Взрывы не смолкают

01 марта 1979 года, 00:00

Взрывы не смолкают

В ту холодную и дождливую мартовскую ночь я стоял у окна в номере гостиницы небольшого сирийского городка Табка, расположенного на правом берегу Евфрата. Накануне я приехал сюда на открытие плотины, построенной совместными усилиями сирийских рабочих и советских специалистов. До торжественного пуска оставались считанные часы, но увидеть празднество, увы, мне не пришлось. Утром на следующий день по радио сообщили о вторжении израильских войск на юге Ливана, и я устремился в Бейрут.

Дорогой страданий

Отправиться из ливанской столицы на юг, в район военных действий, сразу не удалось: прежде следовало аккредитоваться в министерстве информации, затем выяснить в руководстве Палестинского движения сопротивления, куда можно поехать. Эти хлопоты заняли двое суток. Лишь на четвертый день войны мы вместе с корреспондентом АПН Аркадием Булычевым покинули Бейрут.

Большой уверенности в том, что удастся добраться до расположенного в ста километрах города Тира, у нас не было: радио передавало тревожные вести. После того как в ночь с 14 на 15 марта израильские войска численностью до 30 тысяч человек при поддержке тяжелой артиллерии, танков и авиации пересекли ливанскую границу, протянувшуюся на несколько десятков километров от Средиземного моря до горы Хермон, они уже продвинулись вглубь на 5— 10 километров. Тель-Авив не скрывал целей новой операции, получившей кодовое наименование «Камень мудрости»; покончить с присутствием палестинцев на ливанской земле, а на захваченных территориях создать так называемый «пояс безопасности». По всему фронту, включая и подступы к Тиру, продолжались ожесточенные бои, и мы не были уверены, что контрольные посты пропустят нас дальше Сайды. Однако все же решили попытаться.

Первые следы войны увидели всего в нескольких километрах от центра Бейрута. Здесь, по соседству с международным аэропортом, расположен поселок Узаи: застроенные одно-двухэтажными домами узенькие улочки, несколько мечетей, христианская церковь, ряды невзрачных торговых лавок. Но сейчас там, где еще недавно кипела жизнь, — груды камней, щебня, обломки мебели, остатки домашней утвари.

Останавливаем машину у развалин дома, в которых копается покрытый с ног до головы коркой пыли пожилой араб. Рядом сиротливо застыл такой же пыльный, старенький «мерседес». Подходим, здороваемся, спрашиваем, не можем ли мы чем-нибудь помочь.

Хусейн Сальм, как зовут мужчину, смотрит на нас потухшими глазами и горестно качает головой: кто может помочь, если на этом месте стоял его дом, которого теперь нет?

— Израильские «фантомы» налетели во второй половине дня 15 марта, — рассказывает он. — Я как раз возвращался с женой и детьми на машине из Бейрута. Самолеты сделали пять заходов. Сами видите, пилоты «работали на совесть»... Потом тель-авивское радио утверждало, что, дескать, в Узаи находились тренировочные базы палестинцев. Ничего подобного здесь никогда не было. Израильтяне специально бомбят населенные пункты, чтобы настроить нас, ливанцев, против палестинцев. Только все равно у них ничего не выйдет. Палестинцы — наши братья... — Хусейн Сальм хочет еще что-то сказать, но потом машет рукой и опять начинает копаться в развалинах своего жилища.

Дорога пустынна. Время от времени приходится притормаживать у контрольно-пропускных пунктов. Кое-где виднеются настороженно уставившиеся в небо тонкие стволы зениток, пулеметные гнезда.

За Дамуром, небольшим городком в двадцати километрах от Бейрута, — 15 марта он также подвергся безжалостной бомбежке — начинают встречаться беженцы с юга. Они едут в переполненных автобусах и грузовиках, просто на тележках, запряженных осликами. ...Ахмед Салех сидел на обочине, прислонившись спиной к нагруженной домашним скарбом тележке. Рядом жена с грудным ребенком на руках. Неподалеку играли его остальные семеро детей.

Бойцы подразделения Палестинского движения сопротивления на передовой позиции.

