«Наши» дожди над Севаном

01 июля 1979 года, 00:00

Фото автора

В иллюминаторах вертолета качалась и плыла вершина древнего вулкана Ератумбер — мерзлая черная трава, пятна слежавшегося снега, выходы лавы в скользкой корке льда.

— Что-то не видно ваших генераторов, — проворчал Копченов, припадая к стеклу.

— Никуда не денутся, — успокоил его Петров, начальник отряда. — Разве что ветром поваляло...

Шел к концу март. В долинах уже распустились весенние цветы, а здесь прочно удерживалась зима. Но метеорологов это не могло остановить: настало время профилактики аэрозольных генераторов, стоявших на вершинах Гегамского хребта. С помощью этих установок вызываются осадки из облаков, которые формируются над хребтом.

За зиму иногда случалось, что ветер обрывал тонкие тросики растяжек. Снег залеплял спиральные бороздки пироэлементов, струйки воды выводили из строя детали радиосхемы.

На весеннюю профилактику отправлялись, как правило, всем отрядом. На этот раз летел и Виктор Михайлович Копченов, заместитель начальника экспедиции. Отряд Александра Петрова был лишь одним звеном большой Севанской экспедиции Института прикладной геофизики.

Вертолет наконец приземлился. В распахнувшийся люк потянуло морозным озоном. Галина Кошелева поежилась и поплотнее запахнула ворот своей нейлоновой, на рыбьем меху, курточки. Стоило бы одеться потеплее. Ну да ее работа — в вертолете...

Неуклюже ступая «необкатанными» полярными унтами, первыми к выходу прошли Копченов и Петров, чем-то похожие на дрессированных медведей в стоявших колом летных меховых костюмах. Вслед за ними, смешно косолапя, протопала Люба Григорьева — кто-то одел ее в растоптанные валенки с чужой ноги, ватные брюки, подпоясанные чуть ли не у подбородка, и в телогрейку. Последним, лязгая подкованными кирзовыми, сапогами, вышел Петя Канчоян, одетый в легкое пальто.

— Ты б еще в майке полетел, — развеселился, глядя на него, бортмеханик.

— Да мы за полчаса управимся, — весело отозвался Канчоян.

Снова заработал включенный двигатель вертолета, зашелестел, раскручиваясь, винт. Галина начала готовить прибор. Черный ящичек, от которого отходил гибкий шланг с металлическим наконечником, назывался заборником ядер кристаллизации и по-настоящему был еще экспериментальной моделью, проходившей испытания. И требовал поэтому гораздо большего внимания и аккуратности, чем прежние серийные приборы. Когда пронзительный звонок отметил заданную высоту, Галина вставила в цилиндрическую кассету белый кружочек фильтра и закрепила в открытом иллюминаторе наконечник заборного шланга. Теперь ей оставалось только включить смонтированный в черном ящичке миниатюрный вентилятор, который всасывал забортный воздух. В порах фильтра при этом должны были застревать микроскопические твердые частицы, носящиеся в атмосфере, — ядра кристаллизации, обладающие свойством замораживать на себе переохлажденные облачные капли. Позже, в лаборатории, их будут исследовать под микроскопом.

Галина щелкнула тумблером по сигналу бортмеханика. Затем взглянула на часы и засекла время — на забор пробы отводилось ровно двадцать четыре минуты.

...Вертолет уже снова шел к вулкану Ератумбер на посадку. Гаглина, смотревшая в иллюминатор, видела, как приближается вершина и увеличиваются стоящие на ней четыре черные фигурки — Петров, Копченов, Люба, Канчоян...

Фото автора

И вдруг отпрянула назад — так неожиданно и хлестко ударил ветер потоком колкого сухого снега. Белая мгла забушевала за иллюминатором.

Вырвавшись из пурги и оглядевшись, летчики в один голос чертыхнулись — над Гегамским хребтом безмятежно сияло чистейшее небо. Горы, четкие, как на гравюре, просматривались до горизонта. Лишь на вершине Ератумбера, словно огромная папаха, плотно сидела белая взлохмаченная туча. Снежный буран, не предусмотренный прогнозом, закрыл подходы к Ератумберу, опередив пилотов всего на несколько минут.

