Юрта для Манаса

01 марта 1979 года, 00:00

Фото автора

Утро выдалось ясное и холодное. Дующий с хребта сильный ветер гнал впереди себя клубы уличной пыли, и нечего было думать о том, чтобы поставить юрту. Но Джумамедин сказал, что часам к одиннадцати он прекратится. И правда, к половине одиннадцатого ветер притих, а вскоре и вовсе исчез, накапливая, видимо, силы для вечернего штурма гор. Так уж здесь заведено природой: утром ветер дует с гор, в сторону озера, вечером Иссык-Куль возвращает воздух горам. Ак-Терек стоит как раз на полпути этого гигантского воздушного маятника.

Ак-Терек похож на десятки других аилов горной Киргизии. Но одним отличается он — это единственное во всей республике село, где делают настоящие, как в старину, юрты. Время берет свое: люди обстраиваются кирпичными и глиняными домами, и в сегодняшнем быте киргизов юрте уже почти не осталось места, кроме как на летних горных пастбищах, где они служат чабанам. Но чабаны довольствуются самой примитивной юртой из темно-коричневого войлока. Между тем за многие века традиционное жилище кочевников-скотоводов совершенствовалось, пока не обрело идеальной формы походного переносного дома, который и сегодня поражает своей целесообразностью и художественной цельностью. Но эта юрта ушла из жизни в музейные залы...

Только там и стоять бы ей — не на зеленой траве тучного пастбища, а на скользком паркете, — если бы в 1968 году во Фрунзе не создали объединение народных художественных промыслов «Кыял». Около тысячи народных талантов объединил «Кыял», дав им возможность полностью посвятить себя традиционным ремеслам — ткачеству, вышиванию, плетению, резьбе, чеканке. А в Иссыккульской области, в Ак-Тереке, образовалась бригада умельцев, хранящих секреты изготовления классической киргизской юрты.

Бригадиром стал отец двенадцати детей Джумамедин Сукаев. В его большом беленом доме я и ночевал сегодня. Напротив, через дорогу стоит дом, принадлежащий его бригаде. Сюда приносят готовые детали юрты, здесь их подгоняют, а затем во дворике собирают для проверки. Я знаю, что сейчас там находится полный комплект только что изготовленной юрты и что скоро за ней приедут заказчики из «Кыяла». Вчера вечером, за пятой пиалой зеленого чая, бригадир согласился наконец поговорить с членами бригады о том, чтобы поставить юрту по всем правилам на несколько дней раньше срока...

Когда ветер утих, мы отправились с Джумамедином за плотником Токтосуном Исмаиловым; он живет по ту сторону быстрого шумного потока, бегущего по камням к Иссык-Кулю. Тожтосун встречает нас во дворе своего дома у верстака, на котором загибает концы длинных — больше трех метров — жердей. Рядом с ним — из кучи перемешанного с рубленой соломой овечьего помета торчат концы жердей. От огромного «ежа» идет пар.

— Они так недели две должны попариться, чтобы легко гнуться и оставаться в том положении, какое я им придам на верстаке, — поясняет Токтосун. — Побудут в зажиме несколько дней — и можно красить.

К стене дома прислонена большая охапка готовых ярко-красных жердей — каркас для очередной юрты. Мы взваливаем их на плечи и идем назад. Около дома Сукаева уже почти вся бригада в сборе. Жена Джумамедина — Джузюнкан — позвала на помощь и своих подруг.

...То, что вскоре окажется изящной юртой, сейчас выглядит для меня несколько неожиданно — огромные тюки, связки планок и жердей, свернутые трубкой массивные войлоки. Все это весит, как выяснилось, полторы тонны. Женщины привычно развязывают тесьму, которой скреплены складывающиеся решетки стен — кереге, — и начинают устанавливать их по окружности, диаметр которой метров шесть. В раздвинутом виде красные деревянные решетки слегка выгнуты наружу. Мастерицы скрепляют их шнурками — и вскоре стена высотой чуть ниже человеческого роста готова, оставлен только проем для двери. Для прочности поверху плотно укрепляется тизгич — поясок ручного ткачества в три пальца шириной.

