Флаговый корабль

Флаговый корабль

В редкое для конца ноября солнечное утро на польском побережье Балтийского моря я испытывал странное чувство: для меня образ Гданьска складывался пока из судоверфи, улицы Длуги-Тарг в старом городе и ивового дерева на ночном ветру. Старую улицу я еще не видел — только представлял ее по восторженному рассказу моей польской колежанки Цецилии Пашек из журнала «Разем». Устроившись в гостинице, я пошел бродить под дождем в темноте и недалеко, на повороте к пляжу, наткнулся на иву: ветер с моря собирал ее ветви в тугой шелестящий пучок. А судоверфь... Мы приехали из Варшавы поздно вечером и теперь, прямо с утра, неслись на Гданьский судостроительный завод. Мне хотелось остановить машину, найти Длуги-Тарг, потолкаться среди людей, всмотреться в лица и только потом, дойдя до цели своими ногами, приступить к делу. Может, поэтому встречу с гигантской металлической верфью хотелось немного отдалить...

Стоило нам подъехать и выйти к открытым воротам судоверфи, как Цецилию словно сдуло лавиной гулкого эха, доносящегося откуда-то из глубины, где клокотали знакомой мне дрожью корабельные корпуса. Постояв немного перед воротами, над которыми серебрились латинские буквы «STOCZNIA GDANSKA im LENINA», я вслед за Цецилией вошел в бюро пропусков.

Облокотившись на стену, она с каким-то изяществом лепетала по телефону, при этом, казалось, слегка пританцовывала на месте. Шляпка вельветовая, в глазах застенчивое ожидание, брюки сафари, светлые волосы, разметавшиеся по плечам... Повесила трубку, заглянула в записную книжку и снова потянулась к аппарату. Цецилия делала своими звонками великое дело — как дипломат добивается права на въезд. Говорила она с тем обаянием в голосе, которое и на расстоянии подкупает, а рука на том конце провода того и гляди тянется к кнопке, чтобы открыть все двери.

Флаговый корабль

Вскоре появился молодой человек. Пока он не увидел Цецилию, шел, ровно неся свой торс, но, заметив ее, улыбнулся и, галантно изогнувшись, пропустил вперед. И только на улице, когда она обратила его внимание на меня, представился:

— Марек Млодинский. Рад вам, но должен заметить, что приехали вы в самые горячие для верфи дни.

Цецилия на ходу шепнула, что Марек — заместитель председателя заводского комитета Союза социалистической польской молодежи. Я ждал объяснений насчет горячих дней. Мы шли навстречу шуму, Цецилия переводила слова Марека:

— ...Шестого ноября тысяча девятьсот сорок восьмого года мы спустили на воду первое судно «Солдек», названное так в честь одного из строителей Гданьской судоверфи. Тогда он был рабочим, позже стал директором. Вот именно сейчас идут дни празднования тридцатилетия этого события.

— А где сейчас Солдек?

— В плавании.

В разговоре мы и не заметили, как объединили живого Солдека и судно в одно целое. Но Марек продолжал:

— В том же сорок восьмом со стапеля спустили «Рабочее единство»... Прошу вас сюда.

Уже в передней его кабинета Цецилия бросилась к парню, который ожидал Марека с какими-то бумагами.

— Сколько вам лет? — послышался ее вопрос. — Как зовут? Виктор? Вы женаты?.. Ах у вас двое детей и вы корпусник?..

На помощь парню подоспел Млодинский:

— И у меня тоже двое детей, жена, и я молод.

Марек пригласил нас к себе.

За длинным столом сидели двое, один из них в рабочей одежде, с чертежами, похожий на человека, только что вышедшего из горячего цеха. В другом цепкий взгляд моей переводчицы угадал журналиста... Коллега из ГДР, к его профессиональной чести, ни на секунду не отвлекся от своего собеседника. На столе покоился кофр, из которого торчали объективы диаметром с пушечный ствол, а сам журналист сидел, погрузившись в блокнот.

Нам ничего не оставалось, как занять места у другого конца стола.

— Наш Лешек Гурский, инженер-механик, шеф патронажа, — говорил Марек, глядя на меня. — По-вашему, шеф шефства молодежи. Он занимается координацией работы молодых судостроителей на всей верфи.