— Мы жили в деревне Дейр-Мимас, — начал он свой рассказ. — Там я родился и вырос, встретил свою жену Фатиму. Там же у нас появился первый ребенок. Мы обрабатывали землю, растили детей. В то утро нас разбудили выстрелы: в Дейр-Мимас ворвались израильские солдаты. Пока их танки ползали по полям, уничтожая посевы, солдаты рассыпались по улицам, стали бить в домах стекла. Потом, пообещав сровнять с землей нашу деревню, скрылись. Вскоре начался артиллерийский обстрел. Все смешалось: небо и земля. Одни лишь огненные вспышки, грохот да черные фонтаны. Все бросились бежать, ища хоть какое-нибудь укрытие. Не думаю, что мы смогли бы уцелеть, если бы взрывная волна не швырнула нас в дымящуюся воронку. А вот у соседа сына и дочь наповал иссекло осколками... — Он замолчал, посмотрел на своих детей и добавил: — В то утро погибло много людей. Некоторых, как и моего брата, похоронили развалины собственного дома... Где теперь найдем пристанище, не знаю. Главное, чтобы детям еще раз не пришлось пережить весь этот ужас...

Ахмед поднялся, отряхнул старенький выцветший пиджак, поправил на голове куфию и позвал детей. Двух маленьких он посадил на тележку, проверил, крепко ли привязаны вещи, и вся семья медленно тронулась в путь.

Чем дальше ехали мы в сторону Тира, тем больше было на дороге беженцев, которых израильские захватчики изгнали с родных мест, не позволив взять ничего. Они медленно брели вдоль шоссе, неся на руках или плечах малышей. Я вглядывался в усталые, измученные лица, пытаясь представить всю тяжесть выпавших на их долю страданий.

У въезда в Сайду расположился лагерь для беженцев. Около двухсот темно-зеленых палаток были натянуты среди сосновой рощи на берегу моря. Еще пятьсот точно таких же временных пристанищ было установлено на городском стадионе. В центре лагеря палатка под белым флагом с красным крестом. К ней вилась огромная очередь, в основном женщины с детьми. Они провели несколько ночей под открытым небом. Ребята простужены, температурят. Есть и тяжелобольные. Неподалеку дымилась походная кухня. Рядом выдавали лепешки. Тут же стояли бочки с питьевой водой.

Али Хасана, заместителя администратора лагеря, мы нашли в маленьком брезентовом закутке, где он совещался с врачами из ливанского Красного Креста — Хода Ханани и Абида Кусом.

— В нашем лагере, — говорит Али Хасан, — уже размещено около полутора тысяч человек. Почти семьдесят процентов — дети. А беженцы все прибывают. Семьи нужно обеспечить палатками, матрацами, одеялами. Надо организовать питание. А людей в моем распоряжении мало. Три врача, санитар и еще несколько добровольных помощников. Главная проблема в том, что многие беженцы, спасаясь от израильских захватчиков, не смогли ничего захватить из домашнего имущества. Но разве можно упрекать их за это? Им надо помочь.

...Эта женщина — Хадиджа Мураб — сидела у входа в административную палатку. На вид ей было около пятидесяти. В одной руке она сжимала желтый целлофановый пакет, в другой держала пестрый носовой платок, который все время подносила к глазам; Рядом худенькие дети с осунувшимися мордашками, на которые настороженно поблескивали чей ные глазенки. Четыре мальчика и три девочки.

— Откуда вы?

— Из деревни Ханин, — ответила Хадиджа Мураб и, вытирая платком слезы, рассказала о том, что произошло в ее селении: — Ночью в нашу деревню ворвались израильские солдаты. Вламывались в дома, все переворачивали вверх дном. Кричали: «Где оружие?!» Моего мужа Хусейна, меня и детей полураздетыми выгнали на улицу. Потом поставили к стене дома и стали стрелять из автомата поверх голов. Муж бросился к офицеру, но один из солдат ударил его по голове прикладом. Хусейн упал. Солдаты били мужа ногами, дети плакали. С земли он больше не поднялся. Солдаты избили старосту деревни и изнасиловали нескольких наших девушек. Когда трое парней попытались помешать этому, их застрелили. В этой суматохе я потеряла старшую дочь.

Хадиджа надолго замолчала. Потом, подняв желтый пакет, в котором лежали документы и письма, сказала:

— Это все, что я успела взять.

Она тяжело поднялась и, по-старушечьи сгорбившись, побрела к своей палатке...

По ту сторону литани

До Тира еще километров сорок. Мы едва тащимся в клубах пыли. Навстречу непрерывный поток машин с беженцами. На мосту через реку Литани патруль. Командир группы Биляль Шаркави долго разглядывал документы, потом сказал:

— Все в порядке, можете ехать. Но будьте осторожны: израильтяне в нескольких километрах от Тира. Город обстреливают. Посматривайте в сторону моря. Израильские самолеты обычно появляются оттуда. Для развлечения охотятся даже за отдельными автомашинами...

Едем дальше. Удивительно тихо, и даже не верится, что с мирного синего неба в любой момент может обрушиться смерть.