Наступает весьма ответственный момент — установка крыши. В массивное деревянное кольцо, в специальные отверстия вставляются жерди — уук, которые держат за концы женщины. Могучий Джумамедин одной жердью вздымает эту конструкцию высоко вверх, а его помощницы быстро привязывают концы жердей к верхней части стены. Наконец обруч — тындюк — неподвижно замирает над центром юрты (отверстие в нем будет служить дымоходом), жесткость конструкции теперь обеспечена.

Это древнее, покрытое ажурной резьбой сооружение в народе принято называть Мавзолеем Манаса.

За несколько минут разворачиваем плотно свернутые рулоны циновки и прислоняем ее к внутренней стороне стен. Эта циновка — чыгдан, — сплетенная из чия, тонкого тростника, защитит от ветра, пыли и в то же время не будет препятствовать вентиляции. Вскоре занимает свое место и резная расписанная красками дверь.

Теперь самое трудоемкое — нужно взгромоздить тяжеленный войлок на крышу. Это под силу только Джумамедину. Поддев край кошмы длинной жердью, он натужно поднимает ее над головой и с третьей попытки перебрасывает край через кольцо дымохода. Свесившуюся с противоположной стороны веревку дружно ловят несколько рук, и общими усилиями белый плотный войлок натягивается на каркас. Половина крыши готова. Операция в точности повторяется: закрывают вторую половину. Войлок привязывают, перебрасывают через него несколько поясков, плотно укрепляют их, и никакой ветер не шелохнет теперь построенное жилище.

Но ветра не было. Он спрятался в горах от полуденного зноя. Ущелье внизу застлало маревом, и Иссык-Куль исчез, зато облака над ним набухли, поднялись белой шапкой. Линии ее изгибались, пока не приняли очертаний огромного всадника, конь под которым словно вырастал из гор. Уж не сам ли легендарный Манас скачет сюда, завидев нашу юрту, чтобы отдохнуть в ней после похода?

Правда, юрта еще не готова для такого гостя: ее нужно убрать коврами, циновками, домоткаными дорожками, приготовить красивую сбрую уставшему коню. Но это уже дело мастеров, живущих в других селах и городах Киргизии. Распрощавшись с бригадой Джумамедина, я отправился в путь...

Первая остановка — во Фрунзе, у Нурганеш Асановой.

На стене ее городской квартиры висит циновка с изысканным народным орнаментом — точно такие я видел в музее.

— Да, это и есть чий, — улыбается Нурганеш, — трава или тростник. Растет он в степи, и заготавливают его в сентябре. Стебли не толще соломины, а длиной до полутора метров. Сначала надо очистить стебель, отшелушить сухие листья, а потом уже из ровного, гладкого, жесткого стебля можно делать что хочешь: ашкана чий — циновку, отгораживающую в юрте кухню от помещений, где хранятся запасы пищи; эшик чий — навесные двери, а также чыгдан, сумки, шкатулки.

Мои родители были чабаны, и жили мы в юрте у Иссык-Куля — там, кстати, самые большие заросли чия. Мама выделывала из него разные вещи, я ей помогала и научилась многим премудростям. Мне это теперь очень пригодилось...

Мастерица садится за стол, берет пучок золотистых тростинок и укладывает их ровным рядком, плотно одна к другой; затем, переплетая края ниткой, скрепляет их в одну циновку. Но это только начало, самое трудное впереди. Нурганеш берет тонкую булавку и легкими уколами намечает на каждой тростинке будущий узор. За едва различимыми точками я не могу уловить орнамента, но знаю, что он уже живет, существует — и не только в воображении художницы.

Теперь циновка снова разбирается на отдельные соломины, и на каждую — от точки до точки, виток за витком — наматывается нить с таким расчетом, чтобы, соединившись между собой, тростинки образовали строгий орнамент. Когда все соломинки будут оплетены, Нурганеш возьмет деревянный брусок — примитивный станок, к которому привязаны несколько шерстяных нитей с блестящими стальными гирьками на концах, и станет плотно укладывать тростинки, прикреплять их ниткой одну к другой, перекидывая гирьку.