— Разговор сейчас идет о «Даре Млодзежи» — «Даре Молодежи», — сообщила Цецилия.

В воздухе кабинета действительно витали цифры: длина фрегата с бушпритом— 105,4 метра, ширина—14, площадь парусов — 2800 квадратных метров, высота мачт — фока, грота, бизани... И еще множество данных.

Сухие цифры?! Конечно, но не для того, кто когда-либо встречал возвращающийся в свой порт парусник, видел, как слившиеся на горизонте с цветом неба паруса постепенно превращаются в облака, нанизанные на строгие колонны мачт, и над птицеобразным корпусом корабля где-то там, на высоте, трепещет мечта.

Флаговый корабль

Но если тебя хоть раз притянул стоящий у причала с подобранными парусами корабль, то при одном упоминании пятидесятиметровой высоты мачт ты представишь чистый океанский ветер, пение парусов. Тогда эти услышанные или прочитанные цифры снова превратятся в летящие образы предков нынешних кораблей, рядом с которыми любое современное судно кажется неуклюжей громадиной, а танкеры, глубоко скрывающие свои тела с нефтью в воде, просто чудовищами, чужаками. И тот, кто хоть раз испытал чувство, когда судно другой страны в открытом море первым приветствует твой парусник, знает, что от трех продолжительных гудков вдруг вырастает борода, высыхает во рту, а к горлу подступает ком.

Именно сейчас, сидя с Млодинским, я вспомнил, как однажды в одесский порт входил наш трехмачтовый «Товарищ». Люди торопились, стекались с верхних улиц вниз к порту, завороженные, замедляли шаг и, сами того не замечая, застывали на месте...

Вспомнил я и те дни, когда в Ленинграде стоял учебный барк «Крузенштерн». Мы с другом шли далеко от Невы, и прохожие нас спросили: «Вы не знаете, где «Крузенштерн»?» — «У моста Лейтенанта Шмидта», — ответил мой ленинградский товарищ, и они сорвались с места. «Подождите, — кричал он им вслед, — можете доехать на троллейбусе, вот остановка». Но люди уже неслись сломя голову и ничего не слышали. А я представил, как они еще на подходе увидят в небе сначала перекрестия мачт, а потом и темное орлиное тело корпуса...

— Что-то Лешек слишком увлекся, — заметил Марек, — он забыл, кажется, о своих делах, а их на сегодня у него немало...

Наверное, то было деликатное предупреждение, что времени на нас у Гурского почти не остается. И я, видя, как обеспокоилась этим заявлением Цецилия, был ей особенно благодарен за утренний сюрприз.

Сегодня в пять утра она позвонила в номер и подняла меня: «Нам пора». Еще затемно мы неслись по бесконечно длинной улице «Труймяста» — Трехградья, а я, предполагая, что так и надо и мы едем на судоверфь, пытался понять, какой же город мы проезжаем — Гданьск, Сопот или Гдыню. Но, расположив их в уме на побережье по движению машины, понял: мы едем в обратном от Гданьска направлении. Машина остановилась на набережной — каменной, ровной как стол площади, выступающей в море. Небо только-только приоткрывалось. Сначала я увидел посреди свободного пространства гранитный памятник Джозефу Конраду (Коженевскому, как не забывают добавлять в Польше), стоящий лицом к городу. А потом, недалеко у причальной стены, — трехмачтовый учебный парусник «Дар Поможа». Значит мы в Гдыне.

Цецилия Пашек была права: прежде чем встретиться с Гданьской судоверфью, с главным конструктором «Дара Молодежи» — наследника «Дара Поможа», — надо было обязательно побывать здесь.

— Ведь как все началось... — говорил Марек, отсаживая нас уже к своему столу. — Летом прошлого года руководители ССПМ в Трехградье объявили о желании молодежи построить новое учебное парусное судно для курсантов Высшей морской школы. Кстати, в то же время — в Дни моря — женщина-капитан Кристина Хойновская-Лискевич, совершившая одиночное кругосветное путешествие на яхте «Мазурек», получила за свой подвиг Командорский Крест ордена Возрождения Польши. Уже на следующий день после объявления призыва в воеводском комитете ССПМ раздались телефонные звонки, пришли первые заявки, деньги от студентов, школьников, частных лиц... Моряки «Польских океанических линий» прислали 37 тысяч злотых, команда «Дара Поможа» — чек на 10 тысяч, преподаватели Высшей морской школы — тысячу... Деньги стали поступать со всей страны: десять, двадцать, сто злотых, кто сколько может. Пенсионерка из Силезии прислала перевод на 96 злотых 40 грошей, а через несколько дней, чтобы было «кругло», дослала еще 3 злотых 60 грошей. Поступили и официальные обязательства молодежных организаций переводить средства на счет строительства судна — деньги, отработанные сверхурочно...