Главная цель Севанской экспедиции — «изыскание возможности искусственного увеличения осадков в бассейне озера Севан». Потому что Севан, уникальный высокогорный бассейн и основной источник орошения засушливых, но плодороднейших земель Араратской долины, потерял уже миллиарды кубометров воды из своего запаса...

В начале нашего века землепашцы сорока семи деревень уполномочили своего земляка инженера Манасеряна ходатайствовать перед инспектором водного хозяйства Кавказа об увеличении стока реки Раздан, единственной реки, вытекающей из Севана и бегущей по Араратской долине.

В основе предложения Манасеряна лежал арифметический расчет. Озеро ежегодно получало из 28 рек и речек, впадающих в него, и в виде осадков около 1 миллиарда 300 миллионов кубических метров воды. А отдавало — в реку Раздан и на подземный сток — только 100 миллионов кубических метров. Остальное испарялось, улетучивалось в атмосферу, тогда как этой воды с лихвой хватило бы на орошение многих тысяч гектаров засушливых земель.

Но как взять ее, эту воду? Манасерян предложил: уменьшить площадь испарения, то есть сократить водную поверхность озера. Для этого нужно резко увеличить сброс воды в Раздан и использовать эту воду, для орошения и производства электроэнергии.

С этим проектом инженер Манасерян безрезультатно околачивал пороги в разных присутствиях от Эривани и Тифлиса, до Петербурга и Москвы. Он даже выпустил брошюру «Испаряющиеся миллиарды и инертность русского капитала», но это не помогло. Манасеряна принимали с нескрываемой иронией, как фантазера, оторвавшегося от реальности.

О «варианте Манасеряна» вспомнили после революции, в начале 30-х годов. Правительство республики приняло нелегкое решение об увеличении сброса севанских вод до 1 миллиарда 25 миллионов кубических метров, об орошении этими водами 130 тысяч гектаров засушливых земель в Араратской долине и о строительстве на реке Раздан каскада гидроэлектростанций. Пятьдесят лет должно было работать озеро, создавая промышленность молодой республики и развивая ее сельское хозяйство. За эти годы уровень его, сохранявшийся в течение тысячелетий, понизился бы на 50 метров... Можно представить, какова была нужда в воде для орошения и в электрической энергии, если Армения пошла на то, чтобы пожертвовать Севаном!

В 1936 году первая ГЭС Разданского каскада, Канакерская, дала промышленный ток. В 1962 году было закончено строительство последней станции, шестой по счету. К этому времени уровень озера упал на 18 метров. Но основное было сделано: возникла современная промышленность Армении. На каменистых берегах Раздана выросли новые города — Севан, Раздан, Чаренцаван, Абовян. Неузнаваемо зазеленела знойная Араратская долина.

Фото автора

Вставшая на ноги республика искала и создавала новые источники энергии — строился новый каскад ГЭС на реке Воротан, строились тепловые и атомная электростанции, делились электричеством братские республики. Нашлись и новые возможности для орошения — водохранилища, водонасосные станции, подземные воды. И у Севана появилась возможность частично восстановить свой водный запас. Озеро могло и должно было остаться — пусть не в былом великолепии, но все еще прекрасным водоемом, чудом природы, символом национальной гордости.

«Севанская проблема» сегодня заключается в том, чтобы напоить озеро. Уже построен и вот-вот начнет работать 49-километровый тоннель, пробитый в толщах Варденисского хребта, который будет перебрасывать в Севан воды реки Арпы. Разрабатываются проекты, по которым на помощь Севану придут реки Гергер, Воротан и Гетик.