— Эта циновка небольшая, и я закончу ее скоро, — говорит Нурганеш. — Я назвала ее тумарга, что означает талисман... Нить можно наматывать шерстяную, а можно шелковую. Раньше, помню, красили мы нитки из овечьей шерсти натуральными красками: оранжевый и желтый цвет дает, например, корень горной смородины. Сейчас же пользуемся химическими красителями. К сожалению, большие участки чия теперь распахивают. Нужно все же сохранить хотя бы часть их. Ведь чий — материал, известный в искусстве многих народов Востока...

Теперь мой путь лежит еще дальше на запад — в Таласскую долину. Здесь живет Асыл Ибраимова — одна из лучших мастериц шырдака — знаменитого киргизского войлочного ковра.

Состригши с овец руно.
Девушки стали его катать,
Ворсинки таскали они,
Волокна ссучали они,
Войлок сбивали они —

так в киргизском эпосе «Манас» повествуется о том, как мастерицы сбивали войлок для легендарного богатыря. Сложным и трудоемким был этот процесс (кстати, он не менялся на протяжении веков). Немало дней проходило, прежде чем овечья шерсть превращалась в прочный материал — основу многих бытовых вещей и предметов народного искусства. Из него делали юрты, сумки для хранения посуды, ковры. О киргизских войлочных коврах говорят, что они просторны, как степь, и ярки, как горный луг в пору цветения тюльпанов.

Есть два вида войлочных ковров — ала кийиз и шырдак. Когда делают первый, цветной узор вкатывают в однотонную основу во время изготовления войлока. Рисунок при этом теряет четкость очертаний, становится мягким, расплывчатым.

Шырдак более ярок, его цвет и орнамент упорядочен и симметричен. Этот ковер встречается, пожалуй, чаще ала кийиза. Делают его и в наши дни методом аппликации. Войлок разных цветов укладывают в два слоя. На верхний слой наносят узор, затем по линиям рисунка разрезают этот «слоеный пирог» на кусочки, которые сшивают затем с таким расчетом, чтобы орнамент сложился из верхнего слоя, а фон — из нижнего. Шов маскируют цветным шнурком. Для прочности и тепла готовый ковер простегивают еще с одним слоем войлока. Классический вариант двухцветного шырдака — это ковер, у которого рисунок одной половины является зеркальным отражением узора другой его половины, с той лишь разницей, что орнамент и фон меняются цветами. Но наиболее красивы многоцветные шырдаки. Такой ковер требует от мастерицы безукоризненной точности, виртуозности и обостренного чувства цвета. Трафаретами обычно не пользуются, и каждый раз фантазия мастера рождает новое сочетание цветов и узоров.

Теперь отпала необходимость самим валять войлок — его делают на фабрике, причем самых разных расцветок. Старинное мастерство киргизских ковроделов также могло совсем уйти из сегодняшней жизни, не возроди его объединение «Кыял». Асыл Ибраимова из колхоза имени Чкалова в Таласской долине — одна из лучших мастериц «Кыяла».

Все комнаты в ее просторном доме устланы великолепными многоцветными шырдаками. Вот и сейчас хозяйка вместе со своей дочерью Нурипой, студенткой, приехавшей в родной дом на каникулы, заканчивает большой нарядный шырдак. Он уже почти готов, осталось только нашить по краям цветной шнурок. Асыл сноровисто работает толстой иглой. Глядя на миловидную, молодо выглядящую женщину, трудно поверить, что она мать одиннадцати детей.

Шить ковры Асыл научилась у матери, та, в свою очередь, переняла мастерство у бабушки Асыл.

— Я очень люблю создавать орнаменты, в которых звучат древние мотивы, — говорит мастерица. — Например, кайкалак — бараний рог — узор в виде завитка или спирали, или карга тырмак — когти вороны, на котором от одного основания отходят три выступа — своеобразный трилистник. К сожалению названия, да и смысл многих старинных орнаментов теперь утрачены, А в былые времена они помогали раскрыть замысел автора, его представления о мире. В них отразились и мечты о тучных отарах овец о быстроногих гривастых конях в них дымный аромат кочевий и свист охотничьей стрелы. Моя бабушка еще кое-что помнила об этом. Я очень рада, что наше рукоделие вновь стало нужным людям. Правда, старые мастера уходят, а молодежь теперь учится в школах, институтах разъезжается, как вот и мои дети. Но я верю, что маленькая Гюльсара — она сейчас ходит во второй класс — продолжит мое ремесло.

