Юность Москвы

01 июля 1979 года, 00:00

Юность Москвы

Ни у кого из наших знаменитых старых историков — ни у Карамзина, ни у Соловьева с Ключевским — не найдем мы в главах, посвященных Дмитрию Донскому, объяснения, почему великий князь Московский венчался с нижегородской княжной Евдокией не у себя дома, на Москве, и не у нее дома, в Нижнем Новгороде, а в достаточно удаленной и от Москвы, и от Нижнего Коломне. Само это сведение — в пересказе или в выдержке из летописи — приводят, но никто не указывает причину странного, не в обычаях тех времен, поступка: устроить свадьбу далеко в стороне от собственного стола.

Слов нет, в судьбе куликовского героя много и других загадочных или невнятных мест, неснятых вопросов. Имелись среди них и куда более крупные, чем наше недоумение насчет Коломны. Историки вправе были в первую очередь на них обращать свое внимание. А уж где женился и почему там-то, а не там, где по всем правилам было бы положено, — это ли главное в недолгой и бурной жизни князя-воина, князя-политика?

Но сегодня, кажется, можно и у коломенской загадки чуть подольше задержаться. Чудится и за нею что-то не такое уж второстепенное.

Итак, в разновременных летописях, вплоть до татищевской «Истории Российской», встречается одно и то же, предельно краткое, почти дословно повторяющееся упоминание. Привожу его здесь по тексту никоновского летописца: «Toe же зимы (1366 года. — Ю. Л.), месяца Генваря в 18 день, женился князь велики Дмитрий Ивановичь у великого князя у Дмитреа Констянтиновича у Суздальского и у Новагорода Нижнего, поя дщерь его Евдокею, а свадба бысть на Коломне».

Хорошо известно, что союз шестнадцатилетнего Дмитрия московского и юной Евдокии (а брак этот окажется на редкость счастливым: княгиня народит своему суженому одиннадцать детей, в том числе семерых мальчиков) заключался не без учета политических соображений. Только что обуздалась миром многолетняя борьба между московским и нижегородским княжескими домами за великое княжение Владимирское. Завершилась она в пользу Москвы, Как часто в те времена бывало, прибрав остатки бранного пира, поспешили вытеснить его из памяти пиром братским, свадебным. Ибо ведомо было, что свадьба миру не помеха, но, напротив, лишняя скрепа.

Установление лада между недавними врагами вовсе, однако, не было поводом для того, чтобы каждому из них тут же размякнуть душой, подобно воску на солнце, и позабыть о своем самодостоинстве. Не потому ль и не повез Дмитрий Константинович дочь свою прямехонько в Москву? Пусть тезка московский и отнял у него великокняжеский ярлык, но не по чину нынешнему, так по весу прожитых годов он куда тяжелее своего будущего зятя... И юный жених вполне мог сейчас думать схожую думу: ему ли, первому князю всей Руси, ехать на женитву в Нижний? Это ведь и впрямь будет выглядеть неким унижением... Вот и сговорились оба — предположим мы — выбрать местом свадьбы промежуточную Коломну.

Но можно и иначе объяснить выбор Коломны. Она ведь по иерархии значилась вторым после столицы городом во веем Московском княжестве, а кроме того, это был первый его, Дмитрия, город, так как именно Коломну великие московские князья обычно завещали в удел старшим сыновьям, и Дмитрий еще в малолетстве, при княжении батюшки своего, Ивана Ивановича Красного, знал твердо: Коломна — его добро, его особая забота на целую жизнь, сколько бы еще ни народилось у него братьев и как бы мелко ни пришлось им делить в будущем отчюю землю. Когда-то, лет уже шестьдесят тому, Дмитриев славный прадед, Данило Александрович, взял да и отнял Коломну у рязанцев, чтоб не запирала московским лодьям выход в Оку. Справить теперь свадьбу в Коломне — значило лишний раз подчеркнуть исключительную значимость для Москвы этого порубежного с рязанской землей города. Дмитрий тем самым как бы лишний раз доказывал Рязани свою силу и власть, а то южная эта соседка что-то опять, при нынешнем ее князе Олеге, стала дерзить. Прадед сжал ладонь, и правнук разжимать ее не собирается, блюдя родовое: «Что в руку взято — то навсегда». Пусть же и до рязанских ушей долетят с коломенского холма праздничный благовест и венчальная песнь.