Но словно для того, чтобы напомнить об этом, откуда-то издалека доносятся глухие звуки взрывов.

Улицы Тира пустынны. На тротуарах битый кирпич, раздавленные фрукты, мусор. Тормозим перед красным светом светофора. Он зловеще замер. Наконец, сообразив, что его забыли выключить, пересекаем перекресток и направляемся к порту. По пути ни единого человека.

— Почти все жители покинули город, — объяснил нам пожилой араб в черном бурнусе, с четками в руках, по имени Абдель Карим Джомаа, который, словно часовой, одиноко стоял у портовых ворот. — Израильские войска совсем рядом. Кто знает, может

быть, завтра они будут здесь. Конечно же, люди боятся. Знают, что творят израильтяне на нашей земле. Вот посмотрите, что осталось после недавней бомбежки, — показал он на груды камней и огромные воронки на месте бывшего порта. — Израильские бомбардировщики налетели сюда в тот же час, когда началась бомбежка Узаи. Вон там, на втором этаже, было кафе. Во время налета в нем оказалось несколько десятков посетителей. Все погибли. Видите желтые камни в море? — продолжал Абдель Карим Джомаа. — В ночь с 14 на 15 марта туда подошли израильские катера и начали в упор расстреливать уцелевшие после бомбежки здания и стоявшие в порту рыбачьи баркасы. Ради чего? Да просто чтобы запугать нас...

Из порта мы едем в штаб обороны города. Изрядно поплутав по безлюдным улицам, руководствуясь указаниями изредка встречавшихся патрулей, наконец обнаруживаем его на самой окраине Тира, в здании молодежного клуба. Здесь мы и застали представителя Демократического фронта освобождения Палестины Тауфика Таляля, поджарого, подвижного мужчину лет тридцати, с усталым и давно не бритым лицом. На плече у него висел автомат, на поясе — пистолет и гранаты.

— С первых дней агрессии, — начинает знакомить нас с обстановкой Таляль, — израильтяне варварски обстреливали Тир с суши и моря, бомбили его с воздуха. Они рассчитывали деморализовать и обескровить подразделения ливанских Национально-патриотических сил и отрядов Палестинского движения сопротивления, а затем ворваться в город. Однако их планы провалились.

Тауфик Таляль подходит к карте и показывает расположение позиций противника и защитников Тира.

— Бои тяжелые, противник использует авиацию и танки, — говорит он. — Вчера, например, израильские катера попытались приблизиться к городу, чтобы высадить десант, но наша артиллерия отогнала их. Наиболее опасный участок сейчас — восточный: позиции израильтян в двух километрах. На юге их части подошли к лагерю палестинских беженцев Рашадия. И хотя обстановка напряженная, мы готовы к длительной обороне. Оружие у нас есть, люди тоже. Ну а смелости нашим бойцам не занимать...

Пересев в «джип» Тауфика Таляля, мы отправились в Рашадию. Мне давно хотелось побывать в этом лагере палестинских беженцев. И вот почему. Несколько месяцев назад я летел по заданию редакции из Бейрута в Багдад и в самолете познакомился с двумя братьями-палестинцами. Двадцатилетний Гамаль уже два года работал автомехаником в иракской столице, а младший, шестнадцатилетний Самир, надеялся поступить учеником в тот же гараж. Они родились и выросли в Рашадии, закончили школу.

В сплошные развалины превращены израильскими агрессорами многие населенные пункты на юге Ливана.

— Там, — говорил мне в багдадском аэропорту Гамаль. — остались наши отец и мать, младшие братья и сестры. Самый старший, Абдель — федаин. Доведется побывать в наших краях, зайдите к ним и передайте от нас привет. Они будут рады...

С волнением я ехал к Рашадии. Найду ли там родственников моих знакомых братьев-палестинцев? Живы ли они?

Рядом со мной в «джипе» сидели бойцы Рифаат Насер и Абу Самир. Я попросил их рассказать о том, где и как они встретили начало войны.

— Наше подразделение находилось в Бинт-Джебейле, — сказал Рифаат Насер. — Мы знали, что израильские войска готовятся к нападению. И вот в ночь с 14 на 15 марта ударила артиллерия противника. Над нашими позициями появились «фантомы». Вскоре пошли в атаку танки и пехота. В первом же бою мы подбили три танка.

— Тот факт, что израильтяне за три дня боев смогли продвинуться лишь на несколько километров, говорит о многом, — добавил Абу Самир. — Блицкриг не удался.

— Поскольку пехота противника топталась на месте, — продолжал Рифаат Насер, — израильское командование решило подавить наше сопротивление с помощью артиллерии и авиации. Бомбардировки иногда длились по десять часов, после чего в наступление пыталась идти пехота. Но мы тоже атаковали, устраивали засады, совершали ночные вылазки...

