Излечение в Амбатубе

01 апреля 1979 года, 00:00

Излечение в Амбатубе

Смерть пришла в страну бара

Легенды бара — единственного мальгашского племени, название которого, как сообщают справочники, не поддается ни переводу, ни объяснению,— утверждают, что некогда их предки жили в Африке, а затем переселились на Мадагаскар и обосновались в районе Тулеара. На континенте они были кочевниками. И здесь, на Мадагаскаре, в отличие от всех других оседлых или полуоседлых мальгашских племен бара остались кочевниками.

На африканском языке суахили, которого не могли не знать эти люди, жившие раньше на материке, внутренняя часть любой страны именуется «бара». Может быть, слово «бара» значит «жители внутренних районов»? Ведь живут они в центре острова.

Когда я высказал эту догадку моим мальгашским попутчикам, доктор Ралаймунгу устало проворчал:

— Не отвлекайтесь лучше от дороги, а то проскочим поворот. Вскоре за Ихуси должна быть тропа, ведущая в Андриабе. Она-то нам и нужна.

В Андриабе, в земле племени бара, живет знакомый Ралаймунгу знахарь, и с ним доктор обещал меня познакомить.

— Это не колдун в обычном понимании слова,— говорил Ралаймунгу,— а подлинный знаток народной медицины.

Поворот мы не проскочили, тропу нашли, но в хижине нас встретил только старший сын знахаря.

— Отец еще до рассвета уехал в деревню Амбатубе, — объяснил он. — Это недалеко от Бетруки. Там заболело несколько жителей, и местный колдун объявил, что во всем виноваты хелу. Отца вызвали успокоить людей.

До Бетруки еще сто тридцать километров по утопающей в пыли дороге...

— Если вы хотите увидать знахаря за настоящей работой, вам повезло,— говорит Ралаймунгу. — Несколько больных плюс хелу — будет серьезное действо. Надо ехать...

— Кто такие хелу?

— Хелу... хелу, — не то задумчиво, не то растерянно повторяет Ралаймунгу и смотрит на нашего спутника Лиуну. — По-моему, это какие-то духи, в которых верят только бара.

— Я не очень знаком с верованиями бара,— говорит Лиуна,— очень уж они отличаются от других мальгашей. Помню только, что хелу живут среди корней деревьев и могут быть плохими и хорошими. Плохие хелу насылают болезни и смерть на людей. Это означает, что хелу недовольны людьми и не хотят, чтобы те впредь жили рядом с ними. Тогда бара снимаются с насиженных мест, бросают деревни и вместе со скотом переселяются на новое место.

— Теперь ясно, почему парень сказал, что «отца вызвали успокоить людей»,— говорит доктор. — Очевидно, бара решили уходить, и знахаря попросили уговорить их не поступать так...

— Неужели для этого не нашлось никого поближе? — удивился Лиуна.

— Вот именно, — говорю я. — И почему сын знахаря упомянул о каком-то еще другом колдуне?

— Неужели вы никогда не слышали о том, как в районную больницу для консультаций иногда вызывают столичное светило? — улыбается доктор. — Я познакомлю вас со знахарем, который не только прекрасно знает всякие травы, но несколько месяцев провел в больнице, изучая современные препараты. У него огромный авторитет, далеко выходящий за пределы округа Ихуси. Наверное, именно поэтому его и вызвали в Бетруку.

— Как его зовут? — спросил Лиуна.

— Имя знахаря никогда не произносят, чтобы не оскорбить духов, которым он служит. Говорят просто «омбиаси» или «мпиаси», что примерно значит «добродетельный человек».

Излечение в Амбатубе

Мы отстали от знахаря часа на три-четыре и, приехав в Амбатубе, увидели, что деревенская площадь полна народу, а врачеватель уже занят делом. Попросив остановить машину поодаль и запретив нам выходить наружу, Ралаймунгу направился к толпе. Было видно, как он дружески пожал знахарю руку, перекинулся с ним несколькими фразами.

— Можете выходить, угрозы инфекции нет, — сказал он, вернувшись. — Массовое отравление испорченным мясом. Пятерых он уже привел в чувство, шестого врачует. Вскоре должны принести еще троих человек. Они заболели у пастухов на пастбище, туда нельзя проехать на машине. Знахарь разрешил смотреть, но просил не путаться под ногами.

Толпа безмолвно расступилась перед нами, и мы прошли на площадь, посреди которой на шкуре зебу лежал обнаженный мужчина. Знахарь — человек лет пятидесяти, одетый, к моему удивлению, в европейский костюм, который прикрывала белоснежная мальгашская накидка ламба,— сидя на корточках, что-то шептал больному, плавно двигая руками с растопыренными пальцами над его головой.