Нет-нет, это все не отнимается, не отнимется, но есть и еще одно обстоятельство.

Дело в том, что свадьба просто никак не могла состояться в Москве, потому что Москвы на ту пору вообще не существовало. И не в каком-нибудь иносказательном смысле, а в самом прямом, неумолимом и суровом.

Это случилось летом 1365 года; в те дни было в Москве, по летописи, «варно», то есть жарко очень, стояли «засуха велика и зной». Небольшой, сплошь почти деревянный город, который давно не кроплен дождями, оцепенело приумолк, только изредка неслышно человечьему уху пискнет новая щель вдоль усыхающего срубного бревна да сухо просыплются из лопнувшего стручка семена желтой акации. Крыши, заборы, листва, ботва огородная и придорожная гусиная травка — все покрыто пыльным налетом, обесцветилось; душно и в тени изб, душно и в самих избах, лишь под утро чуть остывают крыши, но тут снова впиваются в дерево косые лучи; на дубовых, много раз латанных стенах старепького Кромника рассохлась и поотвалилась местами глиняная обмазка, а с нею и известковая побелка; река обмелела, еле течет и по вечерам не клубится мягкими туманами; немногочисленные колодцы вычерпаны почти до дна; кое-где бока срубов слезятся проступившей наружу хвойной смолой, и она вскоре засахаривается на жару; псы во дворах примолкли, лежат « тени с вываленными языками; небо — и не смотреть бы на него — белесо-пустое, будто с него тоже давно не смывали налет пыли, и ветерок не налетит ниоткуда, а и налетел бы, так перенес с места на место ту же пыль московскую, хрустящую на зубах песком.

В ближних к городу борах ржавый хвойный настил сухо трещит под ногами, душно тут, как на чердаке.

Только в белокаменных, толстостенных храмах Кромника еще и держится прохлада, но службы и молебны тревожно коротки, а, на зыбкое пламя свечей глядя, прихожанам думается о страшном, чего и сил уже нету отмолить: об охваченных пламенем кровлях, о воплях погорельцев, о детках малых, оставленных по домам... Господи, сохрани и помилуй!

Так и не вызнали, отчего беда пришла на этот раз: от детской шалости, от вражьего ли поджога? Многие потом свидетельствовали, что первой вспыхнула деревянная церковь Всех Святых на посаде. Будто дожидаясь условленного знака, невесть откуда прыгнула на город ветряная буря. Все длилось не более каких-нибудь двух часов.

...На новой бумаге, сшитой в новую тетрадь, свидетель немного позже записал: «Весь город без остатка погоре. Такова же пожара пред того не бывало, то ти слывет великий пожар, еже от Всех Святых».

В голосе летописца, как и обычно при освещении подобных событий, ни скорби, ни отчаяния. Случившееся воспринято как неминуемая данность, которую ни обойти, ни объехать, а можно ее только сопоставить, сравнить по размеру с другими, сходными. Не бывало еще на Москве пожара, подобного Всехсвятскому. И все.

Но это не равнодушие усталого созерцателя земных суететвий. За безжалостными словами угадывается твердая вера в то, что город воскреснет из золы и чада. Потому что ему-то, летописцу, известно, что так или почти так уже бы бывало много раз — и с самой Москвой, и с иными русскими городами куда более славными и великими. И не только бывало, но, пожалуй, и наперед еще будет, и не раз, и в не менее страшном обличье придет беда, но это никак не причина для того, чтобы остолбенеть от предчувствий и перестать строить.

Пусть в Москве ныне ни единого двора нету целого, пусть! Но она не только лишь дерево и камень, не только богатые закрома. Она перво-наперво слово, и слово особое, давно уже у Руси на памяти. Да обойдется ли теперь Русь, и не одна она, без этого слова? А слово цело, так подыщется для него и новая плоть.