«Кроме того, — пишет начальник Управления гидрометеослужбы Армянской ССР С. В. Шагинян, — на Севане проводятся опыты по искусственному увеличению количества выпадающих на акваторию озера атмосферных осадков путем активного воздействия на облака». Стоит, видимо, уточнить: не на одну лишь акваторию, а на всю площадь водосборного бассейна — на песчаные, галечные и скалистые берега, на лесистые и безлесные склоны окрестных хребтов. Осадки, выпавшие в зоне водосбора, так или иначе попадут в озеро. Только сначала исследователям нужно разобраться в сложнейшем небесном хозяйстве региона и отыскать в нем облака, которые, как сказано в программе экспедиции, «целесообразно подвергнуть воздействию». Ну а потом придется научиться быстро и безошибочно «ловить» их и «выжимать», словно пропитанную влагой губку.

На южном берегу Севана, на мысе Норатус, базируется радиолокационный отряд экспедиции.

...В тяжеловесном толстостенном корпусе локатора обычно темно и тихо, как в бронированном сейфе. Войдя со света и захлопнув дверь, нужно остановиться у порога и подождать, пока во тьме смутно проявятся мерцающие пятна — шкалы приборов и сигнальные глазки. Над головой, на крыше, еле слышно подвывает двигатель, вращающий тяжелую антенну. Закипающим чайником шумит и пофыркивает вентилятор. Время от времени два-три раза подряд стукнет затвором фоторегистратор, фиксируя на плёнке облака, причудливыми пятнами светящиеся на экране ИКО (индикатора кругового обзора). Прошелестит страница в журнале наблюдений, прошуршит карандаш, оставив короткую запись.

Журнал ведет обычно кто-нибудь из техников — Нина Ягодкинаили Людмила Щербинина. А за пультом пощелкивает тумблерами Людмила Воронина, руководитель группы Норатусского локатора, или начальник радиолокационного отряда Вадим Прилепов. Редко кто-нибудь скажет слово вполголоса, просто так, ни о чем. Ни вопросов, ни указании, каждый прекрасно знает свое дело и делает его почти автоматически. В дни обычных наблюдений время тянется необычайно медленно.

...Облака утром — облака в полдень — облака вечером. Облака на востоке, юге, севере и западе. И нужно их распределить как в картотеке: слоистые в одну ячейку, кучевые — в другую, дождящие — в третью, грозовые — в четвертую, градоносные — в пятую... И на каждое облако заполнить «анкету»: угол, азимут, расстояние и направление, координаты крупнокапельной зоны, ее размеры, место в облаке, степень насыщенности переохлажденной водой и ледяными кристаллами... Ничего не поделаешь, статистика — основа всех наук, в том числе и метеорологии.

Зато в дни рабочей погоды, когда идет воздействие, в кабине локатора не протолкнешься — чуть не половина штаба экспедиции толпится возле пульта, вглядываясь в фосфоресцирующий экран и обсуждая достоинства облака, облюбованного для воздействия. В такие дни все привычные звуки заглушаются возбужденными голосами.

— Слушай команду! Азимут!.. Угол!.. Взрыватель!.. Огонь! — И через несколько секунд эхо доносит гулкие хлопки разрывов.

Проходит пять минут, пятнадцать, двадцать — и цель обстрела, крупнокапельная зона облака (плотное ярко-белое пятно на экране ИКО), утрачивает резкость очертаний и расползается сереющими клочьями, как намокшая папиросная бумага. И если облако, засеянное реагентом, дрейфует где-нибудь поблизости, то по крыше локатора начинает постукивать дождь.

На сто процентов мы, конечно, не уверены, что эти капли — результат воздействия. Может быть, просто совпадение, и льет не «наш», а случайный дождь. Но хочется думать, что «наш».

Со временем исследователи перестанут сомневаться. Будут здесь лить «их» дожди и сыпать «их» снегопады — и они будут точно знать, где осадки рукотворные и где естественные, льющие сами по себе, где могут быть случайности и совпадения и где их быть не должно.