Вдруг знахарь, вскрикнув, отпрянул назад. По телу больного пробежали сильные конвульсии. Больного вырвало. Судороги потрясали его худое тело.

Подбежали двое юношей, помощники врачевателя. Один из них начал делать больному промывание кишечника, другой подал знахарю деревянный сосуд. Отпив немного из него, знахарь вернул сосуд парню. Тот поднял валявшийся на шкуре рог, засунул его узким концом в рот больному, а в широкий начал медленно капать темно-зеленую жидкость.

— Думаю, вам не надо объяснять происходящее,— наклонившись ко мне, прошептал из-за спины Ралаймунгу. — Знахарь действует точно так же, как поступил бы на его месте любой врач: промывает кишечник и вводит через рот настой трав, который вызывает рвоту и очищает желудок. Только в добавление ко всему, он еще применяет и гипноз, заставляя больного очень сильно сокращать мышцы живота, с тем чтобы поскорее избавиться от отравы. Затем с помощью внушения он возвращает пациента в состояние полного покоя, и все начинается сначала. Как видите, в его обиходе очень мало экзотических средств. Разве что несколько артистических жестов «на публику», рог...

Тревожный гул неожиданно пронесся по толпе. Люди расступились, и на площадку на носилках внесли еще трех отравившихся. «Они умерли! Они умерли!» — запричитали женщины, вырывая клочья волос.

Ралаймунгу и знахарь почти одновременно рванулись к носилкам. Доктор, на ходу вынув из кармана стетоскоп, начал поочередно прикладывать его к сердцу больных. Знахарь лишь окинул их взглядом, слегка наклонившись. Потом вернулся к лежавшему посередине и приложил указательный и средний палец к его вискам.

— Те двое, справа, действительно скончались,— сказал Ралаймунгу.

— Только средний,— возразил знахарь, вдруг перейдя на французский. — Сделай лежащему слева укол, если есть что-нибудь стимулирующее работу сердца. Об остальном не беспокойся.

Пока Лиуна бегал за докторским саквояжем, знахарь приказал своим помощникам расстелить вторую шкуру и принялся за юношу, которого Ралаймунгу счел мертвым. Он начал с того, что положил ему на грудь большую плоскую раковину, наполненную каким-то красным порошком, и поджег ею. Едкий желтый дым почти тотчас же окутал и знахаря, и его пациента, но, подойдя поближе, я увидел, что врачеватель начал делать искусственное дыхание. Лиуне и Ралаймунгу понадобилось пять минут, чтобы организовать укол. Доктор, наклонившись к больному, начал делать инъекцию. Из уст его вырвалось удивленное восклицание: «Он, кажется, действительно дышит».

— Сделай укол и второму, — попросил знахарь опять по-французски и, убрав раковину, начал сильно мять живот больному, втирая в кожу какую-то вязкую прозрачную мазь.

Вдруг он прекратил массаж и вновь приложил два пальца к вискам больного.

— Ралаймунгу,— с тревогой в голосе позвал он. — Сердце сдает. Ему бы продержаться еще с полчаса, пока я вызову рвоту.

— Сделаю еще один укол,— массируя парню грудную клетку, подтвердил Ралаймунгу. — Больше ничем не поможешь.

— Вспрысни камфару, ничего больше не надо,— махнул рукой знахарь. — Другие лекарства только помешают мне. Э-э, если бы его принесли первым... А сейчас я слишком устал...

— Попробуй все-таки, — сказал Ралаймунгу.

— Да, ничего не остается, — вздохнул знахарь и, перейдя с французского на мальгашский, властно приказал: — Все — десять шагов назад! И ни звука, ни вздоха. Тот, кто скажет слово, станет убийцей больного.

Покорно и беззвучно толпа отступила назад. Помощники знахаря стали делать промывание желудка, а сам он ушел в соседнюю хижину и вышел оттуда минут через десять — в дамбе, обернутой вокруг бедер. Белая повязка туго перетягивала его лоб.

— Хадридридридндрна! — воскликнул он.

Толпа, и без того хранившая молчание, замерла. Было видно, как люди сдерживают дыхание и боятся даже шелохнуться.

Знахарь проверил биение пульса на висках у юноши, взял его руки в свои и замер. Шесть, семь минут... Знахарь освобождает свои руки и, впившись взглядом в закрытые глаза юноши, начинает двигать пальцами перед его лицом. Восемь, десять минут... Пальцы двигаются в разных направлениях, иногда знахарь меняет положение рук, но при этом видно, что он все время пытается удержать кисти под одним углом к голове больного. Десять минут... Знахарь вскакивает, с силой ударяет юношу в область сердца, громовым голосом выкрикивает несколько фраз и вновь садится на корточки перед больным.