— Вам надо рассказать, как покупали «Дар Поможа» в тридцатом году, — неожиданно вступил в разговор Лешек Гурский, освободившись от своего собеседника. — Ведь приобретали судно на деньги, собранные жителями Поможа, то есть людьми Приморья. Дар — это подарок, — объяснял он, улыбаясь Цецилии, как свой своему. — Сохранились документы, например, письмо старосты одного села в комитет, который собирал тогда деньги. Двадцать злотых от всего села, всего двадцать... Деньги-то, видимо, были из-под сердца.

Лешек подошел легко и заговорил просто.

— Вы хотите узнать, откуда я так хорошо знаю русский? — вдруг спросил он меня. — Вижу, что этот вопрос вас сейчас мучает...

Он был прав. Рано или поздно я спросил бы его об этом. Уж больно бойко владел Лешек русской речью.

— Много судов я сдавал вашим капитанам. Вы представляете, что такое сдача корабля заказчику? Так вот, если вернуться к разговору о «Даре Молодежи», то в нашем случае дело не только в деньгах, хотя в денежном выражении стоимость этого парусника исчисляется 450 миллионами злотых. Пригодится в строительстве фрегата и искусство гданьских мастеров — резчиков по дереву. А в парусном оснащении и такелаже помогут опытные боцманы и моряки «Дара Поможа». Некоторые наши заводы возьмут на себя изготовление деталей и узлов; к примеру, на юге страны завод фарфора и стекла выделит столовую посуду; ребята из Глогува обещают украсить учебное судно изделиями из меди и бронзы... Правильно я говорю, Марек? Кстати, — спохватился вдруг Гурский, — пани Цецилия говорила мне по телефону, что вы хотите встретиться с Зигмундом Хоренем. — Он опять улыбнулся ей свойской улыбкой: — Пойдемте провожу, заодно покажу вам, что делается у нас на дворе...

Ветер гнал со стороны моря облака, а солнце над всем этим стальным пространством верфи играло в прятки: то медленно уплывало, то снова одаривало прибрежную землю своим светом. И тогда в прохладном воздухе острее чувствовались запахи ржавчины и горелого.

Рядом с застегнутым на все пуговицы осанистым Мареком Млодинским приземистый Лешек казался неуемным мавром: грудь нараспашку, полоскающиеся на ветру полы куртки. Он вращал черными глазами, широко разводил и сводил руки, стараясь хоть чем-то отвлечь Цецилию от окружающего грохота. И если бы на нашем пути вдруг появилась хоть травинка, он упал бы на колени, сорвал для Цецилии, хотя я видел, как он старался все свои чувства скрыть под броней парня «своего в доску». Очевидно, он за всех нас чувствовал некоторую неловкость, что «эта прекрасная девушка из Варшавы» — я пользуюсь его характеристикой — вынуждена слушать пулеметную очередь пневматических молотков, скрежет кранов, а свои золотистые волосы прятать под каской судостроителя... Он шел впереди, вместе с ней, и, желая оправдать свое возбуждение, так не соответствовавшее ее настроению, рассказывал о своих предках, о том, что в его жилах есть доля... туркменской крови. Не знаю, была ли в этом правда, но его рассказ звучал так: «Дед мой как-то принес фазана и кинул в ноги туркменке — возьми, мол, почисть. Сказав так, он увидел ее взгляд на себе и взял в жены...»

Мы подходили к корабельному корпусу, и на слипе, или, говоря по-польски, на «похильне», Лешек рванулся вперед, увлекая нас за собой.

Неизвестный еще корабль выглядел неокрашенной горой, и только на его корпусе то там, то здесь виднелись написанные мелом номера.

