть». Представляете, последнее слово техники... Только не повезло. Всего полгода я с Готским поработал: в 1962 году он неожиданно скончался. От инфаркта.

Вадим Андреевич поднялся, пошел в свой кабинет и вскоре принес другую фотографию Готского.

— Вот он, вроде еще мальчишка, а грудь в орденах...

Михаил Владимирович Готский на снимке действительно был еще совсем молодым человеком: в штурманском кителе, утонченное, худое лицо, но улыбка та же, что и на последнем портрете.

— В ту зимнюю навигацию 1961/62 года «Москва» провела в порты Охотского моря всего с десяток судов. Встречали нас как героев... А сейчас «Ленинград» в Татарском проливе протащил в Ванинский порт и вывел обратно 352 судна, и никто не удивляется. Ладно, ребята...

Мы встали.

Настал понедельник. Картина, которую раскрыл Вадим Андреевич во время второй встречи, превзошла все мои ожидания...

Мы с Жеребятьевым постучали. Все тот же недовольный голос: «Да, да», — но на этот раз к этому было добавлено: «Войдите». Когда мы вошли, лицо хозяина просияло — чувствовалось, он ждал Жеребятьева. Холоденко сидел теперь в кабинете за письменным столом в полной капитанской экипировке. Уронив цветной карандаш на бумагу, он встал и протянул руку. Мы уселись в глубокие низкие кресла, а Владимир Петрович, воспользовавшись неловкой паузой, заметил:

— Почему не надел орден?

— Не успел, — прямодушно сказал Холоденко. — На пятки наступаешь...

Он стал расстегивать пуговицу на воротнике белоснежной рубашки.

Вадим Андреевич и не пытался скрывать, что роль терпеливого и приветливого хозяина удается ему с трудом. Казалось, тесна была парадная форма, давил пятку новый башмак, и это важное восседание за рабочим столом в присутствии начальства — в данном случае Жеребятьева — было не по нему. Может, оттого в какие-то мгновения он скорее походил на уставшего школьного учителя, нежели на капитана, о котором ходили легенды от Владивостока до Певека.

— Где отчет? — как-то по-свойски спросил Жеребятьев.

— Вот... — Холоденко указал на стопку исписанных листов. — Вношу кое-какую поправку.

— Не забудь поподробнее остановиться на проводке последних паромов.

Холоденко искоса метнул взгляд на Жеребятьева, но промолчал.

— За такую работу, какую ты проделал, капитаны должны были бы в ножки тебе кланяться...

— Но? — спросил Холоденко.

— Но из-за характера твоего...

— Некогда мне было расточать «пожалуйста», — взорвался капитан. — Двадцать пять метров по ширине ходовой рубки мечешься с борта на борт...

— Ну все-таки, что там было?

— Да ничего, — неожиданно мирно сказал Холоденко, и капитаны понимающе улыбнулись друг другу. — В отчете все есть... Кофе сделать? — после паузы рассеянно проронил хозяин.

Но предложение кофе повисло в воздухе, будто Холоденко сам не расслышал своего голоса. Снаружи, приближаясь, доносились приветственные гудки какого-то судна. Вадим Андреевич, дослушав до конца, подошел к иллюминатору. Нос «Ленинграда» медленно пересекало большое транспортное судно со смытой краской на корпусе.

— Да это же Генка Озеров пришел! — воскликнул Холоденко. — Только недавно вспоминали его. — Он сбегал во внутреннее помещение, вернулся с боксерской перчаткой, просунул ее в иллюминатор и стал махать и зазывать человека, показавшегося на мостике «Александра Вермишева» и тоже приветствовавшего капитана ледокола...

Вернувшись, он молча сел на свое место н вдруг удивленно, как бы сам себе, сказал:

— Генка... Мы с ним несколько лет в училище за одной партой сидели.

И когда казалось, что он все еще думает о своем училищном друге, неожиданно заговорил:

— Я уже не помню, какие номера паромов это были, — начал Холоденко и повернулся ко мне. — На трассе Ванино — Холмск их много ходит... По-моему, это были «Сахалин-3» и «Сахалин-4»... В конце проводки появился на нашем пути новый паром — «Сахалин-6».

— Построят БАМ, их будет еще больше, — вставил Жеребятьев.

— Таких навигаций с тех пор, как стоит порт Ванино, еще не видели. — Вадим Андреевич посмотрел на Жеребятьева, как бы ища подтверждения сказанному. — Никто из наших моряков не слышал, чтобы лед в Татарском проливе доходил до мыса Белкина...

— Это уже на траверзе мыса Крильон на Сахалине, — объяснил Владимир Петрович, — на линии пролива Лаперуза.

— ...Значит, где-то первого апреля, может, днем позже, может, днем раньше, — задумчиво, глядя в одну точку, говорил Холоденко, — мы провели с кромки льда в порт Ванино какой-то «пароход» в балласте.

Я попросил вспомнить название.