В Рашадию мы въехали под грохот канонады, снаряды рвались всего в какой-нибудь сотне метров от лагеря. Раньше в нем жило двенадцать тысяч палестинских беженцев. Сейчас осталось четыре семьи. Не сумев с ходу захватить лагерь, израильтяне подвергли его трехчасовой варварской бомбардировке, почти целиком сровняв с землей. У стены чудом уцелевшего дома стоял детский велосипед, и мне вдруг показалось, что сейчас распахнется дверь и выбежит, весело смеясь, его маленький хозяин. В следую щую секунду это видение исчезло: я разглядел, что руль у велосипеда срезан осколком. Да и сам вид сплошных развалин был настолько гнетущим, что просто не верилось, что здесь когда-то играли дети.

За углом дома, на крыше которого кучкой сидели нахохлившиеся голуби, мы столкнулись со стариком, тяжело опиравшимся на самодельную палку. Это был 80-летний Сайд Махмуд, старейший житель Рашадии.

— Почему я не уехал? — переспросил он. — Один я на этом свете. Куда ехать? Родина моя захвачена израильтянами, здесь я состарился, здесь и умру. К бомбежкам привык, оккупантов не боюсь.

Я спросил его, не знал ли он семью Гамаля и Самира.

— Как не знал, — улыбнулся старик. — Их дети выросли на моих глазах... Старший, Абдель, недавно погиб. Отец и мать с младшими детьми уехали в другое место. Месяц назад вернулись Гамаль и Самир. Сейчас они где-то воюют...

Вот и окраина лагеря. Отсюда до израильских позиций около километра.

— Видите те белые домики с красными крышами? — показал рукой Тауфик Таляль. — Там израильтяне. Поэтому приходится быть предельно осторожными: здесь все просматривается и простреливается.

Нас обступили бойцы, среди которых было несколько подростков лет по четырнадцать-лятнадцать. «Не захотели покидать свою Рашадию. Теперь воюют наравне со взрослыми», — сказал кто-то из бойцов, заметив мой изумленный взгляд. Потом мы снова услышали рассказы о том, как Израиль напал на южные районы Ливана, топчет чужую землю, сгоняет жителей с насиженных мест. Я смотрел на этих парней, видевших и горе и смерть, вглядывался в их уставшие, с ввалившимися щеками лица. Они знают, за что воюют, за что, если придется, отдадут жизнь. Бойцы вспоминали погибших товарищей, называли имена, и лица их становились суровее...

Горький вкус войны

Во второй половине дня мы покинули Рашадию и вернулись в Тир. В штабе обороны города нам предложили поехать на другой участок фронта — в Набатию, расположенную в пятнадцати километрах от израильской границы.

— Посмотрите, что там происходит, — сказал Тауфик Таляль и, смущенно улыбнувшись, добавил: — А заодно подвезете туда моего друга Абу Сулеймана. Он тоже из нашей организации.

...Лента шоссе вьется среди зеленых холмов. По обеим сторонам дороги раскинулись небольшие деревушки. Одни спрятались в низинах, укрывшись в тени деревьев, другие забрались на вершины холмов, открытые всем ветрам и лучам палящего солнца. Война нарушила размеренную деревенскую жизнь, и крестьяне покинули свои дома, бросив то, что создавалось годами. Сейчас здесь пусто. Лишь собаки, потерявшие во время военной суматохи хозяев, одиноко бродили от дома к Дому.

— Раньше вдоль дороги, — рассказал нам Абу Сулейман, — стояли крестьяне с корзинами свежих фруктов. Земля здесь щедрая. Теперь все приходит в запустение. В деревнях остались лишь старики. Много горя принесла война. Погибло и ранено около двух тысяч человек, число беженцев достигло двухсот тысяч. А сколько разрушено, сколько несобранных урожаев...

Мы видели по дороге в Тир и Рашадию огромные плантации цитрусовых, цветущие, наполненные пьянящим ароматом сады. Ветки деревьев гнулись к земле под тяжестью лимонов и апельсинов. Но убирать урожай некому.

У въезда в Набатию нас остановил патруль. Обычная проверка документов. Абу Сулейман уточнил, где размещается штаб, и мы поехали дальше. Я был здесь несколько месяцев назад. Раньше шумный и многолюдный, город встретил нас скорбным молчанием пустынных улиц, наглухо закрытыми ставнями, замками на дверях, настороженными взглядами редких прохожих. На многих домах, словно бинты на раненых, белеют объявления: «Продается, звонить по телефону...» Но покупателей и продавцов нет: из тридцатитысячного населения в городе осталось не больше пятисот жителей.