И строиться Москва начала в том же пожарном году. И хотя в тот год Москву лизнула до крови еще одна беда — дотянулась и сюда острым языком чума, обвившая русский Север, — город не оцепенел, не замер: он проклевывался золотыми всходами срубов, лез вверх из удобренной золою почвы, как крутобокая, не умещаемая в земле овощь.

Но тут встала перед горожанами, перед властью московской задача, решить которую было куда сложнее, чем понастроить жилья, амбаров, клетушек, лавок, банек и прочего, но которую решать надо было, ни на сколько не откладывая, если хотели, чтобы все понастроенное имело хоть какой-то смысл.

Как быть с Кромником Калиты, вернее, с жалкими его нынешними остатками? После смерти Ивана Даниловича сооруженные при нем дубовые укрепления горели, включая и последний раз, трижды.

Срубы почти все истлели, забутовка вывалилась наружу. Вместо ладных и мощных когда-то укреплений — безобразные груды мусора. Можно, конечно, сделать ВИДИМОСТЬ, кое-как пообровняв эти груды, залатав их деревом и покропив раствором известки, чтобы, когда обсохнет, отразилась в Москве-реке и Неглинке белая, якобы каменная, крепость.

Нет, Дмитрию на месте нынешних осыпей упорно мерещилась не поддельная, а настоящая белокаменная сила и краса. И пожары тогда не страшны, и не опасны осады. (При осаде больше всего боялись примета — это когда громадную хворостяную кучу подтащат, приметут к деревянной крепостной стене и запалят.) И таранные бревна, железом окованные, не так будут камню досаждать, как досаждают они дереву.

Да и что говорить, хотелось ему и перед молодою женой себя показать. И власть свою беспрекословную, и раннее мужество. А потому невольно переплелись в одночасье свадебные торжества с решением ставить каменный город. И не зря в летописях оба эти события навсегда остались рядом, строка к строке: сообщение о женитьбе в Коломне и следующее впритык за ним известие: «Toe же зимы князь велики Дмитрий Ивановичь посоветова со князем Володимером Андреевичем (двоюродным своим братом, соратником и другом пожизненным. — Ю. Л.) и со всеми своими старейшими бояры ставити град Москву камен, да еже умыслиша, то и сотвориша тое же убо зимы повезоша камень ко граду».

Так началась новая Москва.

И если бы люди московские 1366 года имели навык и досуг, они могли бы при самом начале строительства каменного кремля выяснить для себя, даже без подсказки летописных свидетельств, одним лишь заступом орудуя и терпением руководясь, что на месте ныне возводимой ими Москвы существовало, по крайней мере, шесть других городов с тем же самым именем. Может, они лишь слегка сбились бы при определении очередности этих городов или их числа. Но поскольку у них не было для такого дела ни досуга, ни навыков и работа шла спешная, то, перелопачивая, перебрасывая с места на место почву, они перемешивали ее археологические слои, чем невольно осложняли задачу будущей — XIX и XX веков — науки.

Вот почему сегодня, несмотря на известные достижения московской археологии, при уточнении родословия города не обойтись одними лишь показаниями земли, но нужно сопоставлять их и со скупыми выкладками старинных хроник. Причем удобства ради в этих изысканиях полезнее идти не по нисходящей — в прошлое, как поступают археологи, а по восходящей — из древности, как делают историки. И тогда, озираясь со строительной площадки белокаменной Москвы, мы увидим шесть сменяющих друг друга городов. По меньшей мере, шесть. Впрочем, дело даже не в числе, а в том, что за ним стоит.

I. Пра-Москва.О ней много и напряженно думают теперь, в XX веке. Нижняя граница ее теряется в дописьменной дымке архаических культур. Неизвестно, забредали ли сюда воины Святослава, шедшего по Оке на хазарский Итиль. По крайней мере, пра-Москву вполне мог видеть, а то и участвовать в ее укреплении Владимир Мономах, отец Юрия Долгорукого, приходивший в эти края с намерением прочного освоения ростово-суздальских лесных, речных и полевых угодий. Единичные археологические находки, связанные с пра-Москвой, дразнят пестротой и какой-то колдовской диковинностью. Тут среднеазиатская и армянская серебряные монеты, чеканенные соответственно в 862 и 866 годах, и глубокий ров оборонного назначения, проходивший возле юго-западного угла нынешнего Большого Кремлевского дворца; тут христианская вислая печать из свинца, датируемая 1093—1096 годами, и остатки булыжной (!) мостовой, на которой эта печать лежала.