— Это строится для вас, — подняв руки в небо, сказал Лешек. — База — плавающий завод, в пять-шесть раз больше тех… — Он уже шел дальше — к судам, сидящим в воде, с именами на неокрашенном металле — «Александр Грязнов», «Иван Бочков». — Это Герои Советского Союза, погибшие в первые дни войны. Вся серия — шестнадцать кораблей-траулеров... После того как государства мира договорились о двухсотмильной зоне, Польша стала строить эти суда. У них на борту будут и глубоководные аппараты и все, что нужно для траулера, чтобы ловить рыбу в открытом море... «Бочков» скоро пойдет на ходовые испытания. Жду не дождусь, я ведь механик, люблю возиться с двигателями и особенно, когда они только начинают работать.

...Странно, что человека не только может вдруг волновать неожиданная встреча со знакомым именем, но и удивлять. В бухтах судоверфи громады судов гордо возвышались над другими голыми корпусами и секциями. Я видел скульпторов: «Зальканса», «Вучетича» и вдруг — выше всех — «Фредерик Шопен». Он, кажется, приписан к эстонскому объединению «Океан» — я встречал его в таллинской бухте... В хаосе кройки металла он напоминал усталого, прошедшего долгими путями моряка, стоящего рядом с юнцами, которых только-только одевают, готовят к первому выходу в море.

— Если пройти по всей территории верфи, дня не хватит, — говорил Лешек и уводил нас дальше, к лабиринтам причалов, бухт, бухточек.

По тихой улице ребята провели нас в стоящее особняком здание, на первом этаже которого в вестибюле стоял большой макет «Дара Молодежи». Белый корпус его с бушпритом, вне воды, был похож на чайку.

Зигмунда Хореня мы не сразу увидели. В нем, как заметила позже моя колежанка, ничего от главного конструктора не было. Худой, небольшого роста, с лицом аскета. Только пронизывающие спокойные глаза следили за нами, а еще точнее — за тем, как мы воспринимаем стоящее перед нами изваяние. Одним словом, за творением мы, все четверо, я бы сказал, не заметили самого творца. Он даже не играл в скромность, стоял рядом с четырехметровым макетом — так, будто не имел к нему никакого отношения.

Мы сравнивали макет с обликом «Дара Поможа», искали новые черты в будущем паруснике, сколько позволяло наше видение... Но когда кто-то вслух заметил, что поскольку макет судна не сидит в воде, то мачты кажутся ниже, пропорции — невыдержанными, подошел Хорень.

— Вы правы, — тихо сказал он, — птица естественнее в воздухе...

На этот раз поговорить нам с ним не удалось, он торопился к себе наверх.

— Договоритесь о встрече потом, — предложил Марек Младинский, — а сейчас пойдем в нашу столовую. Пообедаем!..

На улице Цецилия Пашек призналась мне:

— Я столько слышала, — говорила она, — о «Даре Молодежи» — его рисуют и художники и дети, а старики, просиживая в кафе, не преминут вспомнить о нем, — и представляла архитектора его этаким могучим и романтическим Конрадом...

Вновь мы встретились с Зигмундом Хоренем к концу рабочего дня. Он посадил нас в свой маленький «фиат» и молча повез к себе домой. Мы снова петляли по улицам новостроек, и, к моему сожалению, старая часть города, а тем более улица Длуги-Тарг, оставалась где-то в стороне...

Немного я знал о Зигмунде Хорене... Ему тридцать семь лет. Относится к молодому поколению польских судостроителей. В 1959—1965 годах учился в Гданьском политехническом институте. Яхтсмен. Имеет диплом капитана парусного флота на Балтийском море. Был первым офицером яхты «Отаго» во время кругосветной регаты 1973—1974 годов... И, наконец, он член братства «горномысцев» — тех, кому довелось под парусами обогнуть мыс Горн...

Не успел Зигмунд выдернуть из замка ключ, как маленькая Анна вцепилась в отца, и, пока они, взрослый и малышка, объяснялись в любви, пани Ольга в смущении стояла у дверей. Она отложила вязанье.

— Кофе или чай? — спросила она и лишь потом предложила сесть на диван. Хозяева исчезли в другой комнате, а я стал рассматривать макеты яхт и парусников на книжной полке.