Глаза его широко раскрыты, мускулы лица напряжены до предела, и крупные капли пота, катящиеся по лбу, все чаще и чаще падают на неподвижное тело умирающего. Четырнадцать, пятнадцать минут... Удар по сердцу, властный окрик, и вновь напряженное волевое усилие. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать минут... Удар, окрик. Девятнадцать, двадцать... Теперь удары следуют все чаще и чаще, а окрики делаются все более громкими и яростными. Я еле сдерживаюсь, чтобы не спросить Ралаймунгу, что означают выкрикиваемые слова.

Тридцать четыре, тридцать пять минут... Знахарь выкрикивает новое слово, и первая конвульсия пробегает по телу юноши. Знахаря бьет мелкой дрожью, и кажется, что эта дрожь, передаваясь юноше, усиливается, заставляет тело извиваться в судорожных движениях. Тридцать шесть, тридцать семь минут... У больного начинается рвота. Он открывает глаза.

— Все, — говорит доктор Ралаймунгу. — Теперь знахарь не даст ему умереть. А я вне больницы, без необходимых лекарств и приспособлений — здесь, под баобабами, этого сделать не смог бы.

Помощники знахаря прилаживают рог ко рту больного, промывают кишечник и поджигают какой-то порошок, которым принимаются окуривать юношу. Он даже слегка улыбается им.

Знахарь, сорвав повязку с головы, вытирает ею пот и устало идет к хижине.

— Пусть отдохнет, — говорит Ралаймунгу. — А ты, Лиуна, приготовь-ка лучше обед в машине. Когда знахарь отдохнет, пригласим его перекусить.

— Что же все-таки случилось в деревне? — спрашиваю Ралаймунгу.

— Отравились, значит, на пастбище девять мужчин, которые присматривали за скотом. Узнав об этом, местный колдун-мпамарика, которого все здесь недолюбливают, заявил, что в ночь перед тем, как случилось несчастье, он встретил под деревом хелу, которые сказали ему: «Род, к которому принадлежат отравившиеся мужчины, должен покинуть деревню».

— А ему-то это зачем?

— Прямой смысл. Живут в Амбатубе всего два рода: тот, который постигло несчастье, и тот, к которому принадлежит сам мпамарика. Пастбища здесь небогатые, водопоев мало. Поэтому избавиться от доброй половины населения деревни и заполучить их земли остающемуся роду — прямой резон...

— Неужели они уйдут?

— В хелу здесь верят, их боятся, и похоже на то, что половина деревни готовится сняться с места.

— В чем же тогда будет заключаться миссия омбиаси? И кто попросил его уладить дело?

— Обо всем происшедшем узнали местные власти, которые хотят помешать переселению. Когда речь идет о хелу, применять административные меры они не считают возможным. Поэтому и обратились к авторитетному омбиаси. Ну а что он придумает, спросим у него.

Тромба

Однако знахарь оказался немногословным и за обедом лишь обронил: «Вечером проведем тромбу». Он съел две банки консервированного компота, сказал, что ни пить пиво, ни есть мясо ему сегодня нельзя, загадочной улыбкой ответил на предположение доктора о том, что отравление мясом, возможно, совсем не случайно, если принять во внимание стремление местного колдуна отдать своему роду все водопои и пастбища. «Я очень устал и должен отдохнуть перед тромбой», — сказал он, и, поблагодарив, удалился.

Прилегли отдохнуть в машине и мы.

Тромба?.. Несколько раз я встречал в литературе и слышал в разговоре с мальгашами этот термин, который по своему значению скорее всего близок к понятию «коллективный транс», «массовая истерия». В анналах истории острова разбросаны многочисленные свидетельства самых разнообразных проявлений тромбы, отмечавшихся у многих мальгашских племен, а вне Мадагаскара известных лишь у индонезийцев. Обычно тромба — это спиритический сеанс на мальгашский манер, во время которого оккультных дел мастер «общается» на виду у всех соплеменников с кем-нибудь из знатных предков.

Предок, как правило, предсказывает будущее всему роду или даже племени. Умело используя приемы массового гипноза и играя на религиозном фанатизме присутствующих, организатор тромбы вводит их в состояние коллективного транса. В племенах сакалава и бара сеансы тромбы проводили среди воинов, чтобы снять нервное напряжение перед боем и внушить им уверенность в победе и бессмертии. Бывали случаи, когда знахари на тромбах избавляли от недуга заикавшихся и парализованных детей.

...Я задремал и проспал, наверное, долго, потому что, когда гулкие зловещие звуки барабана разбудили меня, яркая луна успела занять место высоко в небе.

По опустевшим улицам мы, ориентируясь на гул тамтамов, поспешили за околицу, к баобабам, где собрались все жители деревни. В углублении, вырытом среди пыльной площадки, пылал огромный костер. Его отблеск, выходящий как бы из-под земли, эффектно выхватывал из темноты полуобнаженные фигуры приплясывающих людей.