Юрий Долгорукий, по традиции именуемый основателем Москвы, отнюдь не был ее первооткрывателем. Прибыв в эти края впервые на погляд своего обширнейшего удела, он застал на Боровицком холме и у его подножий город с крепостным валом и рвом, с достаточно сложным хозяйством. В пятницу 4 апреля 1147 года, когда сюда к нему приехали попировать князья Святослав Черниговский и Владимир Рязанский, хозяину-хлебосолу, по основательной прикидке историка Ивана Забелина, было чем угостить своих союзников.

Но история пра-Москвы завершилась не в этот сохраненный для нас летописцами день, а несколькими годами позже, когда Юрий повелел своему сыну Андрею насыпать тут новую крепость, большую прежней.

II. Москва Юрия Долгорукого.Видимо, старая была не только мала, но и обветшала уже. Не исключено, что и огонь наведывался на ее стены, на свой лад доказывая необходимость перемен. В 1156 году, когда над устьем Неглинной затеялась крупная перестройка, сам Юрий находился в Киеве. На этом основании Н. Н. Воронин предлагал считать основателем Москвы сына его, князя Андрея Боголюбского. Но ведь Андрей был лишь исполнителем работ, начатых по воле отца.

Татищев приписывает Юрию создание еще полудюжины здешних городов, в том числе Звенигорода, Рузы... Кроме того, он поставил на владимирской земле троицу самых первых тут каменных храмов, и от них началась слава залесского зодчества. Строительные замыслы и воплощения Долгорукого впечатляют размахом и продуманностью. Это был удавшийся опыт обживания Междуречья, его окончательной славянизации. Детям и внукам Юрия оставалось лишь поддержать заданный разгон строительной машины. Что они и сделали. Сначала Андрей Боголюбский со Всеволодом Большое Гнездо, потом сыновья последнего.

По мнению Н. Н. Воронина, московская крепость 1156 года не выходила за пределы старого рва, отсекающего с напольной стороны мыс Боровицкого холма. Однако раскопки показали, что ров был засыпан именно при Юрии. Крепость значительно прибавилась в сторону «поля» (нынешней Красной площади), но, как и прежде, стены шли по кромкам холма, не охватывая его подножий.

Юриев Кромник, видимо, превосходил крепость пра-Москвы не только размерами, но и мощностью своих деревянных стен-срубов, внутрь которых было положено немало земли.

Юрий умер в Киеве, не увидев своей новой Москвы. А она пережила его всего на двадцать лет.

Тут мы входим в промежуток, относительно которого московская археология почти безмолвствует, но зато летописи становятся красноречивей: слово «Москва» нет-нет да и мелькнет на их страницах. В лето 1175-е, вскоре после трагической гибели Андрея Боголюбского, один из его младших братьев, Михалко, выехал из Чернигова во Владимир, рассчитывая занять великокняжеский престол. Но ростовские бояре уже сговорились с . враждебными Юрьевичам князьками и не впустили его в залесскую землю. «Ты пожди мало на Москве», — просили они Михалка.

Тот, не имея достаточного войска, вынужден был вернуться восвояси. Но уже в следующем году вместе с братом Всеволодом (еще не носившим тогда прозвище Большое Гнездо) Михалко — через ту же Москву — прошел на обидчиков с намерениями решительными. Засевшие было во Владимире князьки Мстислав и Ярополк позорно бежали.