Будут знать, потому что обязаны выяснить все, что можно, о. здешних осадках до того, как приступят к своему многолетнему эксперименту. Общие сведения об осадках по наблюдениям метеостанций, разумеется, известны. Но для работы экспедиции нужны подробности. Не об осадках вообще, а о каждом их виде в отдельности — о свирепых буранах в горах и медленных снегопадах над озером, о флегматичных обложных дождях и стремительных коротких ливнях. И потому одной из основных задач отряда радиолокации является «создание архива данных о всех естественных осадках, выпадающих в бассейне озера Севан и прилегающих бассейнах».

Прежде чем начинать творить дожди вручную, нужно выяснить, как их творит природа. Для этого необходимы сведения о «генераторах» дождя и снега — всех видах облаков. Из них, в свою очередь, должно отобрать наиболее «продуктивные», дающие основную долю осадков в бассейне озера.

И наконец еще одна, и тоже очень важная, задача радиолокационного отряда: нащупать в небе над севанским побережьем самые «мокрые» места — участки атмосферы, где орография (горы, ущелья и долины) способствует наиболее частому и интенсивному образованию «продуктивных» облаков. Без этого не обойтись при размещении на побережье средств воздействия — артиллерийских батарей, ракетных установок, аэрозольных генераторов, суперметеотрона.

Две батареи уже заняли позиции — на южном берегу Севана. Это оттуда в дни воздействия стреляют пушки, предоставленные экспедиции Армянской службой борьбы с градом.

Когда грохочут пушки и после выстрелов накрапывает дождь, в настроении и поведении людей вместе с тревожной напряженностью ощущается что-то от праздника, от долгожданного свершения. Кажется, что закончился период длительной подготовки и что теперь наступила главная работа, ради которой эти люди долгими месяцами не бывают дома.

В дни же обычных дежурств у локаторщиков одно-единственное развлечение, оно же средство от прилипчивой сонливости, — выпрыгнуть из кабины локатора и посмотреть, что делается в мире, и занести потом в журнал данные визуальных наблюдений: где облака, какие облака, как развиваются, куда плывут, не собирается ли дождичек, светит ли солнышко, веет ли ветер-ветерок...

Ветер на мысе Норатус веет всегда. Место здесь чистое, высокое, открытое ветрам с суши и с озера. И солнце светит всегда, слепит россыпью прыгающих искр на неоглядном голубом просторе. Метеорологи из года в год считают бессолнечные дни и никак не могут насчитать их больше девятнадцати. Немудрено, что здесь, на мысе Норатус, мы постоянно щуримся от солнца, и лишь поэтому нам иногда бывает трудно разглядеть северный берег, хотя отсюда до него рукой подать — всего восемь с половиной километров.

Тут у озера что-то вроде талии: два мыса тянутся друг к другу от противоположных берегов, деля Севан на Малый и Большой. А под водой эти мысы соединяет скальная гряда — Шоржинский вал. Если бы перекачка озера в долину продолжалась в прежнем темпе и план использования севанских вод, предложенный Манасеряном, осуществился до конца, Большой Севан исчез бы совершенно, а Малый съежился бы в крохотное озерко, и от Норатусского мыса до Артанишского можно было бы пройти посуху напрямик. Но теперь, к счастью, эти два мыса никогда не соединятся. Может быть, со временем даже отодвинутся, если озеро постепенно вернет себе часть утраченного запаса. Но еще долго, выйдя из локатора, метеорологи, привычно щурясь, будут наблюдать одну и ту же картину — тонущий в дымке Артанишский мыс и синеющие над ним два прибрежных хребта — Солнечный и Севанский. А над хребтами, как обычно, будут плыть облака.

Суперметеотрон строится на южном берегу Севана, на всхолмленном плоскогорье, вдали от шоссе, и, чтобы добраться до него, надо преодолеть на машине многокилометровую полосу каменистого грунта, пьяно виляющую по пересеченной местности, ломающуюся капризными зигзагами, целиком состоящую из пробитых грузовиками ухабов и ям. Но на дорогу Алексей Скарбеев, руководитель группы метеотрона, выпускник Казанского авиационного института, не жалуется. Он больше негодует на нехватку времени. Неделями не возвращается на базу экспедиции, предпочитая ночевать на стройплощадке в маленьком домике, предназначенном для пульта и аппаратуры управления метеотроном. А в последний месяц совсем переселился туда. Вместе с ним и два механика, приехавшие из Казани, — специалисты по авиационным двигателям. Работа идет с рассвета до темноты...