— Триста пятьдесят два судна, куда же запоминать... Привели, а капитан порта говорит, чтобы мы постояли, подождали, мол, в порт идет груженый «Колгуев» из Японии, ведет его «Федор Литке» — это маленький портовый ледокол. Посмотрел с открытого мостика — точно, видно невооруженным глазом. Проходит минут тридцать, слышим в радиотелефон: «Ленинград», для ускорения проводки помогите им». Мы запустили дизеля. Идем, а «Федор Литке» сообщает: «Плохо дело с «Колгуевым»,. я и сам застреваю». Советую ему идти в порт, думаю, как бы и его не пришлось вытаскивать. Направляюсь к «Колгуеву». А он, видимо, подергался-подергался и отошел мили на две-три, то есть встал в пяти милях от порта. Но тут начался северо-северо-восточный ветер, а при нем вдоль Приморского берега, мимо Ванина, Сов. Гавани и Красного партизана возникает ледяная река. Не знаю научного термина, но среди моряков так и называется: река. Попадаешь в эту реку, и если у тебя «лошадей» немного, то будет сносить, и не куда-нибудь, а на мыс Красный партизан, где опасные камни, мелководье. В общем, кошмар. Почему и вой сразу поднимается в таком случае. Бросай любую работу и иди вызволять тех, кто попал в эту реку...

— Обычно суда посильнее, — вступает в разговор Жеребятьев, — скажем, такие мощные теплоходы, как «Пионер», «Холмск» — четырнадцать тысяч лошадиных сил, и все «Сахалины», если идут без ледоколов, заходят мили на четыре выше Ванина, на север, а потом спускаются по течению. Судно бьется на запад, а его сносит на юго-запад, и таким образом оно может войти в Ванино...

— А тут «Колгуев» постепенно уже дрейфует на Красный партизан. Подходим, начинаем окалывать судно. «Ленинград» идет вдоль него, под ветром, ниже по течению. За счет разрядки немного он продвигается и снова застревает. Раз окололи, два, десять — больше не идет. Что делать? Сильное сжатие. Лед уже громоздится на судно. «Давайте людей на бак, — передаю «Колгуеву». — Будем брать на буксир». Мощей-то у «Ленинграда» достаточно, возьму на «веревку», пройду, как всегда. В это время из Холмска идет «Сахалин-3» и спрашивает по рации: «Ленинград», а вы чего делаете?» — «На буксир берем «Колгуева», — отвечаем. «Вы в Ванино идете?» — «В Ванино». — «А можем мы двигаться по вашему каналу?» — «Да нет, — говорю, — не надо. Сжатие дикое, никакого канала не остается. Лучше поднимайтесь по рекомендации порт-надзора выше на север, а уж потом спускайтесь, как всегда, на юг». — «Ясно», — отвечает капитан парома... Заканчиваем брать на буксир «Колгуева», смотрим, паром уже подошел и встал метрах в шестидесяти севернее и тоже застрял. А из Ванина выходил другой паром — «Сахалин-4». Я не видел и не слышал его, следил на кормовом мостике за буксировкой: не так-то просто судно брать на ус, вплотную втянуть его в свой кормовой вырез... Оказалось, выходящий из порта паром спрашивал у «Сахалина-3» обстановку, а тот ему передал: «Идите сюда, рядом ледокол, поможет...»

Ну как же можно помочь, — взорвался Холоденко, голос его от гнева сел, и он продолжал уже с хрипом: — Как помочь в плену этой ледяной реки? Еще один момент был в этой передряге: когда я шел к «Колгуеву», к югу было огромное белое поле, вдруг на глазах поле вздулось пузырем, вздыбилось и мгновенно превратилось в горы льда, все пришло в движение, и под давлением сжатия все это стало расти. Льды лезли друг на друга... Еще раз видел подобное за эту навигацию, но то было ночью, при свете прожекторов. Нехорошо на душе, когда видишь такое. В этой ситуации возвращаюсь на мостик и вижу: рядом с нами «Сахалин-3», а нос в нос к нему, в ста метрах, — «Сахалин-4». «Ленинграду» нужно идти на север — не может: тогда он выйдет прямо на них. Пробуем двинуться на запад. Начинаем дергаться самыми полными ходами, ничего не получается. Сжатие усилилось, а с нами в обнимку «Колгуев». И в это время «Сахалин-3» выходит на связь: «Ленинград», вас несет на нас». Я только было захлестнулся злостью, чтобы сказать, как же ледокол может нести против течения, как капитан парома поправился: «Извините, нас несет на вас...» — «Зачем же ты встал здесь, — спрашиваю, — тебе было сказано: иди на север, никакого канала тут не останется...» Ну, стали полным работать взад-вперед — ничего у нас не получается: «Ленинград» был стеснен в маневрировании, ведь у него вместо руля «Колгуев», а паром приближается, сносится к нам. У «Ленинграда» корпус слава тебе господи, а паром сильно попортит! Решаю срочно отдавать буксир, чтобы освободиться от «хвоста» и растащить этот клубок. Но тут... Не знаю даже, как объяснить. Вот мы стоим в поле битого льда, а по корме, уже захватывая «Колгуева», движется огромная торосистая махина, наверное, высотой метров двадцать, вырастает в бруствер и начинает на глазах отрывать от нас «Колгуева». Кричу: «Рубите буксир!» Но рубить не пришлось. В мгновение привязанное судно оттащило от нас метров на двенадцать: трос сам отдавался, стопор не мог его держать...