Наступил 1177 год — год смерти Михалка, венчания на великокняжеский престол Всеволода Юрьевича и... сожжения Москвы. События разворачивались так. Схоронив брата, двадцатидвухлетний Всеволод решил наказать зачинщиков недавних козней против его рода. С этим он пошел на Ростов, где отсиживался Мстислав. Ростовцы двинулись встречь, полки сошлись в окрестностях Юрьева-Польского, на Липице. Всеволод в прах развес ряды ростовцев. Мстислав пробрался в Рязань, где принялся крамолить князя Глеба — своего дружка по недавней козни во Владимире. И Глеб, по слову летописца, «пожже Московь всю, город и села»...

Только в окрестностях своей столицы настиг Всеволод погромщиков. Он был гневен в сече, но отходчив. Зато горожане, разъярясь, при виде взятых в полон Глеба/ Мстислава и Ярополка, потребовав ли у князя выдать всех троих на правеж. Как мог, Всеволод противился вечевому буйству. И все же толпа настояла на своем. Отбитые у стражи, Мстислав и Ярополк были ослеплены. «Глеб же рязанский в погребе и умре».

III. Москва Всеволода Большое Гнездо.Трудно сказать, сразу ли взялся Всеволод за восстановление Московского Кремля. Были у него в те годы и иные срочные заботы — укреплял свои северо-западные рубежи строительством города Твери — у впадения в Волгу Тверцы и Тьмаки.

О Москве во все эти годы книги молчат. Лишь в летописной статье за 1207 год, когда Всеволод предпринял большой поход против Ольговичей, разорявших вместе с половцами русскую землю, упомянута Москва как место встречи великого князя с сыном Константином — тот привел с севера ополчение новгородцев и ладожан.

Черев два года Москва снова упомянута, теперь — по поводу разбойных действий двух мелких князьков, которые «повоеваша около Москвы» (и на это «около» обратим внимание), но тут же исчезли, как лишь Всеволод послал на них своего сына Юрия.

И то, что ходили грабители «около», а к самому городу не подступились, и то, что Всеволод с Константином простояли в Москве целую неделю с большим войском и ополчением, свидетельствует: город к этому времени уже снова возродился и имел надежные оборонительные сооружения, никак не меньшие, чем при Юрии Долгоруком.

Но и эта Москва, третья уже по счету, пережила своего строителя ненадолго — на двадцать с небольшим лет.

«Toe же зимы, — сообщал летописец, — взяша Москву Татарове, и воеводу убиша Филипа Нянка за правоверную христьянскую веру... а люди избиша, а град и церкви святые огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша».

IV. Москва Михаила Хоробрита.Известно, что после нашествия первым князем, который долго и прочно жил в Москве, был меньший сын Александра Невского Даниил. Не зря он первым и носил прозвище Московский. Но Даниил обосновался здесь накрепко, видимо, лишь в восьмидесятые годы XIII века, то есть через сорок с лишним лет после Батыева погрома. Что же, так Москва и оставалась почти полстолетия пустырем?

В 1246 году итальянский монах Плано Карпини, ехавший по заданию папы римского в Монголию, останавливался в Киеве. В этом еще недавно великолепном городе, который красотой и размерами превосходил Париж и иные столицы Запада, он насчитал всего около двухсот домов.

Кажется, что уж о маленькой-то Москве говорить! Не было ее тогда, не могло быть, если сам Киев превращен в жалкую деревню. И все-таки какая-то жизнь у устья Неглинной теплилась. Недаром в эти годы имелся у города свой князь, имя которого хорошо известно: Михаил Хоробрит, брат Александра Невского. И трудно поверить, что за десять лет своего здешнего житья он и палец о палец не ударил для того, чтобы хоть в какой-то мере восстановить город.

Вообще нужно заметить, что распространенное мнение о полном запустении русских городов в первые десятилетия ига — скорее литературный образ, чем доказуемый исторический факт. Не прошло и года после страшного бедствия, как на Руси там и здесь, сперва робко, как бы прислушиваясь и примериваясь, а потом все упорней зазвучали плотницкие топоры, а то и молотки камнетесов. В 1234 году чинили пострадавшую от захватчиков белокаменную церковь Бориса и Глеба в Кидекше. Тогда же во Владимире приступили к поновлению самой великой здешней святыни — иконы Владимирской Божьей Матери... И год от года подобные работы не утихали, но, наоборот, становились повсеместней...