Силуэт метеотрона высится на фоне близких, оконтуренных голубоватым снегом вершин Гегамского хребта. Пожалуй, метеотрон можно было бы сравнить с космическим кораблем, если представить корабль, у которого реактивные двигатели расположены перпендикулярно направлению движения, а реактивная струя бьет прямо в небо, так что он, по идее, должен улетать не к звездам, а устремляться в глубь земли.

Первым «метеотроном», как известно, был пожар, образовавший над собой кучево-дождевое облако, — подобные пожары, специально зажигаемые аборигенами для вызывания дождя, неоднократно наблюдали в Африке, в долине Конго, европейские метеорологи. Своеобразным «пожаром» был и метеотрон известного французского «активщика» профессора Дессана. Он состоял из ста форсунок, работавших на жидком топливе и развивавших тепловую мощность в 700 тысяч киловатт.

В метеотроне, который монтируется на Севане, пламя бушует в камерах сгорания шести могучих реактивных двигателей, отлетавших свой век на Ту-104. Сейчас они «прикованы» к земле, расположены шестилучевой звездой на горизонтальной площадке, закреплены на залитых в бетон опорах — каждая пара друг против друга, строго по оси. Шесть реактивных струй, бьющих одновременно в центр шестиугольника, развернуты на 90 градусов по вертикали и слиты воедино в форсажной башне десятиметровой высоты. Проектная мощность вертикального воздушного потока, извергаемого суперметеотроном со скоростью 570 метров в секунду и раскаленного до 1100 градусов, равна 1 миллиону 127 тысячам киловатт. Цифра серьезная, если вспомнить, что это мощность двух довоенных Днепрогэсов. И в то же время незначительная, если учесть, что, по расчетам академика Е. К. Федорова, энергия, затрачиваемая природой на создание кучево-дождевого облака средних размеров, эквивалентна энергии атомной бомбы.

А ученые как раз и собираются творить при помощи метеотрона кучево-дождевые облака и обрушивать на Севан ливневые осадки, и миллионом киловатт тут, разумеется, не обойдешься. И вообще, «эффект метеотрона» возможен лишь благодаря одному из свойств, или, вернее, состояний атмосферы, которое исследователи называют неустойчивой стратификацией. Это означает понятие о равномерном и неуклонном понижении температуры воздуха по мере удаления от земли. Воздух, прогретый у земли солнцем или искусственным источником тепла, приобретает положительную плавучесть и устремляется вверх, проникая во все более холодные и менее плотные слои атмосферы. При этом его плавучесть (или выталкивающая сила — по закону Архимеда) непрерывно увеличивается. А соответственно возрастает и скорость подъема, достигая зачастую нескольких десятков метров в секунду. Так создаются восходящие потоки воздуха, способствующие образованию кучевых облаков и накоплению в них влаги, выпадающей в виде осадков.

Высокоскоростная тысячеградусная реактивная струя суперметеотрона даст таким образом только начальный, хоть и довольно мощный, импульс — прогреет воздух над метеотроном и подтолкнет его к слоям с более низкими температурами. Дальше (точнее, выше) процесс пройдет самостоятельно — за счет «дремлющей» в атмосфере энергии неустойчивости, запас которой колоссален.

...Петров был прав: никуда они не делись, стояли там, где их поставили, — три управляемых по радио аэрозольных генератора и антенна. И выглядели против ожидания вполне прилично.

— По технической единице на брата, — сказал Петров, ставя на землю чемоданчик с инструментом. — Люба, тебе антенна.