Абу Салима — командира взвода батальона имени Салах эд-Дина — мы разыскали на окраине города. Здесь когда-то был лагерь палестинских беженцев. Израильские агрессоры разрушили его еще в 1974 году. Тогда же большая часть беженцев перебралась в другие лагеря. А три дня назад снова налетели бомбардировщики.

— Они появились из-за той горы, — показывает Абу Салим. — Было около пяти часов утра. Наши зенитчики не подпустили их к городу. Тогда израильские летчики сбросили груз на бывший лагерь, а по радио позднее хвастались, что «сровняли с землей укрепленный район».

Вместе с Абу Салимом и двумя бойцами отправляемся на передовые позиции, в деревню Кфар-Тибнит. Продвигаться приходится короткими перебежками, низко пригнувшись к земле. Еще и сейчас видишь фруктовые деревья, ухоженные огороды. И рядом — выжженные глазницы окон. Стены уцелевших домов напоминали лицо человека, переболевшего оспой. Раны везде: на земле, на домах, даже на деревьях. Деревню бомбили с воздуха, расстреливали из пушек, крупнокалиберных пулеметов. И вот ее не стало.

Наблюдательный пункт на втором этаже полуразрушенного дома. Командир взвода Самир Мухтар знакомит нас с бойцами. В целях безопасности они называют вымышленные имена. Настоящее имя федаина становится известным лишь после его гибели. Многим бойцам еще нет восемнадцати, но за их плечами десятки сражений и боевых операций.

— Наше подразделение, — рассказал нам Самир Мухтар, — находилось в деревне Ат-Тайбе. Там мы и встретили врага. В ночь с 14 на 15 марта израильтяне высадили десант. Мы отбросили агрессоров. На рассвете принялись за дело авиация и артиллерия. Потом на нас пошли танки...

Я слушал рассказ командира взвода и пытался представить этих смертельно уставших, познавших горечь войны парней в бою, когда они мужественно отражали атаки противника. В это время по дороге в Бейрут я слышал по радио выступление израильского министра обороны Вейцмана, похвалявшегося выйти к Литани за 48 часов. Защитники Ат-Тайбе спутали планы захватчиков, которым пришлось дорого заплатить за то, чтобы за четыре дня боев продвинуться лишь на 20 километров.

— Враг имел большое преимущество в технике, — вступил в разговор другой командир взвода, Абу Тарик. — Поэтому вскоре мы были вынуждены отойти в деревню Кантара. Израильтяне несколько часов подряд обстреливали наши позиции из тяжелых орудий, бросали против нас авиацию. И только потом пускали пехоту и танки. Но мы держались. Мы не забудем командира нашего батальона Файеза Абу Хамида. В самые критические моменты он появлялся на наиболее трудных участках, был несколько раз ранен. Когда он отдал приказ отступить, то сам с пятью бойцами остался прикрывать наш отход.

Они погибли...

Абу Тарик замолчал. Молчали и бойцы. Кто знает, что будет с ними завтра или даже сегодня ночью. Потом мы еще долго слушали их рассказы о прошедших боях. О пережитом бойцы говорили просто. Здесь, на юге, Израиль вот уже несколько лет фактически вел необъявленную войну. Теперь войска агрессора на некоторых участках вышли к Литани.

— Израиль захватил многие ливанские деревни, окапывается на берегах Литани, — сказал один из бойцов. — Но это досталось ему дорогой ценой...

Мы пожали друг другу руки и простились. Также перебежками вернулись к нашей машине. На Набатию опустились сумерки.

Проезжая городской площадью, мы услышали заунывное пение муэдзина, призывающего правоверных на молитву. Но молиться некому. Кругом война.

* * *

Через несколько дней я покинул Ливан. Прошел уже целый год, но всякий раз, открывая свежие газеты, я ищу сообщения из Ливана. В последние месяцы они все тревожнее. Оккупанты продолжают топтать ливанскую землю, тысячи беженцев с юга живут в палаточных лагерях, мечтая вернуться к родным очагам. Неспокойно и в самой столице Ливана — Бейруте. Еще не стерлись в памяти ужасы недавней гражданской войны, длившейся девятнадцать месяцев и унесшей десятки, тысяч жизней, а над страной снова сгущаются тучи. Нет, не хочется думать, что опять разразится гроза и на теле израненной земли появятся новые раны...

Бейрут — Тир — Набатия

К. Капитонов. Соб. корр. «Труда» — специально для «Вокруг света»

Просмотров: 4720