Надо было жить и верить, и одно невозможно было без другого.

V. Москва Даниила.В 1293 году вновь затрещали русские огорожи. Карательный набег ордынцев запомнился под именем Дюденевой рати. Тридцатидвухлетний Даниил Александрович Московский находился тогда в стенах своего города, который чужеземцам достался легко: ордынцы прибегли к помощи какого-то обмана, недаром и летописец сообщает с оттенком укоризны, что они Даниила «обольстиша». Как будто в Москве обошлось тогда без огня… Но, с другой стороны, настораживает мрачность заключительного мазка, в картине общерусской беды, воссозданной древним историком. Приведя список захваченных карателями городов, он говорит: «и всю землю пусту сотвориша».

После Дюденевой рати Даниил княжил в Москве еще десять лет. Именно на это время приходится вся его слава как первого настоящего здешнего хозяина. Новейшие археологические исследования в Кремле не так давно увенчались великолепной находкой: во время реставрационных работ в Успенском соборе под его основанием обнаружены остатки бело каменной кладки неизвестной до ныне церкви. Ученые установили что сооружена она именно при Данииле Александровиче — более чем за четверть века до рубежа с которого обычно начинался от счет белокаменного строительства на Москве. Сооружена в самую казалось бы, глухую, неподходящую пору, в век руин и пепла.

VI. Москва Ивана Калиты.Об этой Москве можно было бы оказать гораздо больше, чем о всех предыдущих, вместе взятых, — так заметно, так ощутимо она возросла и украсилась при великом князе Иване Даниловиче. Но, пожалуй, убедительней всего говорит о ней краткая погодная последовательность строительных событий.

1328. В Московском Кромнике возводится белокаменный Успенский собор. 1329. Рядом с ним (на месте нынешнего Ивана Великого) поставлена каменная церковь во имя Ивана Лествнчника. Построена всего за одно лето — с 21 мая по 1 сентября! 1330. Заложен каменный же храм возле великокняжеского двора — знаменитый Спас на Бору. 1333. В одно лето закончено строительство белокаменного Архангельского собора — будущей княжеской и царской усыпальницы.

Между последними двумя событиями Кромник — в 1331 году — горел. Его починили, но через шесть лет побуйствовал здесь очередной пожар. И снова терпеливые москвичи готовы были приняться за починку Даниловой крепости. Но у Ивана Калиты уже иное было на уме. Вскоре в подмосковных дубравах зазвенели топоры, ухнули оземь первые вековые великаны.

1339. К ноябрю этого года все подготовительные работы были закончены и размечены новые границы Кромника — невиданные, небывалые: четыре, чуть не пять таких крепостей, как прежняя, способна вместить в себе затеваемая Калитой ограда. Одна стена со старого рубежа, что на гребне холма, шагнет вниз, к его подножию, я вберет в черту города приречную часть посада. Другая, «напольная», или «лобовая», стена также решительно сдвинется — в северо-восточном направлении.

1340. Один осенний месяц, три зимних и еще один весенний — всего-то понадобилось строителям, чтобы соцветье кремлевских соборов вобрать в новую прочную дубовую раму. На веселую эту, тешащую сердце картину Иван Калита успел полюбоваться перед смертью. Вокруг него под звон и чмок нетерпеливой мартовской капели шумела юная Москва.

Мы не найдем в летописях никаких подробностей возведения белокаменной крепости, как не найдем почти ни слова и об ее облике: ни времени, затраченного на стройку, ни общей длины стен, ни средней их высоты и толщины, ни количества башен, ни происхождения зодчих, ни примерного числа каменщиков и подсобных рабочих. Но почти все эти неизвестные величины оказались в той или иной степени доступны восстановлению, так же как и многие более мелкие обстоятельства работ.