Странное дело: сколько раз я ни присутствовал на таких действах, как бы холодно и рассудочно ни наблюдал сам за собой, атмосфера коллективного транса, царящая в толпе у костра, рано или поздно передавалась и мне. Естественно, среди участников тромбы я, наверное, единственный не верил в предстоящее свидание с предками — разана. Но неумолимо ритмично ухали невидимые за ярким светом костра тамтамы, истерически взвизгивая, извивались над огненной ямой женщины. Самозабвенно прыгали через нее мужчины, и какой-то дурман овладевал мною. Не прошло и получаса, а нервы мои были уже напряжены до предела.

Внезапно стихли тамтамы, умерили пыл танцующие, и на площадке перед костром появилась женщина средних лет в тростниковой юбке, длинные распущенные волосы закрывали грудь и плечи, вымазанные пеплом. Низко наклонив голову, широко раскрыв глаза; она начала с легкостью птицы виться вокруг огня. Иногда она останавливалась, вырывала клок волос и, вытянув руки, прыгала к костру, словно сама желая броситься в огонь. Но когда желтые языки уже были готовы коснуться ее, резко ухали барабаны, и женщина, отпрянув, вновь пускалась кружиться вокруг костра.

— Это мать юноши, что умер сегодня, — шепнул мне на ухо доктор Ралаймунгу. — Своим танцем она говорит, что злой дух, который забрал ее сына, теперь вселился и в нее, желает и ее смерти. Значит, хелу по-прежнему хотят ухода из селения.

Женщина вновь подбегает вплотную к костру, но, когда барабаны предупредительно ухают, не отпрыгивает назад, а падает на землю. Огонь уже взбирается по ее тростниковой юбке... В этот момент возник из темноты омбиаси, закутанный в белоснежную ламбу. Он воздевает обе руки над женщиной. Желтые языки, взбирающиеся по одежде потерявшей сознание матери, внезапно делаются ярко-зелеными, густой белый дым обволакивает и женщину, и склонившегося над нею омбиаси.

Когда дым рассеивается, колдуна на площадке уже нет. Женщина медленно встает, несколько минут стоит неподвижно, а затем, как бы стряхнув с себя горе и усталость, начинает новый танец и... снова падает в конвульсиях.

Несколько соплеменниц, подбежав к ней, пытались удержать несчастную. Минут пятнадцать продолжалась их борьба. Внезапно поднявшись, мать с силой, свойственной лишь людям, находящимся в невменяемом состоянии, бросилась к толпе и начала тащить на площадку тех, кто пританцовывал на месте. Они подбегали к костру и, как бы принимая у женщины эстафету, изгибались всем телом и подпрыгивали.

Умолкли тамтамы, и тихая, щемящая сердце мелодия гитары-валихи полилась из темноты. Толпа замолкла, ее внимание обратилось к женщинам, бившимся в конвульсиях у костра. Бамбуковые струны валихи выли все жалобнее и громче, нагнетая атмосферу истерии.

Но вновь возник у костра омбиаси. И легко, быстро изменил настроение всех присутствующих, громовым голосом произнеся несколько фраз. Поочередно подходя к катающимся по земле женщинам, омбиаси бесцеремонно поднимал их, слегка встряхивал и ставил на ноги. Положив левую руку на голову женщине, он начинал быстро водить растопыренными пальцами перед ее глазами, что-то тихо приговаривая. Через две-три минуты женщина успокаивалась и столбом застывала на площадке. Тогда омбиаси оставлял ее и переходил к следующей.

— Если взглянуть на происходящее глазами современной медицины, можно сказать, что мы с вами находимся на сеансе массового императивного внушения, — шепнул мне доктор. — Омбиаси ввергает только что бесновавшихся в истерическом припадке женщин в гипнотическое состояние. Это очень действенное лечебное средство, бывает, оно сразу исцеляет больного. А тут омбиаси добивается изменения суеверного настроения этих женщин — ближайших родственниц отравившегося юноши. От имени их почитаемого предка он говорит им, что хелу изменили свое решение, что людям не надо уходить из деревни на новое место. Делается все это очень эффектно, на глазах у публики, которая имеет возможность видеть, какую силу над духами имеет омбиаси. Поэтому, когда женщины придут в себя и поведают всем явившуюся им «волю духов», уже никто не поставит под сомнение их слова.

— А местный колдун, его родственники, распустившие слух о встрече с хелу?

— Тем более! — уверенно сказал Ралаймунгу. — Мпамарика здешний — низкоразрядный колдун, для которого все происшедшее полно загадок и мистики куда больше, чем для остальных. Я наблюдал за ним. Он впал в транс раньше других и не проявил никаких признаков «оппозиции»...

Сергей Кулик

Тананариве — Москва

Просмотров: 4160