Зигмунд вернулся с какими-то журналами, крупными бронзовыми медалями — очевидно, за «битвы» морские — с барельефом «Отаго».

— Знаете, — как-то виновато сказал он, — нелегко и странно говорить о себе и своем деле, но все же для того, чтобы вы поняли масштабы нашей судоверфи, я хотел бы назвать несколько цифр. Не пугайтесь... Тогда станет ясно, почему Польша имеет возможность заложить на верфи такой океанский парусник. Мы строим суда очень больших водоизмещении, но это не парусники...

Пани Ольга стала накрывать на стол: расставила чашки, открыла коробку со множеством шоколадных бутылочек. Цецилия уже прибилась к маленькой Анне, она, по-моему, была счастлива, что Зигмунд Хорень тоже говорит по-русски.

Пани Ольга хорошо видела, что муж ждет ее. Она налила кофе, села.

— Прошу вас, берите, я понимаю: мужчины не любят сладкого, но в шоколаде ром.

— Наша Гданьская судоверфь, — начал Зигмунд, — за тридцать лет построила восемьсот судов, из них около девяноста процентов для Советского Союза. Шестнадцать тысяч человек в среднем работало, выходит, каждые двадцать человек построили по судну. Дальше: в конструкторском бюро у нас шестьсот человек. Получается, что каждый из них спроектировал в среднем одно судно. Считайте даже уборщиц.

— А вы?

— Я — как они... Десять лет на судоверфи, участвовал во всех проектных работах. Вас, наверное, волнует «Дар Молодежи». Мы не сразу взяли и спроектировали его. Этому тоже предшествовала долгая работа, но в ином направлении. Вы наверняка знаете, что в Польше хорошо развит парусный спорт. Даже судоверфь имеет восемь собственных яхт, пригодных для океанского плавания. Восемь — не говоря уже о гоночных. Так что многие из ребят — и рабочие и проектировщики — прошли настоящую школу паруса. То есть, прежде чем столкнуться со строительством такого океанского фрегата, люди были связаны с парусным делом. Вот все это и подготовило нас к возрождению парусного флота на верфи. Это одна сторона...

Пани Ольга, уловив паузу, наполнила чашки и предложила сладости... А маленькая Анна сидела за столом со взрослыми, выдерживала правила гостеприимства и внимательно слушала отца, будто тот рассказывал именно ей.

— Другая сторона, — продолжал Зигмунд, — Советский Союз наш старый испытанный заказчик. А тут как раз ваши и наши нужды совпали. Мне было поручено подготовить Контрактную документацию на два учебных парусника для Советского Союза... С польской стороны нас консультировал по парусному вооружению бывший капитан «Дара Поможа» Казимеж Юркевич, с советской — ленинградский капитан Александр Анатольевич Чечулин, эрудированнейший человек. Вообще переговоры в Советском Союзе вели опытные люди. А с Чечулиным я познакомился еще раньше — ведь я дипломную работу делал в Ленинграде... А когда начал заниматься проектом парусника, стал чаще ездить в Союз...

— Наши парусники будут идентичны с вашими?

— Да, в основном и главном это так, но какие-то вещи продиктованы самими заказчиками. Например, у вас со времен Петра Первого матросы спят на койках, а у наших моряков гамаки, подвесные лежанки... Идея-то таких учебных парусников в том, чтобы подготовить морские кадры. На современных судах люди настолько удобно живут и работают, что забывают о стихии за бортом, а если попадают в тяжелый шторм или в циклон, часто чувствуют себя беспомощными. Моряк должен пережить неудобства, боль в мышцах, столкнуться, наконец, лицом к лицу с настоящим морем...

— Зигмунд, ведь фрегату «Дар Поможа» всего шестьдесят девять лет, он мог бы, наверное, ходить и ходить? — спросил я. — Сегодня мы подъезжали к нему. В его прекрасных древних линиях мы не почувствовали и намека на старость.

— И вы попали внутрь?

— Нет, — за меня ответила Цецилия, — было очень рано, а в иллюминаторах темно.

— Вы верно понимаете. Секрет парусника — это вечно свежие и чистые линии... Конечно, «Дар Поможа» мог бы еще походить, но его плавание ограничено предписаниями «Охраны моря». Что же касается нашего проекта, то мы хотели создать современный фрегат старого стиля. Сохранить красоту... Ведь парусное судно — флаговое судьи. В другие страны оно идет в ранге посла, и на них наносят визиты государственные деятели.