«Огородники» — так тогда именовали мастеров крепостного строительства — были приглашены, по общему мнению современных ученых, с русского Севера. Скорее всего это были псковичи либо новгородцы. Там, на Севере, трудились потомственные огородники, из колена в колено передававшие устное зодческое предание: секреты шлифовки и кладки камня, тайны прочности известковых растворов; знали они и на каком расстоянии друг от друга выгодней ставить башни, и какую сторону камня лучше вынести «лицом», то есть на внешнюю поверхность стены; знали и как поведет себя под страшной тяжестью та или иная почва. К примеру, если стена проходит в приречной низине, тут не обойтись обычным каменным фундаментом — он быстро начнет тонуть; тут сперва нужно вбить в дно рва прочные сваи, потом настелить на них деревянные ложа и лишь потом уже на эту постель укладывать каменное основание стены.

Если работы были распределены именно таким образом, то нетрудно догадаться, что каменный Кремль начали возводить не от какой-то одной башни, но одновременно по всем трем линиям, разделенным на боярские участки.

Когда-то еще выдастся Москве такой тихий промежуток! Тем паче надо поторапливаться, еще и еще тянуть в высоту стены, лепить зубцы на башнях, рыть колодцы в тайниках. По напольной стене поднялись, кроме угловых, целых три воротные стрельинцы. Внушающе мощно выглядела эта лобовая стена, это каменное чело Кремля, увенчанное тремя проездными прямоугольными башнями: Фроловской, Никольской и Тимофеевской. Каждую стрельницу прикрывал сверху деревянный шатер. Деревянные навесы тянулись и над зубцами стен.

Общая же их длина (по расчетам Н. Н. Воронина и В. В. Косточкина) достигала почти двух тысяч метров. При определении возможной толщины стен (во время строительства кирпичного Кремля в XV веке все остатки белокаменной крепости Дмитрия Донского были разобраны) ученые учитывали размеры сохранившихся древнерусских детинцев. В них толщина стен, как правило, колеблется от двух до трех метров. Скорее всего неравномерной была также и высота московских стен — в зависимости от степени уязвимости того или иного участка крепости. Из повести о нашествии Тохтамыша в 1382 году известно, что татарам довольно легко удавалось сбивать защитников со стен, поскольку те были «ниски».

И все же затеянная Москвой стройка по тем временам и размахом своим, и числом занятого на разных работах люда (только на подвозку камня ежедневно наряжали до четырех с половиной тысяч саней) изумляла, а многих и крепко озадачивала. Не зря летописец Твери, сообщая о возведении на Москве каменного города, прибавлял не без досады, что московские власти надеются «на свою на великую силу» и всех князей русских начали «приводити в свою волю, а которые почали не повиноватися их воле, на тых почали посягати злобою».

И полутора лет не прошло от начала строительства, а неприступность новых стен была уже доказана на деле, потому что осенью 1368 года и на саму Москву «почали посягати злобою». Посягательство оказалось для Дмитрия Ивановича вполне неожиданным. Вдруг над западными рубежами его княжества зловещею тучей нависла литовская рать. Вел ее сам великий князь Литовский Ольгерд Гедиминович, полководец опытнейший и хитрейший. Это про него говорили, что он никогда не пьет вина и что в лесу сучок никогда не треснет у него под ногою. И правда, московская разведка проспала Ольгерда, почти до Рузы прокрался он молчком, как будто шел сюда сам-друг, а не с громадной ратью.

Из Москвы срочно поскакали гонцы в ближние и дальние города собирать ополчение. Но было поздно, явно поздно. Высланный навстречу Ольгерду сторожевой полк со всеми своими воеводами полег в неравной стычке у реки Тростны. Быстро опрокинув заставу и вызнав, что путь до самой Москвы свободен, а молоденький Дмитрий с малой дружиной затворился в своем детинце, литовцы устремились на легкую, как казалось им, добычу. Но еще в окрестностях города озадачил их прочный запах гари. Оказывается, москвичи — ни много ни мало — сами спалили деревянный посад, чтобы не стал он для осаждающих дровяным складом пря сооружении приметов.

Но еще больше, чем эта решительность, граничащая то ли с отчаянием, то ли с завидным равнодушием ко всякому приобретению, должен был поразить литовцев сияющий белизной посреди чадных головешек Град.