...Всего через несколько домов от Асыл, на соседней улице, живет Гюльшаир Алыбаева. Она выткет для юрты Манаса на своем домашнем самодельном станке — ормоке — узорные полосы боо. Ими по кроют пол, стены юрты, постелё Гюльшаир сидит на скамеечке в дальнем от входа углу комнаты, а из-под ее рук веером уходят натянутые, как струны, шерстяные нити. Поначалу за мельканием рук трудно уследить, и запоминается только последнее, заключительное движение: когда деревянным клинообразным клычем она прибавляет очередной слой к плотной, прочной тканой дорожке со строгим геометрическим орнаментом. Потом постепенно начинаешь различать отдельные движения мастерицы и инструментов: кюде — расширителя пряжи, адыргэ, разделяющего нити разного цвета, кюсюка, которым поднимают верхний слой нитей.

Шырдак — войлочный ковер, циновки, сплетенные из чия, тонкого тростника, — обязательные элементы украшений настоящей киргизской юрты.

...В селе Арал живет один из нескольких оставшихся в Киргизии настоящих мастеров конской сбруи, Руэбай Анышев.

Долина сужается на пути к Аралу, сжимает дорогу густыми зарослями облепихи, из которых нет-нет да выскочит на шоссе шальной фазан. Наконец заросли кончаются, и взором завладевают горы. Длинной цепочкой спускаются с верхних пастбищ, ступая след в след, сотни лошадей. Чуть в стороне чеканной поступью вышагивает под табунщиком красавец гнедой. Неподвижный лик аксакала, изрезанный глубокими морщинами, проплывает мимо. Если проследить за его взглядом, то упрешься в каменную твердь горы и ни за что не отгадаешь, куда сейчас улетели мысли старого киргиза. А может быть, они витают где-то недалеко от ведомого им табуна, ведь зачарованный взгляд его не мешает руке мерно поводить камчой...

И какой камчой! Даже издали видно, что над плетью этой трудились искусные руки — тугая тонкая коса из тончайших кожаных полос. Лука седла тускло блестит черненой серебряной насечкой.

— Узнаю работу Рузбая, — говорит мне мой спутник Турусбек Алымбеков — бригадир «Кыяла» по Таласскому району.

Во дворе дома Рузбая Анышева развешаны по забору, разложены на столе и досках уздечки, подхвостники, подпруги, нагрудники, стремена, камчи, подвески, кисти. Венчает весь этот набор новенькое седло из глянцевой, лоснящейся кожи и серебрящегося металла. Вооружившись маленьким молоточком и набором стамесок, штампов, мастер украшает орнаментом металлические пластинки, крупную бляху нагрудника, стремена. Ромбики, солярные знаки, крестики, звездочки впечатываются его молоточком в блестящую поверхность металла.

Я спрашиваю мастера о камче. Да, это его, Рузбая, работа.

— Я плету ее из восьми полос, а мой отец, когда я был еще совсем маленьким, умудрился сплести еще более красивую — словно чешуя змеи — всего из двух! Как он это делал, не знаю, так и не могу раскрыть его секрет.

Рузбай взял со стола восемь тонких, узких желтых кожаных шнурков и, зажав перекрестье их двумя пальцами, начал вязать первый узел. Скоро будет готова новая камча для Манаса, значит, пора в обратный путь — к Иссык-Кулю, в аил Ак-Терек, туда, где сейчас одна из дочерей Джумамедина Сукаева открывает двери прекрасной юрты и где уже, должно быть, слышится мощный гул копыт Манасова скакуна.

Эта юрта — дом для желанных гостей — встанет на тучных пастбищах одного из колхозов Киргизии.

Александр Миловский

Просмотров: 7147