Смею заверить вас, «Дар Молодежи» будет судном безвредным. На его борту спроектирована станция биологической очистки: мусор, отбросы не пойдут на ветер, в море, а попадут в печь сжигания, так же, как за борт уйдет очищенная вода... Пусть курсанты после получения дипломов пойдут работать на большие суда с сильными двигателями, но надо, чтобы их сознание привыкло к идее охраны, чистоты моря. Кажется, уже дальше некуда, проблема эта все острее и острее...

Красивый корабль, оставляющий за собой грязь в море, — скандал, тем более для парусника. Так, наверное, было во все времена. Но раньше не существовало терминов: «загрязнение Мирового океана», «охрана моря...». Не было и такого количества судов в мире, подобного грузооборота, не существовало понятия «энергетическая лихорадка», и нефть не возили судами в пятьсот тысяч тонн водоизмещением... А если разбивались корабли, оставались в море обломки добротного дерева, не разливалась черная жидкость по океану... И не случайно все чаще появляются на морских путях парусники. Поговаривают и о перевозках некоторых грузов на судах с парусным приводом. А двигатели на них пусть ждут крайнего случая. Вот как на «Даре Молодежи» — мы поставим две машины по 750 лошадиных сил...

Такие суда появятся. Научные институты уже делали свои пересчеты. И они оправдываются. Это я говорю в счет будущего, к развитию парусного флота вообще.

Зигмунд достал двухлетней давности журнал, раскрыл его. На цветном развороте море было усеяно парусниками всех мастей и величин.

— Это снимали во время «Операции Парус-76», — объяснил он. — Смотрите: один прекраснее другого! Какие пропорции корпусов, мачт, да и все вместе — пропорции! Вот и ваш «Товарищ», а это «Дар Поможа».

Отложив журнал, он нашел фотографию своей яхты «Отаго».

— Назвали в честь настоящего «Отаго», которым управлял Джозеф Конрад. Разбитые останки его корабля наши моряки видели у острова Тасмания...

Постепенно пружина темы расслабилась, выпрямилась, и мы не заметили, как стали говорить о раннем снеге на побережье, о предстоящем Новом годе, о том, понравился ли мне старый Гданьск, которого я еще не видел...

Уже у дверей, прощаясь, Цецилия сказала:

— Будем ждать, когда придет время и счастливая крестная мать разобьет о борт «Дара Молодежи» бутылку шампанского!

Маленькая Анна вдруг прошептала такое, что вызвало у всех улыбку, а потом и растерянность.

— А можно, — обратилась она к отцу, — мне разбить ЭТО о твой корабль?..

Возвращались в гостиницу поздно вечером, пешком. Она располагалась в противоположном конце города, по дороге в Сопот, на самом берегу моря и называлась «Посейдон».

Шел мокрый снег.

Не первый раз за сегодняшний день, оставаясь наедине со мной, моя коллега делала свои выводы:

— Вы не видели, как стояли их лыжи?.. Три пары, очень скромных, недорогих — длинные, поменьше и совсем маленькие. А пани Ольга занимается электроникой — пока она готовила кофе, я успела с ней поговорить. И ждет мужа, когда по вечерам он уходит в свое КБ, и вяжет... Заметили свитер на пане Зигмунде?

Не доходя до гостиницы, на повороте к морю, мы остановились у той же ивы. Мокрый ветер трепал ее длинные, как волосы колдуньи, ветви. Пахло прелыми листьями.

— Вот вижу иву и почему-то думаю о Шопене, — Цецилия неслышно что-то напевала.

— Скажите мне что-нибудь еще о ваших ивах, — попросил я.

— ...Вокруг Варшавы, в Мазовше, ивы скромнее. У них не такие длинные ветви. Плоские, чистые поля, и на них ивы...

Мы снова пошли.

— Странно, вот сейчас, пока мы разглядывали иву, я будто бы слышала тему из Первого концерта Шопена. Медленную часть — «Romance». Странно, последний раз я слушала его в Ленинграде...

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Гданьск — Москва

 
# Вопрос-Ответ