Опытный Ольгерд, который и немецкие крепости не раз успешно штурмовал, понял, что тут-то он, пожалуй, застрянет надолго, и еще неизвестно, добьется ли чего. Через три дня, так и не начав осадных работ, литовцы засобирались в обратный путь, решив, что, на худой конец, хватит им и награбленного по московским волостям.

Но, видимо, самолюбие Ольгерда было по-настоящему уязвлено. Память о том, как смалодушничал он у стен Москвы, не давала покоя, и три года спустя, в самом начале зимы, снова пришел он сюда с еще большим войском. И снова вид грозных стрельниц и каменных зубцов Кремля смутил литовцев. Восемь дней кряду пританцовывала на снегу не привыкшая бездействовать конница, а в итоге, как и в прошлый раз, пришлось удовлетворить свою алчность беззащитными селами и деревеньками московской округи.

Слов нет, тяжело привыкали недоброжелатели Москвы к ее новому образу — свидетельству незаметно перетекающей сюда народной силы. Этот разительный ее успех если не в сугубо мирном, то, по крайней мере, в оборонном деле уже сам по себе казался вызовом и выпадом.

Представим только, с каким унылым настроением в 1370 году жители Твери рубили у себя новую крепость — она-то по старинке была деревянной, и обмазывать ее приходилось все той же глинкой. И вообще вся Тверь, не считая двух соборов, давным-давно построенных, была целиком деревянной, и не предвиделось на ближайшие времена, чтобы стала иной. Уже одно это обстоятельство как бы заведомо обрекало ее на неудачу в длительном и сложном споре с московским домом. Так превосходство камня над деревом отражалось в борьбе идей, в противостоянии политических сил.

Ведь и в Рязани не очень радовались московским успехам. И Орду злобила весть, что князья-подростки обставили каменной оградой свои дворы.

Вместе со своим юным городом входил в пору юности и отрок Дмитрий. Кто мог знать тогда, что строительство каменного Кремля станет доброй половиной всего его жизненного дела. Что он тем самым уже и будущую Куликовскую битву отчасти выигрывал. Что победа сейчас была не столько над открытыми врагами, сколько над теми из своих, кто не верил в возможность нового великого сплочения Руси вокруг идеи созидания, в возможность бескорыстного сбора всех ее угнетенных и разбросанных сил. Кремль сжимал в один жилистый узел девять своих башен, связывал разлетающиеся отсюда веером дороги, он являл собою скрепу и завязь, средину и ось. В неспокойных снах Кремлю уже провиделся сквозь дымную заволоку Третий Рим и Новый Иерусалим.

Для воина и политика Дмитрий удивительно много построил в своей жизни. В тени куликовской славы эта сторона его трудов как-то расплывчата, неясна в очертаниях. Но при внимательном рассмотрении она впечатляет не меньше, чем перечень его воинских успехов.

К уже названному добавим, Что первым из московских князей он завел каменное строительство далеко за пределами своей столицы — в Коломне и в Серпухове. При его жизни здесь поднялись белостенные соборы Голутвинского и Бобренева, Владычного и Высоцкого монастырей. По соседству с Коломной, в епископском селе Городище, появился тогда же Каменный храм Иоанна Предтечи. А в памятный августовский день, когда великий князь Московский прибыл в Коломну, назначенную местом сбора всех русских войск перед походом на Дон, в здешнем детинце (рядом с Воскресенской церковью, в которой венчался) увидел он почти достроенной громаду Успенского собора. За образец для этого здания — подобного ому не было пока и в Москве — зодчие по воле Дмитрия взяли самый прославленный собор залесеной земли — Успенский владимирский.

Так что не обижал великий князь свою Коломну. Столько ведь воспоминаний и надежд было у него издавна, со времен свадьбы, связано с этим местом. Отсюда раскатилась голубая окская вода на Низ — к родине его будущей жены. Отсюда вышел он теперь, на исходе лета 1380 года, в противоположном направлении, вверх по Оке, во главе конных и пеших, код алыми, цвета мученической крови, стягами навстречу смерти либо бессмертию — еще не ведал, чему навстречу...

Юрий Лощиц

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Дмитрий Донской
Просмотров: 4236