За полчаса они проверили радиосхемы блоков управления, подтянули ослабшие кое-где тросовые растяжки, очистили от снега стойки, кронштейны и диски пироэле-ментов. Первым закончил работу Канчоян; он уже закуривал, присев на камень, когда внезапный порыв ветра задул огонек спички. Петя поднял глаза и зажмурился.

На вершину горы Ератумбер в зловещем безмолвии наползало огромное облако, ослепительно белое, бурно растущее и набухающее у основания свинцовой чернотой. От клубящейся облачной массы отрывались лохматые хлопья и проносились над горой, гоня скользящие, жестким холодом обдающие тени.

Метеорологи заторопились, собирая инструменты и напряженно вслушиваясь в посвист ветра, стараясь уловить в нем далекий вертолетный треск, — судя по времени, вертолет уже должен был возвращаться, чтобы снять их с вершины. Вскоре они услышали его и почти тотчас же увидели: Ми-8 на предельной скорости шел к вершине Ератумбера.

Пилоты выжали из двигателя все, и вертолет не опускался, а буквально камнем падал на вершину. Но по горе уже гуляла вихрями поземка и, извиваясь на ветру, ползли щупальца тумана...

Метеорологи стояли тесной кучкой, даже не пытаясь укрыться от осатаневших, хлещущих по лицу снежных зарядов. Что-что, а это они знали достоверно: спрятаться на вершине некуда — нет здесь ни кустика, ни деревца, ни приличной скалы, ни мало-мальски сносной ямы, в которой можно поместиться вчетвером. Сами они выбирали эту вершину, совершенно лысую, чтобы весь снег сметало ветром, чтобы спокойно мог садиться вертолет, не поломав шасси о занесенный снегом камень. И потому теперь не суетились, стояли там, где захватила их метель, — в центре покатой во все стороны площадки. Двое в тяжелых меховых костюмах, Копченов и Петров, как могли прикрывали собой Канчояна и Любу.

Вертолет сделал еще заход, еще — и опять промахнулся. После того как он в четвертый раз прогрохотал в буране и снова не нашел земли, до сих пор молчавший Копченов сказал Петрову:

— Может быть, пойдем? Ты говорил, здесь где-то есть метеостанция.

— Есть. Километров пять. Но это ведь по карте. А по горам не меньше двадцати. Если на всем пути буран — сам понимаешь... Ну а потом...

— А что потом?

— Мы уйдем, а они приземлятся... Замучаются искать.

В пятый раз вертолет пролетел совсем близко — они увидели его и закричали, хотя знали, что никто не услышит. Темным бесформенным пятном он проплыл мимо них за метельной завесой и улетел, похоже, насовсем.

— Надо идти, — сказал Копченов.

Петров пожал плечами:

— Я как народ....

Люба молчала, растирая варежкой деревенеющие щеки. Канчоян сидел, съежившись, на корточках.

Резким рывком Копченов поднял Канчояна на ноги, встряхнул и, как рассказывал потом смущенный Петя, «сунул» к себе за пазуху. Петров тоже расстегнул меховую куртку и крепко запеленал ее полами замерзшую, еле державшуюся на ногах Любу.

Вопрос решился сам собой — всем было ясно, что ни Люба, ни Канчоян идти не могут. Теперь им оставалось только ждать, уповая на смелость и мастерство вертолетчиков.

Позже им рассказали, что, отчаявшись пробиться сверху, пилоты увели машину чуть ли не к самому подножию горы и погнали ее вверх по склону на минимально допустимой высоте, чтобы не потерять из виду землю. Это была последняя попытка, после которой независимо от результата пришлось бы спешно возвращаться на аэродром — кончалось горючее. Где-то на середине склона вертолет врезался в нижнюю кромку облака и прорвался-таки к вершине.

...Вертолет повис в трех метрах; от земли, и кто-то выбросил наружу длинный веревочный штормтрап, тут же завившийся по ветру. В темном проеме распахнувшегося люка мелькнула красная нейлоновая куртка — Галина что-то кричала и отчаянно махала руками.

Л. Филимонов, наш спец. корр.

Просмотров: 6896