Вадим Андреевич повернулся почему-то ко мне и уже совсем мирным голосом сказал:

— Надо во льдах всегда иметь при себе кинокамеру — это такие уникальные документы... Но тут все равно не до камеры было бы. Наконец, отдали буксир...

Потихоньку нас, связанных сжатием в один узел, дрейфует к опасному мысу. Ледокол работает на форсированном режиме: прежде всего нужно оттащить «Сахалин-4» на север, чтобы вывести «Сахалин-3» на запад, в направлении порта, и только потом заняться «Колгуевым». А ведь всех несет. Кто может подсказать тебе, что делать? — Вадим Андреевич побагровел, обрушил гнев неизвестно на кого. — Никто! Вот я и ношусь по мостику, беснуюсь, а помочь некому. Сейчас начнется паника, свалка, начнут друг на друга валить и давить. Кто будет отвечать? Я. Хотя я сказал: «Не ходи сюда». И, несмотря на. то, что слушавшие мостик ледокола могут подтвердить это, на мне останется пятно... Внутри у меня клокочет, но думаешь только об одном: как бы их растащить?

Разворачиваюсь на заднем ходу — ледокол подгребает под себя лед, получается какая-то разрядка. Хотя это опасно для винтов: попадется хорошая «кувалда», потеряешь лопасти. Но другого выхода у меня не оставалось. Потоптался около парома, вывернул наконец его на север околками. «Вперед», «назад», «чуть-чуть»... Все происходило в какие-то мгновения, и если капитан ведомого судна не выполнит твою команду, мгновение потеряно. Вот в чем беда. Почему мы, ледокольщики, всегда ратуем за четкость внутрикараванной связи, чтобы никаких разговоров не было, только о деле. О деле... Будешь много говорить, кончится аварией.

Пока пробивался к «Сахалину-3», связался с капитаном порта — обрисовал ситуацию, сказал, что вынужден заниматься паромами. Я как смотрел? Что дороже? Конечно, паром. Хотя и «Колгуев» с грузом, но он маленький, а в «Сахалине» целый состав. Повреждение парома для экономики Дальнего Востока было бы чувствительным. Сразу же нарушились бы коммуникации, перевозки между материком и Сахалином... Так вот, капитан порта передал, чтобы мы занимались паромом...

Белое поле «Ленинграда»

В дверь каюты постучали. По-мальчишески просунув голову, зашел капитан «Александра Вермишева». Плотный, загорелый человек, ровесник Холоденко, но без единой сединки. На его лице гуляла безудержная радость прихода в порт, домой. Он вошел как свежий ветер. Неостанавливающийся ветер. Вадим Андреевич, встав из-за стола, расспрашивал друга, и по коротким, обрывистым ответам того можно было узнать: полгода длилось плавание Озерова — исходил он Юго-Восточную Азию, заходил в Австралию, оттуда в Мексиканский залив и уже из Нью-Орлеана пошел прямо в Магадан, доставил «катерпиллеры» — американские тракторы...

— Думал в Охотском встретиться с тобой, — тискал Озеров в объятиях друга.

— Кто тебя провел в порт?

— «Адмирал Макаров»... А ты, я слышал, хорошо поработал в Татарском?

— Да ты садись, — пытался удержать друга Холоденко.

— Я заскочил на секунду... Сейчас подъедет жена, и потом дела по приходу.

— Как дальше жить будешь? — уже у дверей спросил Вадим Андреевич.

— Собираюсь в отпуск, — сказал Озеров.

...После ухода друга Вадим Андреевич, как мне показалось, скомкал завершение начатого рассказа. Когда я спросил его, что же стало с «Сахалином-3» и «Колгуевым», он сказал:

— Все закончилось благополучно. Три мили и четыре часа работы ледокола, и паром прошел в порт. А потом взялись за «Колгуева»...

И все же я был благодарен обоим ледовым капитанам за эту встречу, хотя понимал: не будь Жеребятьева, может, такого откровения в разговоре не было бы. И вся скрытая от посторонних глаз реальность осталась бы на страницах служебного отчета. Дай то, наверное, для таких моряков, как Вадим Андреевич.

— Это была последняя проводка? — спросил я.

— Одна из последних. — Капитан придвинул к Жеребятьеву стопку исписанных страниц. — Хочешь — теперь посмотри...

— Не надо... Все ясно, — сказал Владимир Петрович и встал. — Лучше скажи, когда собираешься отдыхать?

Вадим Андреевич поднял на своего товарища полный благодарности взгляд, но через секунду его подвижное лицо выразило уже нечто похожее на удивление:

— В отпуск?.. Когда дожди пойдут.

Владивосток — Москва

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: ледокол
Просмотров: 6235